терра инкогнита

4.

      Сначала гаснет свет.       Хорошо, что плита газовая, и продолжает работать, освещая хоть что-то. И ноутбук на полной зарядке, поэтому приходится тыкнуть на паузу, хотя Лавров уже почти заслужил Викино прощение, тупорылый, и обернуться, крепко держа кухонный нож.       Резала помидоры — сейчас будет резать страхи. Проблемы с электричеством. Просто проблемы с электричеством, там же гроза.       Привычно, логично, ни капли не драматично.       Лиза опускает нож вниз и выходит в коридор — всего лишь посмотреть пробки. Выбило их, что ли? Черт, черт, черт.       Световой индикатор на электронных часах показывает без пяти два, и вот совсем не хочется впадать в панику. — Почему не рассказали?       Мучительный вздох вырывается из недр организма, и ей приходится вернуться на кухню. Шагать осторожно, словно в клетке с голодным львом. И не впадать в панику.       Ну, просто место встречи изменить нельзя какое-то. — Кому? Стрелкову, отцу или участку в целом? — Грому, — участливо подсказывает все та же фигура, оставаясь на своем излюбленном месте. — Хватило бы одного слова Грому. — Он больше не служит в органах, поэтому…       Из под маски раздается уничижительный хмык, и Лиза думает, что сегодня он не настроен выслушивать мнение или спорить. Это не просто визит «поболтать».       Сегодня он жесток. Она понимает. — Зачем рассказывать Игорю, если он и без моих слов сходит с ума идеей поймать вас, — шепчет, отворачиваясь к разделочной доске. Нож в руке ходит ходуном, и это не весело. Сердечный ритм сбитый: слишком быстрый, чтобы она подумала, что умирает, но слишком медленный для полной на нем концентрации. Господи, как же страшно. — Внезапный грохот заставляет зажмуриться и тут же обернуться: докторишка уперся кулаками в стол, сметая все на пути. — Не сметь меня игнорировать.       Лиза хватается ладонью одной руки за запястье второй и вытягивает вперёд, выставляя нож. Это не поможет, блять, конечно же, не поможет. Но…       Она не собирается сдаваться. Не после всего, что случилось с Игорем из-за него. — Я не игнорирую, — звучит истерически громко и неровно. Воздуха категорически не хватает. — Я стараюсь отвлечься на привычные дела, чтобы не сойти с ума. Разве непонятно?       Что ему стоит поднять одну руку и сжечь к чертям всю квартиру? Этаж? Дом?       Сколько людей может пострадать из-за одного неправильного действия? Как себя чувствует утопающий, когда тянется к спасателю, а его уже пожирает акула? — Как эта зубочистка вам поможет? — вырывается у докторишки. Кажется, он удивлен. По крайней мере, уже не колышется от едва сдерживаемой агрессии. — Никак. — Уберите.       Повелительный тон пробирает до внутренностей, и Лиза послушно отпускает руку, а потом и вовсе откидывает нож в сторону, краем взгляда наблюдая за прокатившимся по столешнице предметом. — Я не стала рассказывать Игорю, потому что боюсь за него. Верю в силу и мужество, которые ему присущи, но не уверена в победе. Это можно считать за пособничество Вам? — говорит, не глядя на него. К черту.       К черту его желание заваливаться в гости. К черту его самого. — Глу-по, — по слогам отвечает он. — Не больше, чем ваши посещения.       Кажется, что сейчас будет очень больно, но… но он просто качает головой. Словно сам не верит, что до сих пор оставляет живой. Что она до сих пор может скрещивать словесные клинки. — Выглядите отвратительно, — говорит вместо удара он, исчезая в проеме дверей. — Постарайтесь выспаться. Звучит как обещание.       Лиза улавливает скрип балконной двери и скатывается по гарнитуру — вниз, — зажимая рот ладонью. Изо рта выдавливается не то рыдание, не то стон, и хочется просто не чувствовать.       Ничего не чувствовать. А вместо этого — страх, страх, страх.       Страх помноженный на страх.       Какое же он мерзкое чудовище, играющее на чужих нервах. Считает, что можно ломать людей, как надоедающие игрушки, а потом смотреть на вакханалию?       Как быстро сломается Игорь, если он сломает ее? Долго это будет продолжаться?

***

3.

