Волосы

It kissed your scalp and caressed your brain.

Well, you laughed: "Baby, it's okay!

It's buzzcut season anyway"

Волосы Джуста на самом деле белые, правда, не настолько белые как у Алфедова, покрытые вечно пылью, грязью, пеплом, изредка мельчайшими частицами красного порошка, если хорошенько присмотреться. На фоне тëмно-серой, почти чëрной кожи казались они серебристыми, цвета железной пыли, поблескивая в лучах солнца. Короткие, нечëсанные, в длине по затылок, криво обстриженые, длиннее слева и обкромсанные сильнее справа. Раньше Джаст носил хвостик. Раньше, до того как обжëг и так чëрную как копоть правую руку и половину лица, дважды пытаясь спасти Алфëдова: один раз, когда стихийно, будто совершенно не осознавая, что может быть и не стоит так без остатка преданно отдавать всего себя одному человеку, спасал посреди бескрайней океанской пустоши охваченный пламенем его плот, и другой, когда спасал от взрывной волны застывшего в ужасе уже самого Алфедова, он носил волосы чуть ниже плеч и чтобы не мешались собирал их то в низкий хвостик, то в косичку, которую заплетать просился сам снеговик. Каждый раз Алфедов смотрит на неровно подстриженные волосы, проводит по ним пальцами, зарывается в покрытые пылью мягкие локоны и грустно улыбается, скучая по его длинным волосам и славным вечерам, наполненными наигранно слезливыми просьбами заплести косичку, смеху, спокойному дыханию и весу на его плече, пока снеговик ласково гладит друга как кота по голове и играет с длинными серебристыми как звëздная пыль волосами. И знает, что это всё его вина. Каждый раз, это его вина. А Джуст, как будто не понимает этого, как будто ему всё равно, только глупо улыбается в ответ и смеëтся: "Алфëдов, всë хорошо! Давно было пора стричься." - он говорит, улыбается по-доброму, как умеет только он, и Алфëдов почти плачет, вода собирается около глаз, он дышит часто, шмыгает носом, и вспоминает.

