Август ван дер Хольт, души меня.
12 июля 2024 г., 20:08
В Башкирии распространена пословица: «Не суди по силе рук, а суди по силе сердца», и говорит она о том, что человек, занятый добрыми делами, не станет творить злые. Мудро, но Диме хочется считать иначе: руки и сердце у Августа одинаково сильные, и судить по ним можно много больше в синергии.
Кто бы знал, что эта пословица встанет у него поперек горла.
***
Щеки ощутимо пекло, жар распространялся румянцем по ушам, стекал по шее и вынуждал отводить взгляд. Стыдоба. Дмитрий спешно сглатывает и борется с желанием зажмурить глаза, потому что странно, до мурашек странно осознать, как тебе нравятся чужие руки. С перчатками или без, на его теле или на рукояти пистолета — сносило крышу от всего и сразу. Дурманило, стоило лишь подумать. Дубин оттягивает воротник футболки и вздрагивает вместе со знакомым баритоном. — Mon amour, что-то стряслось? — вкрадчиво произносит аристократ, ловко прокручивая пистолет в руке и убирая его в кобуру. Вылизанные и идеальные движения, словно это не у него армейская выправка, а у Хольта. Краем глаза Дима просчитывает этот жест, замечает каждый изгиб кисти, которую облегают перчатки. Черные и плотные, такие, что не оставляют следов ни на какой поверхности. Ноль улик, ноль подозрений и полная безнаказанность. Полицейский прочищает горло и откашливается. — Зачем ты позвал меня в тренировочную комнату, Хольт? Встречаться с прожигающими радужками нет сил, поэтому Дубин вынужденно рассматривает одну из комнат бескрайнего особняка. Старается подольше изучить каждую мелочь и не дойти до четко простреленных в центр мишеней. Место, в котором он находился, называли по-разному: полигон, стрельбище, тир. Тренировочная комната звучала меньшим из всех зол, но и не умаляла величия каждого метра. Всё здесь было оборудовано отличной системой шумоизоляции и оформлено с большим вкусом, новейшими технологиями. Вокруг сияло роскошью настолько, что бликами отсвечивало по линзам. К сожалению, долго предаваться этим отвлекающим мыслям не вышло: подбородок мягко, но уверенно повернули в сторону пригласившего. Дима невольно задержал дыхание. — Как зачем, mon bon, а вдруг у меня что-то не получится. Я думал, ты поможешь мне со стрельбой. Знаешь, твои навыки впечатляющи, — задабривает хвальбой мужчина, довольствуясь краснеющим на его глазах лицом. Предположительно надумывает, что такую реакцию вызвали приятные слова. Что ж, отчасти он прав, но служащий отшатывается от жгущего через перчатки прикосновения. Шумно сглатывает и изо всех сил старается об этом факте не думать. Попутно выбросить из головы точное и ровное попадание по мишеням, уверенное владение пистолетом в руках и осознание того, что… Навыки Хольта были с ним наравне. — Август, — тихо проговаривает Дима, — мне… В общем, мне звонили из отдела, просили срочно провести допрос. Совсем забыл, прости, — с легким смешком оправдывается парень и трет заднюю сторону шеи. Нахождение здесь плавило его сознание и выбивало из колеи, хотелось сбежать. Хотелось поддаться на эти касания. — Дмитрий, я что-то сделал не так? Ты напряжен, — на скуластом лице голландца мелькает непонимание, брови сводятся на переносице, и Дубин виновато закусывает внутреннюю сторону щеки. Не хотел он доводить до расстройств Хольта, давать повод накручивать себя. Ему сперва самому нужно многое обдумать и поразмыслить над своей неправильностью — начать хотя бы со лжи, которую он проецирует на этого чувствительного мужчину. — Может, тебе сделают массаж? Ты весь закоченел, — в один шаг вновь сокращает расстояние аристократ и кладет руку на плечо, сжимает, чувствует мышцы своими пальцами. Дима вздрагивает под этим прикосновением и шумно выдыхает, когда по его коже проходится легкий разряд. С губ вместе с выдохом хочет сорваться только одно: «Сожми крепче». Но это постыдное желание он не озвучит никогда, ни при каких обстоятельствах и ни за что. Только сожмет губы и затолкает эти мысли куда поглубже. — Ох, прости, mijn liefde, я просто переживаю, — на волнении нидерландский акцент проскальзывает всё чаще, звучит расстроенными нотками фортепиано. Сказать что-то такое, смотря в эти щенячьи глаза, — преступление. А на нарушениях у Димы стоит перманентное вето, карьера полицейского превыше всего. — Всё в порядке, Август, правда, — снова ложь, — Я просто безумно опаздываю, встретимся еще вечером, — ведет плечом лейтенант, стряхивая тем самым теплую ладонь. Улыбка напоследок выходит нервной. Только выйдя из комнаты, парень может нормально выдохнуть. Дрожь все еще пробегается по телу вместе с мурашками, перед глазами стоят воспоминания о чужих пальцах на плече и подбородке. Пошлятина. Отвратительно и ужасно. Бросает в жар от одной мысли о том, что Хольт узнает об этой странной слабости. Неадекватно залипать, рисовать по миллиону раз и мечтать, чтобы его касались и сжимали вечно. Август ван дер Хольт прекрасен, но Димино помешательство переходит все границы. Август ван дер Хольт сжимает руку в кулак после скоропостижного побега, и на его устах расцветает легкая полуулыбка.***
Рабочий стол незаметно, но ходко превратился в синоним к слову «бедлам». Вокруг всё перерыто, листы с новым делом лежат хаотично и вразброс, а кончик карандаша зажат меж зубов. Спасибо доброте Прокопенко, который пустил работника-дворнягу в свой законный выходной на службу. Наверняка эта просьба звучала дико нелепо, но куда ему было пойти? Только в такой атмосфере Диме удавалось поймать свои мысли за хвост и хорошенько поразмыслить над причиной их появления. По крайней мере так казалось. В отделе стоит шум и гам, которого в таком количестве не слышалось раньше, и всё, как назло, растет в геометрической прогрессии. Разговоры заполняют и облекают собой всё пространство, отвлекают от плавных линий в скетчбуке. Зелень радужек упорно скользит по нарисованной кисти своего возлюбленного, подмечает точность и облегаемость темной ткани на фалангах и, самое главное, фокусируется на динамике сжатия. Дубин закусывает губу. Под этими пальцами вырисовано его плечо, которое сегодня бесцеремонно стиснули. Материал футболки реалистично измялся и подстроился под касание, а рядом то тут то там тянулись маленькие разряды тока. Даже под полицейской униформой кожа до сих пор ощущала эти странные мурашки и покалывания, а