      Игорь — помятый, невыспавшийся, в кожанке и с двумя пакетами. Недовольным лицом светит так, что и тучи в страхе разлетаются. — Официально безработный, — говорит вместо приветствия, протягивая один. — Пиздец, — говорит Лиза, вспоминая вчерашнее.       Разворачивают по шаверме, действуя слаженным механизмом. Молча. Есть о чем подумать, есть о чем промолчать.       У него внутри — разрушенные рыцарские латы и горы оскорбленного достоинства. А еще очередное предательство — Дубин, мелкая вошь, какого х-у-я вообще? Зачем нужно было трындеть об этом деле? Он бы справился сам. Всегда справлялся, еще до приезда этих ебал. Выебистая ухмылочка Стрелкова на сетчатке глаз выбита; в морду ему зарядить не получилось, Федор Иванович не дал. А проматывать это унижение в голове приходится. — Даже не переоделся? — едва слышно, но он дергается, рубашку — вчерашнюю — мятую осматривает, плечами пожимая. — Зашел бы ко мне. — Да похрен.       У нее — миллионы вопросов и только одна просьба, чтобы осторожнее был. Ночные страхи пахнут озоном и виднеются предгрозовым небом. Желанием укрыться за широкой спиной вечного защитника.       Он и без тебя весь в проблемах. Точно. Лучше не сейчас. Не здесь. Не так. «Знаешь, ко мне тут Чумной доктор забегал; на чай не остался, ветошь нелюдимая» — звучало как начало личного дела в психиатрической больнице.       Ощущалось и того хуже. — Какие планы? — Дядь Федя сказал пока не рыпаться, — шавуха кончается быстро, да и проблемы не решает. Градус настроения ровно на ноль целых пять сотых повышает, а в остальном — провал. — А ты так сможешь? — она скептическим взглядом свою — едва надкусанную — обводит и ему в руки сует. Жри и не лезь в это. Без слов же понятно — Разумовский про тебя спрашивал, — оставляет без ответа, потому что, ну конечно же: разве он — и не лезть?       На непонимающий взгляд только глаза к небу: — С утра в отдел забегал, подписи какие-то оставлял. Стрелковские его дело себе забрали, я не в курсах. Попросил передать, чтобы ты не думала о нем хуже, чем уже есть; оправдывался лишними бокалами, — и улыбка такая коварная.       Такая, что теперь и ей глаза приходится закатывать: — Чушь какая, — без патетики не получается. — Я о нем вообще не думала, — как и без глубинно-смущенного румянца. — Он молодец, конечно, не дал мне сдохнуть от разрыва сердца, но… увольте, я и Разумовский? — Да, — серьезно кивает Игорь. — Не дотягивает он. Удар не поставлен.       Лиза пару мгновений смотрит перед собой, хлопает глазами, а потом — с силой — хлопает его по плечу. Смешки разрежают обстановку, но не останавливают панику.       Может, все же рассказать?       А если это не единичный случай, и сегодня ночью недо-посетитель заявится снова? Или и того хуже — к отцу? Самому Игорю? — Знаешь, этот чумной доктор уже наверняка знает твой адрес, — шепчет, будто ни к кому не обращаясь, но Громулька все равно напрягается. — Будь осторожнее, ладно, вдруг он… — Идет нахрен, — отрезает резко. — Увижу — прибью на месте. — Игорь! — Обещаю быть осторожным, по подворотням не шлындрать, шаву брать только в проверенных местах, — и смотрит глазами наигранно-невинными. — А ты — запираешься на ночь и отвечаешь Разумовскому, если он наберет. — Ты дал ему мой номер??? — Он — вундеркиндер, — наставительный указательный палец оказывается чуть ли не у ее лба. — Сам достанет.       Пора прощаться и разбегаться.       Общее дело объединяет, заставляет вспомнить, как детьми и подростками всегда зависали вместе, хохотали и переживали; взрослая жизнь на то и взрослая жизнь, чтобы испытывать нелепую тоску.       Лиза на прощание его за рукава куртки дергает — на себя, — крепко обнимает. Вот бы вжаться всем существом и никогда не отпускать, потому что так плохо, когда они по раздельности. — Я люблю тебя, Громулька. Помни об этом. — Лизик, — Игорь неловко и сомнительно, не будь они на пороге ада, она бы заржала, но… они ведь еще увидятся, да? — Я тебя тоже. Все круто будет.       Уже дома вспоминает, что про Пчелкину так и не спросила. Хихикает над его лицом, вспоминая их танец, и обещает себе, что завтра обязательно все выпытает. Завтра.