Tactile Hunger

У Гранца тактильный голод.

Но попытки утолить его ни разу не увенчались успехом, ведь Вальден умело сбегает даже из самых крепких объятий.

И, наверное, именно этот факт и провоцировал идти на крайние меры.

Хотелось дотронуться. Ощутить тепло чужого тела, прикосновения нежных рук и дыхание на своей коже. Просто заключить любимого лиса в объятия, не обращая внимание на недовольное шипение с его стороны. Вот только... Острые коготки сразу впивались в руки, тянувшиеся к нему, тонкие брови сводились к переносице и юноша брыкался, словно его собирались вести на каторгу или, быть может, на саму смертную казнь. Но разве можно считать мучением ласковые объятия? Видимо так оно и было для Эдгара. И это был очередной день, когда Виктор пытался найти повод для взаимодействия с юношей. Вот только тот не поддавался, извёртывался, лишь бы не угодить в чужие "лапы" и не оказаться пойманным. Ни одна попытка прикоснуться не увенчалась успехом, Волк "оставался с носом" и лишь устало вздыхал, пока уши чуть прижимались к голове, в намёке на явное недовольство. Ну не брать же его силой ради минутных объятий, из которых он сразу же увернётся из-за неприязни от любой тактильности? Значит, надо было сделать так, чтобы Лис сам начал требовать, чтобы до него дотронулись. Тогда... Вальден суетится где-то в другой части комнаты, в то время как Гранц, поставив стул спинкой к краю стола, сидит нога на ногу, усталым взглядом следя за каждым действием парня. И тот даже не обращает внимания на этот пристальный взор, словно полностью игнорируя чужое присутствие. Ровно до того момента, пока его не окликивают по имени. Ушки навострились и юноша повернул голову в сторону Гранца, вопросительно склоняя её на бок.

— Что-то не так?

— Нет, всё так. Мне нужна твоя помощь.

Виктор не был наглым. Более того, к хитростям он прибегал крайне редко и в основном только в экстренных случаях. Можно ли было назвать этот случай таковым? Возможно именно так. К тому же, было банально интересно проверить чужую реакцию и подурачиться после, возможно, неудачной попытки вновь завлечь Лиса в объятия. Как по велению судьбы, художник заинтересованно плетётся к Виктору. Только такого развития событий юноша явно не ожидал. Чужие руки крепко хватают его за запястья, разворачивают к себе спиной и усаживает на колени. Зрачки расширились от неожиданности. Вальден старается выдернуть руки из хватки, но те держат слишком крепко и настойчиво, так что он вскоре сдаётся.

— Отпусти меня.