подбородок чувствовал власть и фантомное давление подушечки большого пальца. Задушенный выдох срывается с искусанных губ, пальцы сжимают карандаш с силой. Какой же он трус, словно перепуганный заяц, который бежит от неизвестности куда глаза глядят. Несерьезно для лейтенанта, очень глупо для мужчины, которому недолго до тридцати. Хочется непременно вырвать все изрисованные листы и сжечь, забыть как страшный сон и вернуть время вспять. Потому что ненормально, грязно, недостойно. — Дубин, а ты тут чё, у тебя ж сегодня не смена, — хрипло выбивает из размышлений напарник. Дмитрий вздрагивает и быстро переворачивает страницу. Руки мельком треморрит, когда он отбрасывает улику в сторону и поспешно хватается за разбросанные бумаги. Ощущения сравнимы с купанием в проруби. Не по своей воле. Лейтенант переводит нервный взгляд на Грома медленно, подмечая чужую приподнятую бровь и скептицизм от увиденного. Тут только провалиться на месте или смачно удариться лбом о стол — крах еще никогда не был так ужасен. Хотелось закатить глаза от своей же нелепости. — Да, но нет… Скорее, все-таки нет, — невпопад отвечает Дима, краснея от щек до ушей и уводя взгляд. Бумаги под его пальцами безбожно мнутся, Игорь любезно выдергивает их из смертельного капкана. — Не мое дело, конечно, но ты что ли поссорился со своей электростанцией? — дедуктивным методом складывает два плюс два майор, чем вызывает в душе Дубина возмущение. — Электро… Что, прости? И с чего ты взял? И вообще, это правда не твое дело, — находясь в полном раздрае, выпаливает полицейский и сводит брови на переносице. Становится не по себе от того, что он и правда для всех как открытая книга. Каждая эмоция на ладони, каждая мимическая морщинка на месте — читай не хочу. В руках сжимать больше нечего, поэтому он просто скрещивает их на груди. — Да ни с чего, просто сидишь тут с грустной моськой, чиркаешь что-то в блокноте, а потом замучено вздыхаешь. — Всё сказанное Игорь продублировал жестами, обвел выдернутыми бумагами лицо Димы, кивнул в сторону скетчбука и спародировал «замученный вздох». Настроение у Грома, в отличие от Димы, было приподнятым. — Я, конечно, не психиатр, но диагноз на лицо, — подводит итоги Гром и плюхает забранные бумаги на их законное место. На загорелом лице красуется ухмылка, а вот Диме хочется в очередной раз сбежать или отвязаться. Ничего хорошего от позитивного напарника ждать не стоит, у него весь прицел сейчас на разномастные шуточки направлен. Так и ждет, чтобы посильнее подколоть и обесценить такую ерунду, как «чувства». — У тебя-то вроде как смена, не торопишься? — как можно сильнее и безразличнее выдал Дубин, прищурив глаза. Оставалось слепо надеяться, что хоть сталь в голосе проймет Грома. Но сегодня, видимо, не его счастливый день. Как-нибудь обойдется без покупки лотерейного билета и отметки красным в календаре. Гром отпускает расслабленное: — Неа, уже вечер ведь, если ты не заметил. И Дима торопливо оглядывается по сторонам. Не заметил. Оказывается, шум и суета были связаны с тем, что все готовятся расходиться. Сколько же тогда времени он потратил за рисунком, в мыслях, анализе себя и своей личности? По-честному, мог бы взяться за какое-нибудь простенькое дело и выдвинуть парочку гипотез, дать несколько комментариев. В конечном счёте, потратить выходной не на самобичевание, а на что-то более-менее полезное. Но конец дня значил, что ему пора вернуться на землю, к Хольту, и это вызывало волнующие мурашки меж лопаток. Тот не глупец, наверняка увидел это прямое избегание от разговоров до касаний. Пытливый взгляд подметил каждую реакцию, прочитал. Стоит ли вообще думать в сторону отсутствия серьезной беседы? Первый выбивающий вопрос прилетит ему с порога, Дубин уверен. — Заметил, уже собираюсь, — в какой-то прострации отзывается Дима и старается сфокусировать взгляд на Громе, который тянется своими лапами к скетчбуку. Точнее, уже разглядывает творение похотливых мыслей и причину бессонных ночей. Зрачки сужаются мгновенно, и Дима с шипящим «совсем что ли?!» выдергивает личную вещь обратно. Становится невероятно стыдно и совестно, желание, чтобы земля разверзлась под ним, в эту же секунду троекратно возросло. — Не трогай вещи без спросу, — чеканит отрывисто лейтенант и прижимает блокнот к груди, словно вот-вот и к нему потянутся снова. Но Игорь только выставляет руки в жесте «сдаюсь». Лезть в чужие отношения все-таки было лишним, но бестактность вшита у него в подкорке, и поэтому с языка срывается: — Милые рисуночки, думаю, Хольт оценит, — без иронии бросает Гром, но звучит всё равно с ноткой стёба. Стилистика речи не щадит никого, тем более морально подбитого Игоря. Хотеть как лучше не значит сделать лучше, и это сыграло злую шутку с майором. У Дубина перед глазами стоят черные мушки и рдеет лицо от таких громких заявлений. Не понравится, не оценит, не поймет. Три всадника апокалипсиса, которые затыкают ему рот и заставляют вариться в жерле своего же разврата. Глубокий вдох и выдох в спокойные чувства не приводит, только вынуждает развернуться и выстроить маршрут до выхода. Твою мать. Сегодня не день, а сборище кошмаров и искушений, даже мат в мыслях не может перекрыть это гложущее «Хольт оценит». Вечерний воздух не может и подавно, поэтому до дома он добирается на вызванном такси. Быстрее зайдет, быстрее ляпнет какую-нибудь отмазку и ляжет спать. Опрометчиво было думать, что эта навязчивая идея уйдет сама, что Дима не будет обращать на свою странность внимание и циклиться на ней уголком сознания. Глупо, как же глупо и тошно от того, что его так давит сугубо личная рамка ограничений. Для всех остальных — это пустяки, для него — нарушение заложенных годами устоев. Как трудно ему было принять чувства Августа, принять свои и осознать, что не всё в мире черно-белое, узнать, сколько в нем оттенков, включая отношения людей. А теперь еще и это. В своей деструктивной рефлексии он проходит все семь кругов ада и в полном разладе добирается до особняка. Возможно, румянец исчез, но по лицу и эмоциям можно было прочитать всё, что у него на душе. Ветер ерошил бледные волосы, шуршал листьями и сушил глаза. Перед тем как зайти, Дима кинул привычное сообщение Августу, сделав его непривычно коротким. На большее сейчас не хватало. Полицейский старался как можно тише пройти в прихожую, чтобы