Ты наконец-то видишь меня?..

В ночь перед последним раундом Тилл рыдал. Раньше он ни за что бы не позволил себе так просто уткнуться в кусок ткани, который организаторы проекта называли "одеялом", чтобы выплеснуть все то, что накопилось. Он бы ненавидел себя. В этот же раз он решил, что пал в своих глазах настолько, насколько было возможно. О какой гордости могла идти речь, когда он все потерял? На какую надежду можно было полагаться, когда он больше не доверял себе? Прикусив край наволочки, Тилл сдавленно зарычал. Если бы кто-то видел его тогда, можно было бы подумать, что это не участник вокального проекта, а дикое животное, сидевшее в клетке. Сломленное и брошенное. Свернувшееся калачиком, в надежде, что завтрашний день не наступит. Но он наступил. А с ним появилась и опустошенность. Тилл подумал, что ослеп, когда яркий свет спальных отсеков прорезал мокрые глаза. Зло смахнув остатки слез, он шмыгнул носом и покинул постель. На душ и завтрак было отведено так мало времени, что к Тиллу понемногу возвращалась раздраженность. Это мог быть его последний день, а он и не помнит вкуса пищи, которую проглотил практически сразу, как ее принесли. Но это можно было перетерпеть, в отличии от подготовки к выступлению. Роботы крутили его из стороны в сторону так, как им вздумается и Тилл не удержался от неприличного жеста в сторону одного из них, за что получил предупреждающий красный сигнал и притих. Втолкнув его в комнату под сценой, ассистенты ретировались и перед Тиллом предстал стол, разделяющий помещение. По другую сторону от него стоял Лука. Потянувшись к скрипке, он приставил ее к плечу и дружески подмигнул. Тилл демонстративно отвел взгляд. Он провел рукой по лежащей перед ним электрогитаре, перекинул ремень через себя и достал медиатор. Мужчина напротив ничего не сказал, лишь тихонько хмыкнул. Он развернулся и встал на платформу, которая совсем скоро должна была поднять соперников на сцену. Тилл последовал его примеру. Перебирая хорошо знакомые аккорды, он настраивался на выступление. Стараясь забыть о том, как терзался ночью, он глубоко вздохнул. Уголки губ Луки слегка проподнялись, едва он расслышал: — Погнали... Черта с два он проиграет! Тилл мог поклясться, это будет его лучшее шоу. *** Все тело горело, то ли от духоты, то ли от адреналина, разгоняющегося по крови. Кончики пальцев пылали от только что сыгранного гитарного соло и Тилл посмотрел на свою ладонь через свет прожекторов. Страх сжал грудную клетку, но он старался не обращать на него внимания. Обещание выложиться на полную, данное самому себе, отпечаталось на подкорке сознания и Тилл выполнит его во что бы то не стало. Животный ужас подкрался незаметно. Он резко поднялся от груди и Тилл не сразу понял, что чьи-то холодные пальцы скользнули по шее и губам. Он не успел отогнать воспоминания о потемневшем рассудке, о сухих и настойчивых губах на своих, и отшатнулся. Улыбка Луки говорила за него — он был доволен результатом своей работы. Для Тилла это значило кануть в пропасть. Смерть Ивана, мысли о которой он прогонял длительное время, накрыли Тилла с головой и на этом не прекратились. Он не видел зрителей и лукавого взгляда соперника, перед глазами сияли звезды. Звезды и силуэт, протягивающий ему руку. Послышались мурлыкающие интонации его голоса и Тилл — тот Тилл, из воспоминаний — разозлился на самого себя и бросился бежать. Обратно. Туда, где спокойно. Туда, где за болью побоев он отыскал любовь к Мизи. Любовь, которая была правильной, не отравляющей. Которая не гарантировала взаимность, но и не забрасывала в бесконечное терзание непроглядной черноты. Он упал на колени и рука сама потянулась к губам. Он чувствовал, что не может не поддаться желанию окунуться в эту пучину снова. Он знал, что это убьет его. Над ним появилась тень и его подбородок взмыл вверх. Смотря перед собой, Тилл видел его. Где-то там, за чертами Луки затаились чёрные как смоль глаза. Губы юноши растянулись в улыбке, демонстрируя неровный клык. Тилл так часто его видел, что даже не помнил, где и когда. Когда Иван надоедливо нависал над ним, чтобы привлечь внимание, или когда снимал ошейник после побоев, думая, что Тилл не замечает? Оказывается, он все время был рядом. Вымученно улыбнувшись, Тилл хотел было сказать "спасибо" и позволить тьме забрать его, но луч света привлек его внимание. Это была она. Мизи. Подскочив на ноги, и тут же пошатнувшись, Тилл продолжил петь. Второе дыхание открылось молниеносно и он снова стал хвататься за жизнь, когда понял, что это не галлюцинация. Это Мизи. Единственное, что держало его здесь. Он не мог упасть лицом в грязь перед ней, не мог не коснуться, чтобы убедиться, что она жива. Ее глаза сверкали и Тилл видел в этих искрах надежду, про которую уже успел позабыть. Уже совсем близко, совсем чуть-чуть и он... Раздался щелчок. Тилл прочитал ужас на лице Мизи и споткнулся. Страх, сидевший в горле, впился острыми когтями в кожу и разорвал гортань. Или это был ошейник? Ослепленный своей надеждой, Тилл не мог поверить, что это конец. Он проиграл. Проиграл, но практически сразу вписал себя в список победителей. Правда, не совсем тех, кого шумно поддерживали зрители. Он лежал на коленях Мизи и видел каждую ее слезинку, мог коснуться ее руки своей, дрожащей. Он получал то, о чем даже мечтать не мог. И, припомнив, как уходил Иван, Тилл почувствовал укол стыда. Он не заслужил такого безразличия в свои последние мгновения... От радостных аплодисментов победителю в ушах пульсировало. Вздохнуть не получалось и Тилл обречённо подумал о том, что больше никогда не запоет. Больше не посвятит песни Мизи и не сожжет черновик со случайно пробравшимся в песню образом Ивана. Лицо намокло от чужих и собственных слез, и он оставил мысли о Мизи. В конце концов, это значило, что появится возможность снова увидеться с ним, не боясь кануть в пустоте его бесконечной любви. Рука Тилла безвольно упала. Он закрыл глаза. "Так значит, я наконец-то вижу тебя?".