-----------------------------------------------------

Буквально секунду назад Альцест зычно говорил свою предвыборную речь, которую, признаться честно, Алфедов слушал вполуха, и секундой позже он один заметил, как удивлëнно-недоумëнно распахиваются чужие глаза за очками, под сценой расцветает слепящий свет, трещинами покрываясь сквозь дощечки-лепестки, жар знакомый, но сильнее и страшнее, а затем крик. Он слышит крик. Он слышит только крик. Громкий, сводящий с ума, смазанный, принадлежащий одновременно никому и всем, ужасный крик. Он сбивается какафонией в его ушах, растворяется и поглощает Алфëдова целиком, и ему тоже становится страшно, неимоверно страшно за свою жизнь и жизни друзей рядом. Он не знает что делать. Жар колет пальцы сквозь перчатки и лицо под маской, Алфедов чувствует, как расплываться начинают черты лица, волосы слипаются, теряют форму, по лбу и из глаз стекает жидкость, не то талая вода - для него всё равно что кровь, не то слëзы. Он не знает, почему так глупо стоит всё ещё на месте, ожидая своей гибели. Вокруг оглушающий крик, разрывающий в клочья огонь и ошмëтки деревянного помоста, и всё так безумно медленно, как в замедленной сьëмке. К спине вдруг плотно и резко, выбивая из него последний дух, прижимается что-то большое, широкое, тоже тëплое, но не обжигающее как спереди, и в ухо сквозь красную пелену кто-то кричит обломленным голосом: "Беги! НУ ЖЕ, БЕГИ!!!". Алфедов не отвечает, потому что попросту не успевает - прежде чем он даже осознаëт, на талии оседает вес чужой руки, и кто-то грубо тянет назад, краем глаза он видит длинную светло-коричневую от грязи ленту бинта, на кончике истлевающая яркая искорка, за ней хвостом обугленная дорожка из серого пепла и чëрной копоти. Бинт горит невероятно быстро. Другая рука перекидывается через его шею и хватается за плечо, к себе разворачивая и отчаянно обнимая, вжимая лицо Алфедова в пространство между обтянутой знакомым тонким тëмно-серым свитером чëрной шеей и плечом, скрытым грязным дорожным плащом. Нос заполняет сухой запах пепла, пота, лиственного леса и ромашек, всё равно лучше противной гари в горле. Алфедов косит глаза в сторону и видит обмотанный вокруг плеча всё тот же бинт - пламя на нëм уже достигло руки и наверняка обжигает. Джаст надрывно кашляет, задыхается, говорит что-то вполголоса, чего Алфедов не слышит, зарывается рукой в слипшиеся волосы и пытается увести его на ватных ногах назад, дальше от огня, жара и боли. Не успевает. Сзади слышится предупреждающее шипение, а затем гремит второй взрыв, громче, сильнее и горячее предыдущего - открытые ноги снеговика жарит нещадно, и сохранять вертикальное положение становится резко труднее. Джаст сжимает сильно его в своих руках, прячет беловолосую голову себе в плечо, горбится сам и падает назад, на лету переворачиваясь правым боком к огню - взрывная волна толкает их дальше чем положено, обещая оставить бледные синяки. Полувесом прибивает Алфëдова к земле, чëрт закрыть пытается всем своим дрожащим телом его от опасного жара, на одном слабом локте держась, пытается не придавить окончательно друга под собой, и еле слышно скулит от жгучей боли, потому что опять по глупости чистой сберечь себя не может, локти от удара болят, а рука снова обожжена до угольков, хотя и так в порядке не была. Огонь рассеивается, и звук тихий, но в голове отпечатывается клеймом, как сигнал, заставляет наконец Алфедова очнуться. Он слышит и чувствует всё вдруг в полной мере, вернувшаяся ясность сознания кружит голову, и это оказывается невероятно больно. Земля накалена до предела, взмокшую кипятком спину жгëт, дышать трудно, будто грудь заполнили свинцом, локти, жëстко прижатые сильной хваткой, болят, расцветая невидимыми синяками под тканью, хочется кричать, но каждый вдох останавливает кашель, а всего больнее то, что Джасту плохо из-за него. Чëрт переворачивается на бок, как только понимает, что все звуки утихли, больной рукой сквозь лихорадочную трясучку касается лица, трогает обожëнную щеку и досадливо шипит - снова правая часть лица, снова правая рука, будто это проклятие, в объятиях стискивая как может сильнее, а Алфёдов протестует глухим мычанием, дëргает конечностями отчаянно бесцельно, толкает слабыми руками в грудь, бьёт по плечам, хочет вырваться. Алфëдова всего колотит и знобит, тело слабо - ни один удар непослушными руками ощутимого результата не приносит, и Джаст ловит его запястья, шепчет успокаивающие несвязные слова, снеговик затихает почти мгновенно, давая поднять своё тело на хлипкие ноги и, приобняв за плечо, довести до его базы. Алфёдов не знает как долго они шли: голова болела, и зрение расплывалось, перед глазами плясали лишь всё чëрные и не-чëрные пятна, но помнит, как лежал с ним на кровати, хлипкими пальцами впивался в плечи, руки, шею, трясся как лист на ветру, неспособный справиться с сотней ужасно колючих чувств сразу, рыдая ему в грудь, и как Джаст в ответ обнимал, держался за него, как за соломинку в океане вражды, и тоже дрожал. Он не мог видеть его лица, но мог слышать сдержанные всхлипы и чувствовать горячие капли, опадающие на его макушку, может слëзы, а может кровь. Так больно и страшно. Они лежали так до вечера, мокрые, озябшие и напуганные, с лицами, опухшими от слёз: Алфëдов - от изнутри сжирающей его вины, от того, что больно, и от того, какой хрупкой, оказалось, могла быть жизнь его друга, Джаст - от того, каким леденяще