не создавать лишнего шума. Сняв ботинки, он аккуратно поставил их рядом с остальной обувью. Верх снимать надобности не было, на улице относительно тепло, а на нем летняя полицейская униформа. Без галстука, его он нацепить забыл, переволновался, когда надевал форму в участок. Взгляд снова падает на экран. Отправленное сообщение горело синими галочками, но ответа так и не последовало. Дубин досадливо вздыхает. Если Хольт обиделся, то разговора не избежать совершенно, ни при каких обстоятельствах. Единственным решением, которое казалось верным, это делать вид, будто всё отлично, как всегда неизменно и прекрасно. Отличный план, надежный. До совместной комнаты он добредает в нервном расположении духа, отворяет дверь и тут же видит вставшего с его появлением Хольта. Тот мягко поднимается с кровати и вкрадчиво идет в сторону Дубина, можно сказать, плывет. По телу струится завсегдатай белый халат, а на руках красуются те самые перчатки. Зачем? Дмитрий сглатывает и легким движением наотмашь закрывает дверь. Зрачки поднимаются с перчаток, проходятся по чуть оголенной груди и натыкаются на чужие ореховые глаза. Август смотрит на блокнот. Господи, идиот, надо было оставить по пути или выкинуть к чертям. Туда, где и место мыслям, что порождают эти рисунки. Но уже поздно, слишком поздно. Дима успевает только бросить закрытый апогей грёз и иллюзий на ближайший к нему столик. Все внимание на подходящего к нему Хольта, молчаливого и нечитаемого. По красивому, скуластому лицу невозможно было просканировать отношение к ситуации. Было видно только несколько гусиных лапок вокруг глаз и почти незаметный изгиб губ. — Лейтенант Дубин, как прошел допрос? — срывается с августовских уст и обволакивает своим приятным акцентом. За вранье становится стыдно, да и за все остальное тоже. Дмитрий снова уводит глаза и тянется к верхней пуговице на рубашке, теребит её нервно, расстегнуть никак не получается. — Да там ерунда, дело незначительное, — отмахивается полицейский и вздрагивает, когда аристократичные руки помогают справиться с злосчастной фурнитурой. По идее, это должно было упростить дыхание, но дышать, напротив, стало трудней. Радужки невольно падают на изящные кисти, что раз за разом выбивают из равновесия. Закончив с преградой, Хольт ведет касанием ниже, словно не пересчитывает каждую пуговичку, а проходится по натянутым нервам. Второй рукой напротив, берет за подбородок. Тянет вверх, привлекает внимание к себе. Кожа ощущает дежавю, сознание — эйфорию. Взгляды неотрывно цепляются друг за друга, пульс с каждой секундой ускоряет свой ритм. — Sunshine, помнишь, я говорил о напряжении? — в ответ следует неуверенный кивок. — Расслабься, душа моя, такое ощущение, что это по твоему телу гуляет 220 вольт. Располагающая улыбка на родном лице поднимает уголок поджатых губ. Дима плавно и медленно перехватывает хольтовскую руку за запястье, уводит её в сторону. Наверняка, даже через плотные перчатки, Август ощущал эту скользящую по мышцам дрожь. Как вообще можно расслабиться в такой ситуации? Когда субъект твоих фантазий воплощает все мыслимые и немыслимые сценарии прямо здесь и сейчас. Мандраж лишь растет, когда герой твоих рисунков хмурит ровные брови и непонимающе смотрит в глаза. — Дмитрий, все хорошо? — Ты прав, я немного зажат, — переводит тему лейтенант, — думаю, и правда стоит записаться на массаж, предложение еще в силе? — Дубин отпускает руку Хольта и опрометчиво открывает свободу действий. Тыльная сторона ладони касается вновь заалевшей щеки, ведет плавным движением вниз. Мурашки разбегаются от места соприкосновения, и Дима еле сдерживает свое неровное дыхание. — Зачем куда-то записываться, когда есть я? У меня больше нет дел, сейчас вечер, и я весь твой, — в силу лингвистического барьера русские предложения он строит невыносимо смущающим образом. Каждый раз, как удар под дых. Август перемещает свои кисти на Димины плечи, ведет ладонями вниз, мнет униформу и сжимает хваткой на запястьях. Обе руки в его власти, и он тянет Дубина на себя, оказываясь с ним почти вплотную, шепча на ухо дурманящее: — Не переживай, мой хороший, я умею работать руками, — горячо делает акцент на последнем слове Хольт, и Дима прикрывает глаза, шумно сглатывая. Под веками уже калейдоскопом проносятся варианты развития сегодняшнего вечера. Светлые ресницы мельком подрагивают, когда его ведут к кровати и толкают на мягкий матрас. — Хольт… Только массаж, ведь так? — смущенно уточняет Дима, смотря на стоящего меж ног Августа снизу вверх. Локти нашли опору в сгибе, чтобы не лежать плашмя поперек кровати, а форма натянулась, очерчивая рельеф синей тканью. Всё происходящее — сплошное безумие, а уставшее за сегодня сознание не давало здраво проанализировать ситуацию. Рука вновь потянулась к вороту, чтоб еще хоть немного дать волю дыхательным путям. При виде этого горячего мужчины, который хитро ухмылялся, невозможно действовать рационально. Хольт зазывающе отодвигает своей ногой колено Димы, тем самым немного разводя. Буквально дразнит этим действием и вставшим поперёк молчанием. Полицейский машинально облизывает губы, когда скользит по довольному лицу напротив. — Я подготовился, хотел отметить твой удачный допрос как полагается, — разрушает тягучую и накаленную тишину Хольт, намеренно отходя назад, лишая теплого соприкосновения их ног. Диме хочется разочарованно выдохнуть. — Давным-давно мне рассказали одну маленькую мудрость, она гласит, что расслабиться помогает не только массаж, но и хорошее вино. — М, и кто же этой мудростью с тобой поделился? — интересуется Дима, чуть сильнее опираясь на локти. Всё внимание на то, как Хольт ловко откупоривает бутылку чего-то баснословно дорогущего. Это могло бы вызвать в нем легкое возмущение: «зачем тратиться на то, что можно купить намного дешевле». Могло, да не вызвало. Со временем спесь предрассудков сошла, и он принял причуды богатых вместе с их обладателем. Хольт — толстосум и тратится направо и налево, просто так получается, что и там и тут всегда оказывается Дима. — Бабушка, она генерировала много подобных мудростей, но иногда и рассказывала что-то уже устоявшееся, вроде…эм, как там у вас называется эта вещь? — бесшумно щелкает пальцами Август, силясь вспомнить русское обозначение. — Афоризм? — рефлекторно предполагает Дима и натыкается