Слова, как в пустоту. Его буквально игнорируют. Запястья находятся в цепком заточении и несмотря на то, как Виктор обычно был нежен, сейчас, когда юноша пытался выдернуть руки, короткие коготки впивались в кожу, заставляя отставить сопротивление. Волк выжидает, когда же художник успокоится и смирится с тем, что попал в самый, что ни на есть настоящий капкан. И ждать приходится недолго. Тело обмякает в чужих руках, позволяя ослабить хватку на чужих кистях. Тонкие пальцы одной руки медленно скользят по бедру, поднимаясь к талии и осторожно её сжимая. Разумеется, Вальден не любил прикосновения. Потому что начинал слишком быстро от них плавиться. И сейчас, даже после лёгких касаний к телу, мельком вздрагивает, рвано выпуская из лёгких воздух. На губах Гранца улыбка. Нежная, но при этом такая самодовольная. Слава Богу, что Лис её не видел. Слова комом встают в горле, пока по коже проходит поток мурашек. Ладони исследуют каждый миллиметр. Настойчиво — слегка прижимая к себе, что бы юноша не попытался сбежать из тактильной хватки. Виктор погладит совсем немного, слегка приобнимет, пару раз чмокнет и отпустит. Вот только правда ли всё закончится только на этом? Парень легонько царапает кипельно-белую кожу под рубашкой, подушечки пальцев проходятся по груди, спускаются ниже, ладонь ложится на бок, прежде чем снова подняться вверх, обжигая тело такими касаниями. К щекам приливает румянец, а ушки начинают то и дело прижиматься к голове, чуть дёргаться и дрожать от такой настойчивости. Тело художника зачастую холодное. Поэтому своими прикосновениями Виктор просто хотел отогреть хоть какие-нибудь заледенелые участки, поэтому нежно гладил, проходился кончиками пальцев по ступенькам - рёбрам и спускался вниз, оглаживая впалый живот, слегка надавливая на тазовые косточки, когда спускался ещё ниже. Губы размыкаются в немом полустоне. Эдгар только прикрывает глаза, чувствуя, как тело напрягается, как напряжение фокусируется в одной только точке — внизу живота. Завязывается в такой сладкий и тянущий узел, что скулить хочется. И из лёгких правда вырывается очередной порыв воздуха, превратившийся в тихое поскуливание. Лис ёрзает на чужих коленях, отворачивая голову, но вскоре пальцы свободной руки невольно подхватывают чужое лицо за подбородок, настойчиво развернув к себе. Янтарные глаза загораются удивлением, в то время как небесно-голубые блестят из под тонкой пелены слёз. Рот чуть приоткрыт, томные вздохи сходят с тонких, аккуратных губ, а щёки теплее всего остального тела. Художник только поддаётся ближе. Целует столь излюбленные губы, на удивление, со всей нежностью. Не пытается укусить или разорвать поцелуй — наоборот — крайне аккуратно углубляет его, проходится кончиком языка поочерёдно по верхней и следом по нижней губе парня, обхватив одной рукой его щёку, а вторую уместив поверх чужой кисти. Вальден не противится, когда чужие ладони проскальзывают под край брюк. Наоборот — поддаётся, чуть приподняв бёдра и позволив мешающему элементу одежды покинуть тело. По коже проходит табун мурашек и парень кусает, от разливающегося по венам волнения, губы, сдерживая очередной шумный выдох. Касания ощущались дразняще. Мягкие пальцы, кажется, бесконечно блуждали по телу, что словно змеёй извивалось в чужих ладонях, то прогибаясь в спине, то наоборот вжимаясь спиной в чужой торс. Череда касаний, отражалась на всех конечностях мандражом, неконтролируемой дрожью. Вальден только чуть запрокидывает голову назад, уложив её на чужое плечо и несдержанно стонет. Голос почти что осипший, звучит хрипло, но так же приторно-сладко и для Гранца это слишком приятная неожиданность. Кто же знал, что тело Лиса было настолько чувствительным, что каждое прикосновение могло приобрести для него совсем иной смысл? Виктор аккуратно целует шею, выстилает дорожку из мажущих, мокрых поцелуев до самого кадыка, прежде чем легонько прикусить его и тем вызвать гортанный стон из чужих уст. На розовеющих щеках уже ни одна, ни две, а чёрт знает сколько, высохших дорожек от редких слёз перевозбуждения, а ведь самое интересное, что доводили сейчас только касания к телу, но никак не к болезненно возбуждённому члену. Тому хватало только трения о край нижнего белья. Вернее, как хватало.. Ощущалось странно. Чужие руки или чужой рот были бы явно эффективнее. Да хоть просто ощущение какой-никакой заполненности внутри себя дало бы больше эффекта, чем длительные ласки и прелюдии. Юноша почти что сдаётся, готовясь уже полностью отчаяться и перейти на конкретные просьбы, если не мольбу, но тонкие длинные пальцы скользят от бедра под тонкий слой ткани, спуская её и позволяя вновь вздрогнуть от резкой смены температуры. Чужие прикосновения доводят дело до конца, позволяя хриплому стону сорваться с влажных, искусанных губ. Заставляя тело дрожать, а взгляд — становиться расфокусированным в тот момент, когда лиса всё таки настигает волна удовольствия. Гранц со всем трепетом и заботой оставляет невесомый поцелуй на виске художника, прижимая его к себе и пряча лицо в изгибе шеи.

Но ведь, одним только удовлетворённым художником всё не закончится, ведь так?