Ты наконец-то видишь меня?..

Пойти куда бы то ни было для Ивана проблемой не было никогда. Прошло много лет с тех пор, как он договорился с опекуном о свободе и ни разу не нарушил выставленное условие: не совершать ничего, что может испортить репутацию семьи. Они назывались семьей, хотя и не были ею как таковой. Иван никогда не интересовался, но догадывался, что у опекуна к нему те же чувства, что и у Ивана к нему. Самый обыкновенный деловой интерес. Не было нужды отпрашиваться, так что, он прошел мимо толпы пришельцев, под конец превративших заседание в приятный вечер, и подумал, как же просто быть податливым и исправно выполнять просьбы. Просьбы, не приказы. До приказов никогда не доходило. Он и представить себе не мог, чтобы его пришлось заставлять что-то делать. Хотя, скорее всего роль играло то, что от него никогда не требовалось чего-то большего, чем быть послушным и прилежным. Вот и все. Он зашел в приоткрытую комнату и каменная стена его непричастности обрушилась. Пока неподалеку слышалось веселье, Иван наблюдал, как по щекам Тилла, спящего из-за очередной порции успокоительных, текут слезы. Одна за другой. Сделав пару-тройку шагов, он присел перед неподвижным юношей и, не сумев сдержать порыва, сцеловал с холодных щек капельки влаги. Проведя маленькой пластинкой по механизму, Иван отстегнул прибор, прикрывающий рот Тилла, и пожелал, чтобы тот заговорил. Чтобы Тилл обрушил на него все, что накопилось в его душе и нашло выход в слезах. Чтобы передал всю свою боль Ивану через самые извращенные оскорбления. Все это мелочи. Иван переживет. Но Тилл молчал. Сейчас, как и сотни раз до этого, снимая с него ошейник, Иван думал, как же тяжело быть самим собой, стремиться к чему-то. Сам он понятия не имел, что из себя представляет, не смел мечтать и, видит небо, как сильно восхищался Тиллом за его дух. Как же он им восхищался... И как же было больно на него смотреть. Прильнув лбом к его лбу, Иван приобнял худые плечи и попытался отдать ему все: свои жизненные силы, стойкость, какую только имел сам. Тепло и любовь. Когда-то давно, еще в детстве, он вычитал о том, что такое поддержка и как раньше в семьях было принято ее дарить. Тогда же, будучи маленьким, он представлял нежные материнские руки и слова, которые заставляют поверить в себя, в свою значимость и индивидуальность. Он пытался провернуть это с Тиллом, но тот не слышал, и как сквозь смотрел. Как будто прямо за Иваном стояла та, по кому он так терзался. Что бы Иван ни делал, ему никогда не удавалось перевести взор Тилла на себя. Ни разу. Он поднял руку и замер, но через пару секунд все-таки разрешил себе отодвинуть пряди светлых волос, чтобы взглянуть на ресницы прикрытых глаз. Люди давно потеряли веру в Бога, но Иван помолится. По-настоящему, в первый и последний раз. Не за себя. За того, кто слишком живой, чтобы позволить ему сломаться и проиграть. * * * — Работаешь? Иван окинул взглядом мастерскую. Разбросанные по полу листы исписанной бумаги и тетради с нотным станом перекликались с воспоминаниями из прошлого, но гнетущая атмосфера темных стен выбивала все схожести. Тилл впитал в себя всю тоску этого помещения. Или помещение пропиталось скорбью Тилла? Обычно весь творческий процесс подразумевал хаотичные движения, звуки перечеркивания непонравившихся записей и позы мыслителя, недоступные простому смертному. Но сейчас Тилл сидел в абсолютной тишине с настолько ровной осанкой, что казалось, если он расслабится хоть на секунду — не выдержит и упадет. — Я не знаю, о чем писать в твоем куплете, — последних слов было почти не разобрать. Не повернувшись, Тилл махнул рукой в сторону отдельно лежавшей стопки бумаги и Иван потянулся к ней. Сверху — готовый вариант партии Тилла, всё остальное — черновики второго куплета, в которых точно также, как и в первом, просачивалась любовь к Мизи. Пролистав несколько вариантов, и ни один до конца не дочитав, Иван поник. Он не знал, как помочь Тиллу пережить потерю, да и не понимал, как справиться с этим самому. Все больше ощущалась тяжесть бессилия. Взяв только первый листок, Иван обошел стол и попытался заглянуть Тиллу в глаза, но тот вперил взор в стол, поддерживая голову рукой. Вид у него был такой, словно он не спал несколько ночей. Возможно так и было. — Возьму твой текст, как пример и напишу сам. — Ты умеешь писать? — в ровном и тихом голосе прозвучали нотки заинтересованности. Иван ухватился за них. "Нет". — Да. В ту ночь он впервые написал стихи для песни. Юркнул наружу и вцепился в звездное небо, как в свой последний шанс. Но оно больше не казалось ему проводником в будущее. Он видел лишь маленькую версию себя. Небо транслировало ему прошлое. Оно прощалось. Он старался передать в своих стихах все, что чувствовал и о чем думал. Все, о чем мог бы мечтать, если бы научился, если бы ему хватило смелости противостоять. Ему казалось забавным, глядя на столь завораживающее небо, писать про то, что его все больше тянет к земле. Вот только, когда забавно — не льют слез. * * * Свет прожекторов упал на Тилла и он запел. Тихо и осторожно, раскрываясь только ближе к припеву. Иван каждой клеточкой своего тела осязал вибрации его голоса, улавливал их скрытый смысл. Он как никто другой понимал, что каждый из них вложил в эту песню. Отчаяние? Боль? Осознание. Все, что было до того, как каждый сделал вдох перед первой нотой — останется там, где они готовились к выходу. Никто не вернется со сцены прежним. Один останется там насовсем. И Иван уже знает исход этого раунда. Осталась завершающая часть песни — дуэт. Голос Тилла дрогнул. Иван и не думал мучать его еще больше. Не волнуясь о том, как отреагирует опекун, как он сам будет выглядеть со стороны, Иван сделал то, чего не позволял себе вплоть до этого момента. Он воспротивился. Он пошел наперекор всем правилам и внутренним установкам. Он позволил себе услышать свои собственные желания и прильнул губами к губам Тилла. К губам кумира. К тому, от кого, хоть и на этот краткий миг, он смог научиться желать и действовать. "Спасибо. Спасибо, что был тем, благодаря кому я научился чувствовать". Сжав ладони вокруг хрупкой шеи, Иван вглядывался в зеленые глаза. Вспышки боли ударяли по сознанию, но беспокоило другое: Тилл все также не видел его. Вспомнив собственные слова, адресованные Суа, Иван подумал, что может это и к лучшему. Значит, Тилл сможет принять эту жертву со спокойной душой. Разве это не то, чего бы пожелал для него Иван? Да. Но болеть в груди не переставало. Кровавая капля соскользнула с подбородка и ударилась о мокрый пол. Иван наконец опустил руки. Сознание покидало его и он не сопротивлялся. Вспышки света и дождь рябили в глазах. Остатки сил были направлены на то, чтобы поднять веки и посмотреть на Тилла. Чего он точно не ожидал — это поймать его испуганный взгляд. "Так значит, ты наконец-то видишь меня?". Как бы эта мысль не льстила Ивану, ему не хотелось становиться для Тилла горьким воспоминанием. Уголки его губ приподнялись в попытке улыбнуться. Последнее о чем он понадеялся, что получилось подбадривающе, а не печально.