на плещущееся на дне глаз непонимание. — Хм, что-то попроще? — Пословица, — с легкой улыбкой делает меткий выстрел лейтенант и видит прояснение в карих радужках. До ушей доносится шипящий звук, который мешается с глухим, но объемным от вылетевшей пробки. Та покорно остается на штопоре, как и взгляд Димы на этих искусных действиях. — Ах да, пословица. Она их любила, особенно башкирские, — пространно добавляет этот необычный факт Август и разливает густо-красное вино по бокалам, — странная женщина. — А по мне так очень даже интересная, какая у нее была любимой? Захватывало, как технично Хольт умел отвлечь от усиленного мыслительного процесса, буквально переключая все внимание на себя. Теперь хотелось думать только о пословицах и приятной компании рядом. Голландец как раз учтиво протягивает ему бокал слабоалкогольного напитка, довершая предположения. Дима кивает, не убирая изгиба губ, и берёт предложенное. Положения он тоже почти не меняет, только опирается на один локоть. Несильно устойчивая поза, но леность и усталость перебарывают желание сесть. Дубин делает первый глоток. — Дай-ка подумать, — Август слегка сводит брови и садится рядом, соприкасаясь бедром к бедру. Тепло приятно передается сквозь халат и полицейские брюки. Разливается в груди, когда Хольт завороженно чертит дорожку от глаз к смоченным вином губам и стекает ниже к расстёгнутому на две пуговицы вороту. Теперь глоток делает уже ангел смерти. Один-один. — Не претендую на достоверность, но она звучала примерно так, — аристократ прочищает горло, смотрит в сторону, вспоминая и смакуя иностранные слова. — Не суди по силе рук, а суди по силе сердца, — Хольт делает небольшую паузу, отпивает вина и кидает взгляд на разложившегося рядом Дубина, — правда, задаюсь вопросом, почему именно этот, как ты сказал, афоризм ей так приглянулся — сердце у нее было слабое. Это искреннее удивление вызывает в Диме смешок, и он зеркально отпивает из бокала. Восприятие Хольтом некоторых истин или устоявшихся вещей — забавляет. По глотке стекает приятно сладкая жидкость, остается послевкусием и легким туманом в голове. Удивительно, но мышцы и правда расслабляются охотнее. — Август, сила сердца означает доброту, понимание и сострадание, а не буквальное значение, — максимально ясно разжевывает Дима и снова делает обжигающий приторностью глоток. Хольт слегка переборщил с просьбой «я не люблю горькое, есть что-то послаще?», прозвучавшей относительно недавно. — Оу, всегда забываю, что у вас в языке есть такая…изюминка? — ехидно улыбается голландец и тоже облокачивается на руку, заметно касаясь Диминой. Этот жест выпадает на момент очередного отпития и поэтому Дубин слегка нервно сглатывает, стараясь не акцентировать на этом внимание. Одно дело наблюдать, другое — чувствовать на себе. — А ты что думаешь насчет этой мудрости? — Думаю, — Дима берет небольшую паузу на размышление и закидывает голову немного назад, смотрит в потолок. Август смотрит прямиком на открывшуюся шею, следит взглядом по синеватым венкам, которые проступают под бледной кожей и сгорает от нетерпения, чтобы проверить одну свою теорию. Полицейский сглатывает. — Думаю, м, что-то вроде: «Человек, занятый добрыми делами, не станет творить злые», а если проще — судят именно по духовным качествам, а не по физической силе. Но, как мне кажется, и то и другое имеет значение, — он переводит взгляд с потолка на Хольта и смущенно смотрит в блестящие глаза. Тусклый свет ламп мягко очерчивает его точеный профиль и добавляет взору восхищенные блики. — Для тебя это важно? Я имею в виду сила, — бьет под дых предположением Хольт. Вновь цепляется за конкретное слово и раскручивает до небывалых смыслов. Попадает по «больному» так же метко, как и пулей в яблочко. — Мне… нет, не то чтобы, — начинает «плавно» съезжать с темы лейтенант и снова делает глоток. Последний. Август галантно забирает пустой бокал, нарочито касаясь его руки. Мысли путаются, и держать язык за зубами становится всё сложнее. Не дай боже сказать что-то из разряда скелета в шкафу. — Я понял, mon amour, — плотоядно улыбается аристократ и встает, чтобы унести бокалы. Один пустой, второй наполовину полный. — Приступим ко второму этапу расслабления? Если совет бабушки сработал лишь наполовину, то этот должен помочь на все сто, — стекло звонко ударяется о стол, и Хольт смотрит на разнеженного и заалевшего Дубина через плечо. — Раздевайся, — томным голосом звучит утверждение, выбивает воздух из легких. Было бы с ним вино, он бы разлил или подавился, но его нет, поэтому он просто смотрит распахнутыми глазами на развернувшегося к нему Августа. Тот облокотился на столик и оперся по бокам руками. От этого маневра халат распахнулся в стороны и оголил еще больший участок кожи. — Что? — опешивши выпаливает Дима, витая мыслями где-то в другом месте. Там, где после броского «раздевайся» случается всё то, что априори может случиться. — Mignon, ты хочешь, чтобы я делал тебе массаж через одежду? Или мне стоит помочь тебе её снять? — с игривыми нотками предлагает аристократ и речь сладкой патокой течет в Димины уши, отзывается в груди учащенными стуками. Язык словно вырвали на эти тягучие минуты, поэтому ничего внятного в простест не прозвучало. Только зрачки затопили радужку, почти скрывая под собой светло-зеленый ободок. Август ван дер Хольт медленно, но верно сокращает расстояние. Смотрит, как голодная змея, готовая в любой момент оплести своими кольцами. Дубин сглатывает, ощущая на стенках горла сладкое послевкусие дорогого напитка. Сознание туманится в разы быстрее, становится невыносимо жарко и безумно горячо, когда метис все-таки касается облегающей формы. Ловко расстёгивая пуговицу за пуговицей, словно желал это сделать с самого первого появления Димы на пороге. — Досадно прощаться с твоим нарядом, мне он пришелся по вкусу, но ты, — Хольт заканчивает с последней виновницей и распахивает рубашку в стороны. Легкий ветерок щекочет оголенную кожу и Дима рефлекторно поджимает мышцы пресса, те становятся более очерченными, выделяющимися. — Приходишься мне больше. Перчатки касаются бледной кожи трапеции под рубашкой, перемещаются к плечам и ведут дорожку вниз к предплечьям. Виртуозным образом снимая верхнюю часть униформы с застывшего лейтенанта. От таких напористых действий хмелило сознание с удвоенной