пустую душу разбитым выглядел, отчаянно пытаясь в его тепле согреться, дрожал, чувствовался его дорогой друг, и до того, что думал даже - его, Алфëдова, расколотую на сотни крошечных льдинок статую, заново нет и надежды собрать. Алфедов помнит отчётливо до сих пор, как в равнодушном свете луны из окна водил намоченным лоскутком чьей-то старой футболки по обожëнной коже, сам морщился, стискивал зубы, хотел разорвать себя на куски каждый раз, когда Джуст от боли отдергивал руку и тихое измученное "ай" с хрипом вырывалось. Помнит, как голой ладонью прикасался к чужому лбу, разглаживал свалившиеся в вязкой и липкой бордовой жидкости волосы, смотрел завороженно как-то даже на тусклый блеск месива из рваных ранок, резких впадин-рубцов и торчащих, закрученных внутрь в некоторых местах лоскутков кожи, слепленных в куче белëсых локонов, и знал, что может быть то, что он делает - неправильно, но тогда это казалось ему красивым. И под бинтами у Джаста на руке ныне паразитами растекаются косые и рваные шрамы, как зарубки на древесине, поблëскивают, снеговику ядом прыщут одним на них взглядом, а лицо, как керамическая маска с краю расколотое бездной, не скрыто под копной вызывающе светлых волос - он попросил сам Алфедова их срезать, потому что в раны они неприятно врезались, чесались. "Алфедов, всё хорошо! Давно пора было стричься." - он говорит задорно, и другой с усилием глотает вину и слëзы, подыгрывает, тоже улыбается, слегка неловко и смазанно, но Джасту, кажется, этого достаточно. Джаст всё ещё иногда даëт ему одинокими вечерами трогать свои волосы. Когда никого кроме них двоих рядом нет, когда ушедший закат окрашивает стены в тëмно-фиолетовый, а ночная прохлада только украдчиво ползëт по бетонным стенам, чëрту ничего не стоит, на радость Алфëдова, просто и без слов - слишком давно, что и не упомнить, они перестали быть для них нужными, упасть устало в объятья с готовностью подставленных рук. И плевать, что руки эти тоже устали, это совсем не проблема - много ли нужно усилия, чтобы просто обнять? Алфëдов знает, что ничтожно мало. Джаст почти лежит на нëм спиной - снеговик буквально единственное живое существо (хотя и его "живость" можно поставить под сомнение), к которому он без страха может повернуться спиной, вес, пусть даже большой, но живой и тëплый, приятно давит на плечо и грудину. Его глаза прикрыты, он совсем на него не смотрит, и мысль о том, чтобы ненароком снять маску, пока другой не видит, открыться ему также, как сейчас открыт, спокоен и метафорически обнажëн перед ним он, дразнит его и покалывает в затылке. Очень не вовремя. Алфëдов гладит его по голове, бездумно перебирает жëстковатые пряди волос, как струнами расстроенной гитары, добирается до скальпа, невесомо почëсывает ледяными пальцами - это приятно, и Джаст только сильнее растекается, нежится на его руках, неслышно довольно мычит, а звук тонет в хрипотце и превращается почти в мурлыкание, уши легко дрожат. Невольно в голову приходит ассоциация с котом, снеговик мысленно давит смешок. Хочется опуститься вниз и почесать его шею под челюстью, может так он станет мурлыкать громче? Алфедов всё ещё старательно избегает касаний к его вискам. Он знает, что там всё ещё цветут шрамы, что они ещё болят, что волосы там заметно короче, срезаны криво, без линейки, не по длине, обычными рабочими ножницами - знает, потому что сам резал их непослушными трясущимися руками. И знает, что его страх бесплотен - Джаст по какой-то странной причине совсем на него не злится. Руками касается чужой макушки, опускается по линии волос к затылку... а затем ниже к шее. Удивляется. Раньше его волосы едва дохотягивались до первого позвонка. Озадаченно хмыкает, проводит по линии снова, немного забываясь, переплетает пряди пальцами, отдëргивается, и понимает - отросли, и отросли сильно. Джаст, верно остановку подмечая, ëрзает немного, задирает голову, приоткрывает затянутые лëгкой пеленой сна глаза и вопрошающе смотрит. Смотрит размыто куда-то в сторону белого пятна, обтянутого ореолом света, сейчас похож он на ангела, милостиво сошедшего с небес прямо в ад, смотрит в чëрные точки-дырочки на маске - просветы для глаз. И как загаданно, попадает прямиком в душу. Вопросов, ровно как и любой другой реакции, на это он не выказывает - нет надобности. Глаза Джаста - чëрнее ночи, пустые, блеклые, и даже свет в них не отражается, но после себя они оставляют холод, пустоту, и может быть, только капельку абсолютной честности. И Джаст признается позже, неловко потирая затылок и скаля зубы в добродушной ухмылке, что действительно отращивает волосы, что замечает, как Алфедов мимолëтно бросает грустные взгляды и хлюпает носом, что просто привык и скучает, хочет снова услышать чужой беззаботный смех и заунывно-шутливые просьбы "заплести косичку, ну тебе что, жалко что ли", и в чëрных глазах заблестит, предательски защипет иголками слеза, потому он с Алфëдовым всё такой же ребëнок, потому что с Алфëдовым он не может быть честнее. Позже Алфëдов разрыдается снова прямо на его плече, обнимет крепко и не отпустит никогда. Но а пока, он смотрит только на обрезанные криво серебряные пряди, улыбается грустно, виновато, но благодарно, потому что знает глубоко внутри и сам - отрастил. Для него, Алфëдова, отрастил, а слëзы - всё временно и пустяк, вовсе не слабость. Волосы Джаста на самом деле белые. Возможно, чище и белее, чем мог быть когда-либо снег.