силой. Белесые ресницы дрожали при каждом соприкосновении, но взгляд неуклончиво был прикован к идеальному анфасу в сантиметрах от него. Дыхание ни к черту, втянуть носом воздух получается раз через раз. Раз через… Хольт становится на колени, продолжая при этом неотрывно смотреть в глаза. Губы Дубина пересыхают, и поэтому он мягко проходится по ним языком, дышит теперь через рот. Пульс засбоил до невозможности, когда крепкие и сильные руки ведут касание от коленей к паху. Буквально изминая полюбившуюся форму и наверняка оставляя красноватые полосы даже через ткань. Это действие напоминало старую и заезженную игру в «пожарную машину», когда тебе клали на бедро руку и со словами «скажи красный, когда остановиться» вели её выше. Загвоздка в том, что пожарные машины на красный не останавливаются, вот и Август не планировал. Довел до упора, выбивая из Диминой груди задушенный вдох сквозь сжатые зубы. Становится неловко, когда зрительный контакт разрывают и карие глаза плотоядно смотрят ниже пояса. Тонкие и изящные пальцы расстёгивают ремень так, словно по этому умению выдают гран-при, а любование в чужих глазах становится заметнее полнолуния глубокой ночью. Дурно до головокружения. Стыдно до ужаса. — Август… — срывается расплавленно и тихо, облекается много большим смыслом, чем просто звучанием имени в полутьме. Казалось, он целиком и полностью горит румянцем, настолько эта ситуация выбивала одним своим существованием. — Да, honey? — Дима перехватывает руку Хольта, которая уже тянется к ширинке. — Я дальше сам, ты, ты пока возьми масло для массажа, — скомкано доносит Дубин мысль до мужчины. Тот невинно хлопает глазами и не сразу обрабатывает сказанное, слепо подчиняясь такому раскладу. Снова увлекся, забылся, почти что сменил радары. Благо, привели в чувства и остановили на полпути. Все-таки Дима слишком сильно сводил с ума, его хотелось здесь и сейчас. Всегда. Каждый сантиметр этого хрупкого, но сильного в своей подготовке тела. Зацеловать, закусать, сделать приятно и чувствовать эти вкусные до невозможности реакции и звуки. Технологичный позвоночник накаляется, пуская по телу легкую электрическую волну. Но еще не время, Дмитрий прав. Поднявшись с колен, он мягко поцеловал румяного лейтенанта в щеку и направился к столику у входа. В одном из ящиков должно лежать аппетитное масло с запахом миндаля и пионов, которое по заказу доставили сегодня. Это сочетание казалось донельзя родным, подходящим. Но дойдя до дизайнерской мебели, глаз непроизвольно зацепился за скетчбук. Во второй раз. Любопытство пересилило чашу праведных весов, и Хольт аккуратно взял драгоценное творчество в руки, открыл на последней странице. Туманный взгляд тут же прояснился, а сердце пропустило удар. Прекрасно. Как же прекрасно и волшебно это нарисовано. Август не удерживает себя от желания провести мягко по рисунку, очертить свои же руки, Димино плечо. Легкий разряд бьет из пальцев и почти в точности повторяет нарисованные молнии. Значит, оказался прав, просто Дима слишком пуглив и правилен, слишком замкнут в своей скорлупе. Нежная улыбка сама собой проявляется на лице, пока шуршание за спиной прекращается, сменяясь шорохом по постельному белью. Август закрывает блокнот, предварительно пройдясь вниманием вдоль парочки других рисунков, подмечая, что один из них даже удастся повторить. Отложив блокнот на край, он занялся поисками более важных вещей. Нужное нашлось в одной из задвижек, Август подбрасывает и перекидывает масло в другую руку, плавно подходит к кровати, на которой разложился Дима. Даже со спины видно, как неровно его дыхание, как зажмурены глаза, зажата поза. Спиртное сослужило добрую службу, но что-то внутреннее и гложущее продолжало держать лейтенанта в узде. Дима нервничал как никогда: физически ощущал биение своего сердца, отдающиеся в поджилках шаги Хольта и давящие череп мысли. Стянув остатки униформы и сняв очки, он остался в одних светлых боксерах. Те были низкой посадки и проходили резинкой по выпирающим тазовым косточкам, фиксировались ниже поясницы. Дима лежал на животе, сложив руки под головой и повернув шею в сторону. — Надеюсь, ты не сильно заждался? — вкрадчиво интересуется голландец со стороны. Дима на это только скомкано мотает головой, тихо сглатывая. Возможно, ему не хватило долгих минут моральной подготовки, а может, он не сможет подготовиться к такому никогда: чарующий голос, звуки открытия массажного масла и полная темнота из-за зажмуренных век. Нарастающий ком возбуждения плавно спускается ниже, дарит Диме очередную волну румянца. Дурманило от предвкушения и своей же порочности. Душило этим же. Первое легкое касание к спине вызывает табун мурашек, что горячо бегут вдоль позвоночника. Вокруг стоит частичный вакуум, но тишина не нагнетает, наоборот, дает услышать каждый звук: скольжение перчаток по коже, размеренное дыхание Августа и свое скрежетание зубами. Лишь бы не выдать раньше времени однозначную реакцию, лишь бы не опозориться, лишь бы… Август седлает бедра Димы для своего же удобства и подключает к массажу вторую руку. Скользящая ткань с таким же скользящим маслом дают головокружительный эффект, в особенности на моменте, где Хольт добирается пальцами к загривку. Сжимая. Вдох через нос кажется слышнее всех предыдущих. В голове, помимо алкогольного опьянения, громко стучат развратные мысли, с которыми он не может совладать. Не сейчас, когда на нем сидит Август ван дер Хольт, кой проходится своими пальцами по каждому изгибу напряженных мышц, уделяет внимание каждому сантиметру бледной кожи. Складывалось такое ощущение, что он проходил специальные курсы или заканчивал академию, потому что всякое движение было на грани болевого порога, дразнящим до ужаса. Градус в комнате начинал неумолимо нарастать. Август увлеченно массировал предплечья и неожиданно переходил на трапецию, с силой ведя пальцами от холки к крестцу. Дыхание становилось сбивчивым и рваным, руки сжимали наволочку подушки от желания. Господи, приходилось прикусывать язык, лишь не сболтнуть ничего в этом сносящем крышу бреду. — Дмитрий, — горячо и с акцентом шепчет аристократ. Сжав чужой бок и выбив очередной вдох, он наклонился к покрасневшему уху. — Я решил тебя немного удивить и заказать необычное масло, — в довершении к своим словам он проходится пылким языком меж лопаток и выбивает сладкий, но задушенный стон. Дмитрий разворачивает голову и утыкается лбом в сложенные руки, когда заказное масло уже отдавалось миндалём на рецепторах Хольта. — Оно съедобное, — опаляет дыханием разогретую кожу ангел смерти. — Август, что ты… — а дальше несвязная речь, которую перекрывает пуховая набивка. Такое заявление мало того, что выбивает, так еще и подкидывает дров в горящее сознание. За деньги тебе сделают что угодно и как угодно быстро, удивляться подобному исходу событий было нелепостью. Но все равно удивляло. Руки аристократа вновь стекают по бокам и там же останавливаются. Хольт следовал принципу «никто не должен знать твой следующий шаг». Поэтому он приподнялся, чтобы освободить себе немного места, и перевернул Диму под собой. Резко, до головокружения. Тот снова задерживает дыхание от неожиданности и смущенно прикрывает стремительно краснеющее лицо. Хотя, казалось бы, куда еще сильнее — багряный румянец перманентно въелся в фарфоровую кожу лейтенанта и остался там своим особенным шармом. Удивительно, что даже спустя долгие месяцы их отношений из Димы удавалось вытащить такую искреннюю реакцию. Каждый раз, как в первый. — Неужели ты не хочешь попробовать, душа моя? — заискивающе звучит баритон, Август мягко отводит руки Дубина от лица. Перед глазами стоит размытая картина, и он готов продать душу, чтобы увидеть нависающего над ним мужчину здесь и сейчас. Рассмотреть в каждой подробности идеальную кожу, орлиный нос и режущие по его сердцу скулы. Но душу продавать некому, сам дьявол уже тут, и все естество давно принадлежит ему. Провозглашённый «дьявол» словно читает мысли и тянется к прикроватной тумбе за очками. Легко надевает их на Дубина, чтобы тот смог хоть что-то разглядеть в полумраке. Зрение ему ещё сегодня понадобится. — Попробовать, как? — тихо уточняет Дима, стараясь не размышлять дальше сказанного. Речь тяжело возвращается к нему, и тут проще винить дорогущее вино, чем всё происходящее. Немного масла выливается в руку, прозрачная жидкость плавно стекает по фалангам. Еще одно интересное свойство — оно быстро высыхает, а самое главное — никакой липкости, только увлажнённая и гладкая кожа. Мечта, которую создали под личными корректировками. Август слегка ерзает на чужих бедрах и выбивает очередной шумный выдох из Димы. Удручает отсутствие возможности раз за разом прятать свое лицо. Август будет раз за разом убирать его руки. — Есть два варианта, смотря какой тебе придется по вкусу, — улыбка вновь становится плотоядной, почти съедающей с головы до пят. — Я продемонстрирую оба. Наклонившись над завороженным Димой, он мягко касается розовых губ своими, целует поступательно, разогревочно, словно подкидывает в костер по щепке. Полицейский прикрывает глаза и поддается на это прямое искушение в виде человека, отвечает с пылом, старается подстроиться под нарастающий темп. Хольту становится мало, поэтому он проникает внутрь горячего и мокрого рта, дарит Диме тот самый вкус, который собрал у него с лопаток. Миндаль и пион. Терпкость с нежностью и тысяча антонимов кряду. Август разрывает поцелуй так же внезапно, как и начал. Смотрит в полуприкрытые и туманные глаза, улыбается. — Первый, — отсчитывает вслух версии мужчина и сразу же приступает к следующей: проходится по зацелованным губам большим пальцем, оставляет сладкий след. Дубин рефлекторно эту приятность слизывает. Не замечает, как опрометчиво дает волю действиям. Хольт тут же проскальзывает подушечкой вглубь, еле чувствует сквозь перчатку тепло чужого рта. Дима громко сглатывает и некрепко цепляется за запястье возлюбленного. — Второй. Внутри всё переворачивается миллион раз и криво встает на место. Сердце буквально колотит изнутри, а в голове красной строкой бежит «догадался». — Lapinou, переставай, я чувствую твое сердце, — спокойно проговаривает Август и кладет вторую руку Дубину на грудь. Большой палец проходит чуточку глубже, провоцируя неоднозначное мычание и Хольт благосклонно дает отдышаться, поддаваясь этим сомнительным попыткам убрать сильную руку. — Ах, точно, забыл, — никакой наигранности, из головы голландца совсем вылетело, что вкус перчаток может быть сомнителен. Зубы кусают ткань на указательном пальце, и Август медленно стягивает препятствие для контакта кожа к коже. Оголяет под пытливый взгляд крепкое запястье, выпирающие косточки и длинные пальцы с аккуратными ногтями. Ненужное он отбрасывает в сторону и снова наклоняется к Диме, приводя того немного в чувства. — Так какой вариант тебе по душе? — Мне, я не знаю… — Знаешь, но боишься, — перебивает очередные оправдания метис, — Станет легче, если я скажу, что умею читать мысли? Твои сейчас говорят об обратном, так порочно и сладко, мой милый Дмитрий. — Рука в перчатке ложится на выпирающую тазовую косточку, пускает легкий и неконтролируемый разряд по телу. Подстегивает. Парень вздрагивает и рвано втягивает воздух. Покалывающие ощущения Хольт тут же снимает оглаживаниями и ведет выше, когда как вторая рука плавно скользит по поджатому животу, грудной клетке и невесомо окольцовывает шею. — Скажешь эти два слова мне на бис? Дубина всего охватывает стыдом, буквально насквозь пропитывая и добивая каждым сказанным словом. В висках стучит лишь одно: «Откуда?». Все эти неоднозначные касания, намеки, вскользь брошенные словечки складывались в мозаику с самого начала. Вопрос «Откуда?» мгновенно перерос в «Как давно?». Хольт нарочито дразнился, давал время признать эту черту в себе и не давил, не сжимал. Давал право выбора и право получить от этого выбора всё. Прямо сейчас на его пульсирующих венках лежит прохладная рука, а её обладатель дожидается одного единственного и правильного ответа. Спускового крючка. Побороть свое смущение оказывается трудно, но возможно. Зеленоватый взгляд смотрит прямиком в землистые, темнеющие глаза, и с уст срывается долгожданное: — Сожми крепче. — Другое дело, mon trésor, — паляще прокатывает по языку французскую «р» на ухо Август и стискивает пальцы на лебединой шее чуть сильнее, чувствуя каждым сантиметром кожи учащающийся пульс. Недостаток кислорода и высокие проценты в крови — застилали удовольствием. Дима слегка выгибается в пояснице, но Хольт напористо придавливает за тазовую кость обратно. Не давая той свободы, что была раньше. Забирая под контроль. Парень прикрывает глаза и тихо хрипит в такт очередному сжатию. — Вот видишь, ни к чему стесняться себя и своих желаний, ты очарователен в своем удовольствии. Я люблю в тебе всё, каждого чертёнка, — снова и снова обжигает ушную раковину Хольт. — Поверь, я приму тебя целиком, — добивает своей формулировкой голландец и мягко целует в приоткрытые и блестящие маслом губы. Всё происходящее казалось сном на грани реальности, воплощением самых развратных фантазий и точным попаданием в порочные рисунки. Представлять эти сильные руки и чувствовать их на себе — абсолютно диаметральные ощущения. Хольт разжимает руку, чтобы дать вдохнуть раскаленного воздуха, и вновь сжимает, добавляя к этому свой поцелуй. Испытывает выносливость лейтенанта на полную, заставляет сбивать и так затрудненное дыхание. Стыд потихоньку перерастает в давящее на пах возбуждение. Дмитрий протяжно стонет в чужие настойчивые губы, буквально тает от сладости во рту и невольно ерзает под крепкими руками. Серые боксеры уже натянулись под давлением твердого стояка. Тот изнывал от нетерпения и сочился смазкой на каждое действие Хольта. — Такой отзывчивый, — шепчет, отстраняясь, Август. Голос стал глубже и срывался на хриплые нотки, которые только добавляли обаяния. — Потерпишь для меня? — ласково ведет аристократ и вместо очередного окольцовывания глотки проводит подушечкой большого пальца по кадыку. Дмитрий послушно сглатывает и пару раз размыто кивает. Очки слегка сползают на кончик носа, съезжают набекрень. — Хольт! — в следующую секунду выпаливает Дубин, когда Август резко оттягивает резинку боксеров вниз. Полицейский откидывает белобрысую макушку назад. Рефлекторно напрягает мышцы торса, когда ладонь бесцеремонно обхватывает член почти целиком. Размашистым движением Хольт проводит снизу вверх и выбивает очередной протяжный стон. Добивающее комбо. Дима скользяще цепляется за изголовье кровати, оставляя на нём легкие царапины. — Господи, — бредит парень, слыша как его искуситель сползает ниже. Розоватую головку обдает горячим дыханием. Слишком быстро, резко, выбивающе. — Ты такой красивый, когда на грани, — дразнящий поцелуй приходится прямиком в уздечку, оптимат тихо вздыхает. — Жаль, ты не можешь посмотреть на себя моими глазами, — жаркий язык проходится широким мазком по всей длине, слизывает выступившую каплю предэякулята. — Дмитрий, не желаешь посмотреть, как я возьму всего тебя? — Август плавно ведет пальцами по лежащей вдоль руке лейтенанта и вплетает дрожащие пальцы себе в шевелюру. Парень еле разлепляет зажмуренные в удовольствии веки и смотрит вниз. Легкие стискивает стальным хомутом. На него смотрят бездонные карие глаза, пожирают. Аристократичная рука держит у основания сочащуюся эрекцию, а вторая продолжает придавливать к кровати за бедро. Меж его ног сидит сам Август ван дер Хольт, в спущенном по плечам халате и искрящимся желанием на дне темнеющих радужек. Он готов оставаться слепым всё чёртово время, чтобы прозреть в этот момент. Готов благодарить матушку удачу, что держащиеся еле-еле очки ещё не слетели с его носа. Дубин закусывает губу. Вовремя, потому что Август плавно насаживается мокрым ртом и исполняет сказанное пару мгновений назад. Пальцы в темных волосах сжимаются крепко, царапают машинально и провоцируют вибрационную волну от Хольтового мычания. Такая вызывающая медленность сводила с ума, поэтому Дубин слегка подталкивает за затылок навстречу, чувствует сжимающиеся стенки горла своим членом. Когда начинает подключаться язык, у Димы совершенно пропадают остатки контроля, и он горячо срывает голос под ускоряющийся темп. С уст рефлексом слетают подбадривающие словечки, а держать взгляд на этом зрелище становится невыносимо — Дубин снова откидывается на подушку, раскидывая по ней короткие волосы. Внутри Августа приятно до дрожи, но еще приятнее чувствовать на себе его руки: длинные пальцы, которые обхватывают основание, кисть, облаченную в тугую перчатку, сжимающую бедро. За этим хаотичным перемещением наблюдалось смазано, исключительно тактильно — ресницы подрагивали на закрытых веках. Каждый контакт возрос в своем самоощущении в несколько раз и неумолимо подводил к разрядке. С пошлым звуком Хольт выпускает изо рта почти дошедшую до пика эрекцию, облизывается. На это действие Дима разочарованно мычит и снова сжимает растрепанные волосы. — Ты обещал мне потерпеть, — журит аристократ и с нажимом кусает в выпирающую косточку таза, тут же зализывая оставшийся след. Царапин на изголовье становится больше, как и звуков в пустующей комнате. Грудная клетка тяжело вздымается, отдышка не дает внятно сказать и слова. — Хольт, пожалуйста, — в нетерпении шепчет Дмитрий, сгорая от дурманящих действий голландца. Тот кусал, целовал, царапал зубами и специально обходил стороной изнывающий орган. Если Август изобретает новый подвид пыток, то это определенно первое место по жестокости. В пылу руки наконец дотягиваются до боксеров, чтобы с концами их стянуть. Правда, это только верхушка айсберга, в следующее мгновение Хольт раздвигает податливые ноги и резко протаскивает по кровати к себе за бока. Обе голени удобно закинуты на плечи, а Диме приходится хвататься не за изголовье, а за простыни, которые измялись под ними в пуховую перину. Пальцы с силой впиваются в бледную кожу. На левой руке красуется всё ещё не снятая перчатка, на второй — абсолютно ничего. Тело Димы напоминало поле боя, где противники еще не дотянулись до верхней части территории. Для бойца это совсем не дело, благо Хольт знал толк в боевых искусствах: укусы стали приходится в напряженные мышцы пресса под приятный аккомпанемент чужих стонов. Губы исследовали каждый уголок еще не тронутой кожи, оставляя там свои метки, словно расписываясь личной подписью. — Мой, целиком и полностью, до каждой капли, — тяжело дыша между «атаками», цедил сквозь зубы Август. Легкие покалывания добавляли «укусов» своим током. Казалось, каждая секунда раззадоривала неугомонный пыл ангела смерти, подначивала сжимать сильнее, кусать до красных следов и оставлять алые отметины везде и всюду. Былая сдержанность спадает каскадом, и Диме сносит от этого башню не меньше. Такой Хольт — его личная Римская Империя, к которой он будет вечно возвращаться фантазиями и прокручивать сказанные в возбуждении фразы. — Хольт, Хольт, Хольт, — тянет в забвении Дубин, надеясь, что такое сладкое мучение поскорее закончится влажным ртом на вздрагивающем члене или ещё лучше — руками. Как же правильно они на нем смотрелись, словно высеченные умелым скульптором… Поток неподобающих мыслей перебивает знакомый звук открывающейся крышки и Дубин разлепляет глаза только для того, чтобы увидеть, как жидкость стекает по черной ткани перчатки. — Господи, что ты… — но договорить полицейскому не дают, гладкая материя обхватывает член и сверху донизу смазывает сладким маслом. — Прости, моя любовь, совсем забыл о твоей маленькой слабости, при виде тебя у меня всё вылетает из головы, — оправдывается Август и спускается смазанной перчаткой к тугому колечку мышц. — Хочу попробовать одну шалость, надеюсь, она удастся, — лукаво улыбается аристократ, видя, как в зеленых глазах танцуют черти напару с прожигающим смущением. Противоречивость заложена в этом парне основой. Кто бы знал, что Август окажется таким любителем всякой двойственности. Первый палец начинает мягко входить внутрь, раздвигая сжимающиеся стенки. Смешанные чувства легкой боли и безграничного удовольствия — Дубин прокусывает нижнюю губу до крови, когда пытается сдержать срывающий горло звук. — Ты кончишь только от моих рук, — заявляет горячим тоном Август, и полицейский рефлекторно сглатывает, все еще ощущая сладость на своем языке. — Будешь извиваться под натиском, — Хольт двигает пальцем вглубь и достает до главной точки — Дима задыхается в своем стоне. — Терять дыхание под моими касаниями, — мужчина обхватывает второй рукой изнывающий член и сжимает, проводя пару раз по всей длине. — Сгорать от своей же прелестной похоти, — улыбается мечтательно Август и проводит языком по губам, словно питон, который схватил свою добычу. — Август, ты слишком… — пытается подать голос Дмитрий, но в него любовно скользит второй палец, растягивая узкие стенки, давя на простату. Август и правда слишком — слишком горяч, хорош, опытен, слишком учтив и обольстителен. Но его никогда не бывает слишком, только в самый раз и всегда. Дима так боялся, что эта неправильность, пошлость на грани с грубостью — оттолкнет нежной натуры голландца. Было во всех смыслах приятно осознать, что это не так. Его примут любым. Третий палец вошел с трудом, вырвал из уст очередное подтверждение своих мыслей. Было горячо чувствовать Августа везде: внутри, снаружи, течь от пульсирующих укусов и сходить с ума от сорванных связок, до которых довел он же. Рука на члене начинает ускоряться, а изучающий взгляд ощущается даже под зажмуренными веками. Август ван дер Хольт неприкрыто наслаждался зрелищем, которое ему предоставлено: выгибающийся под ним лейтенант, с отметками по всему телу, следами от зубов сплошь и рядом, со съехавшими очками и румяными щеками. Нестерпимо хотелось вынуть пальцы, войти во всю длину и вырвать еще больше прекрасных звуков из покрасневших, искусанных губ. Вбиваться грубо, рваными толчками и сжимать, сжимать везде, где только можно, потому что так хочет Дима, а Август хочет все, что связано с ним. Дыхание метиса становится тяжелее прежнего и слышится отчетливо в их своеобразном симбиозе. К сожалению, сегодня другой план, и завязан он на той самой шалости, которую решил провернуть Хольт. Дима кончит исключительно от его рук и никаких «но». Чувство наполненности развратом застилало сознание, его же стелили и дорогие градусы вина. Сладкого, такого же сладкого, как и масло. Приторность зашкаливала в каждом вдохе, скользила между ними и лилась в уши приятными словами. Словно рисунки и правда сошли с исчерченных пошлостью листов, вонзились в него желанным удовольствием. Предоргазменное состояние блаженно влияло на разум, его остатки. Мысли становились витиеватыми, но однозначными. Стучали по черепу броским: «Еще, быстрее, пожалуйста, да». Срывались с губ тут же, алкоголь не давал держать слова за зубами. — Мой ласковый, нежный, такой прекрасный, — шептал Август выцеловывая закинутую на его плечо ногу, хотелось поймать последний громкий стон, который вот-вот слетит с Диминых губ. Хотелось до мурашек, поэтому Хольт ловко меняет позу: вынимает пальцы из истерзанного колечка и убирает с члена руку. — Садист, — разочаровано шипит Дима, когда чувствует в себе пустоту. Август спускает со своих плеч ноги и оставляет их покоиться по бокам от себя, только наклоняется ближе. Теперь у него доступ без ограничений. — Никак нет, — обеляется Хольт и вновь погружает пальцы в Дубина, на этот раз лишь два — средний и безымянный. Неожиданный вздох он ловит губами, и лейтенант мычит от безысходности, отвечая на смазанный поцелуй. Вогнав пальцы до упора он задержал их в теплом нутре, буквально продавливая простату. — Вот теперь да, — разрывая поцелуй выпаливает Август, предварительно кусая за нижнюю губу. — Хольт, войди, пожалуйста, прошу, — с придыханием умолял Дубин, явно не выдерживая амплитуды одних лишь пальцев. На это аристократ хмыкает, ведет свободной рукой по рельефному животу, груди и снова смыкается на шее. — Только от рук, помнишь? Правила не предусматривали, как именно я буду их использовать, — и стискивает горло, перекрывая большую часть доступа к кислороду. Аккуратные ногти слегка впиваются в гладкую кожу и оставляют на ней следы-полумесяцы. Оргазм подкатывает волнами, и Август сжимает дыхательные пути в такт с попаданием по пульсирующей железе. Приподнимает слегка за шею, чтобы впиться в губы жадным поцелуем, вытягивая каждую секунду продолжительного стона. Дмитрий изливается себе на живот, когда Август разжимает хватку и мягко проводит по коже пальцами. Дыхание сбито к черту, поэтому парень хватает глотками воздух и тянется к своей шее скорее машинально, чем осознанно. Голландец перехватывает руку и вынимает из Димы пальцы. Полицейский закусывает губу и уводит смущенный взгляд. Август ван дер Хольт действительно был человеком слова и исполнял все сказанное на все сто. Эта фраза тоже не стала исключением, лишь довершила его многомильный список. На фоне гулко падает оставленный на краю блокнот, раскрывается на той самой странице, где неровными буквами начерчена фраза «Сожми крепче». Кто бы знал, что рисунок станет предсказанием, а башкирский афоризм — поперек горла. В прямом смысле и в обратном порядке.
Примечания:
Лучшая награда писателю — искренний комментарий 💌
