стрелы сердца камни пробивают

      Феликс смыкает окропленные кровью губы и тяжело выдыхает, когда вспышка боли в очередной раз пронзает его торс. Он шипит, когда видит, как перекатываются мышцы пресса при попытке приподняться, и сокрушается оглушительным стоном, когда жгучая кровь пропитывает тонкий слой повязки.              — Потерпи немного, – просит Йоши, приподнимая крепкое туловище для того, чтобы обвязать рану. Он не знает, как близко пуля находится к важным для жизни органам, потому не трогает инородный предмет и лишь обеззараживает выстрел, заставляя альфу сокрушиться в приступе боли. Хирургия не в его компетенции, а знакомый врач сможет приехать только через несколько часов, когда люди Рюичи исчезнут. – Вот и всё.              Мышцы мужчины сверкают от капель пота – за всё это время Ли не пропустил и слезинки. Он стискивает челюсть и откидывается на подушку, глубоко вдыхая воздух, ловя его пересохшим губами. Перестрелка застала их врасплох: идущие из магазина, они с Чаном совершенно не думали, что придётся защищаться от нападения. В силу многолетней закалки Феликс сориентировался быстрее, схватив спрятанный под кожаной курткой пистолет, что он носит с собой именно на такие случаи. Магазин не вечный, кончился через пару десятков выстрелов, и прежде чем им удалось сбежать, его ранили. Выстрелили в опасной близости к желудку.              — Феликс, посмотри на меня, – Чан ласково гладит его взмокшее лицо, очерчивая блеклые веснушки и родинки. Ему удалось унести на себе тяжёлое и кровоточащее тело, но повязки на ногах и хромота говорят о том, что его тоже задело. – Пожалуйста…              Альфа приоткрывает сморщенные глаза и щурится от света, что пробивается сквозь тяжёлые занавески. Омега жмется к нему, выдыхает куда-то в шею и устраивается под его здоровым боком, бодаясь как провинившийся щенок. Феликс, несмотря на все чувства, его переполняющие, приподнимает руку и обнимает его за плечи, массируя голову. Однажды он уже лежал так, подрезанный Сейчи через несколько недель после того, как Хёнджин пришёл к нему, и тот, смотря своими большими карими глазами, просился помочь. Мужчина на него тогда только громко накричал, доведя до слёз, выругался от боли и нечаянно сломал столешницу, пытаясь вместить в удар одновременно и злость на себя и разъедающую боль. Но Чана он прогнать почему-то не может, точно застывает под его лёгкой тяжестью, слушая громкое сопение.              — Зачем ты позволил им в себя выстрелить? – внезапно спрашивает Бан, тычась в район пахучей железы. До этого потенциальная смерть бойца его так не волновала бы: каждый день они стабильно теряют человека, обычно кого-то из новичков или подобных самоубийц, и стоит привыкнуть видеть смерть своими глазами. Но сейчас будет до слёз обжигающе больно, если сегодняшний вечер будет для Феликса последним.              — Почему ты в тот день позволил мне себя повязать?              Между ними повисает гробовая, смертоносная тишина, нарушаемая только редкими выстрелами, визгами и шумом полицейских сирен.              — Вот ты и знаешь ответ.              Потому что они оба собираются уйти.              Уставший от постоянных липких взглядов, вынужденный простилаться перед альфами и торгующий своим телом, уверенный, что больше ни на что не способен, Чан хочет попробовать работать по профессии. Уехать куда-нибудь в деревню, завести небольшой огородик, вырастить дерево, вишню или яблоню, и учить детей в местной школе. Иметь заботливого альфу под боком, что будет ворчать на его попытки испечь фруктовый пирог, рукодельничать по дому и обнимать его во время совместного сна.              Живущий по армейскому расписанию, ежедневно улучшающий свои навыки и будто бы готовящийся к нападению извне, Феликс не видит жизни без цели. Сначала это была забота о супруге и сыне, после их смерти – о Хёнджине. После того, как Минхо взял ответственность за омегу и Сынмина на себя, жизнь некогда капитана снова потеряла краски. Только в отличие от Чана, что хочет простого человеческого покоя и счастья, Феликс хочет из этого бренного мира уйти, забыться в вечном сне.              — Я тебе историю одну сейчас расскажу. Поучительную… – Ли дёргает в очередной вспышке боли, он выгибается дугой на постели и сжимает бинты, пытается не издать стона, да не получается: сквозь стиснутые зубы прорывается тихий скулеж. Он дышит тяжело, пот стекает по лбу, когда Феликс говорит: – Только не перебивай меня. Дай высказаться.              

***

             Однажды Нин Ичжо решила посвятить себя господу.              Она бросила учёбу в престижном колледже, покрасила яркие розовые волосы в родной иссиня-черный и уехала в деревню под Пусаном, желая обрести там покой. В свои относительно юношеские годы она встретила Ли Минхёка, немолодого пастора католической церкви, что вскружил ей голову, и вышла за него замуж. Незадолго до рождения ребенка местная провидица сказала ей, что рождённый в середине сентября мальчик станет мессией и спасёт своих родителей от страданий, став первым предзнаменованием наступления судебного дня.              Но вместо ожидаемого, пятнадцатого числа в семье Ли на свет появился мальчик с удивительными чертами лица: его чёрный пушок волос разрезали несколько белоснежных прядей, а когда он открыл свои маленькие глазки, Ичжо увидела, что один из них – безжизненно серый, а второй – глубокий чёрный. Помеченный дьяволом, он взрастил в сердце собственной матери настоящую первобытную ненависть: уже в первые несколько дней жизни она попыталась удавить его, спасла малыша лишь собственная бабушка.              Минхёк к подобным изъянам сына относился пренебрежительно, ему было скорее всё равно, чем волнительно от того, как шепчутся за его спиной соседи. Он продолжал ходить на службы, заглядываться на юных прихожанок и отмахиваться каждый раз, когда Ёнбок искал отцовского внимания. Ему было просто плевать на приобретенную семью. Ичжо же, решив, что в разладе их брака виноват новорожденный, не прекращала попыток избавиться от него. Теперь она не пыталась убить мальчишку, она прикрывалась попытками изгнать из тела ребёнка дьявола, на деле высвобождая на него всю свою обиду.              Ёнбока швыряли. Били ногами. Пытались выдавить глаза. Привязывали ночами к кровати или запирали в холодном промерзшем чулане. Даже оставили ожог в форме креста, в очередной раз изобразив обряд экзорцизма, раскалив в камине кадило и прижав его к нежной кожу под ребром. Ёнбок тогда вопил, брыкался, рвал верёвки, но мать слишком крепко его держала и читала молитвы, приняв его старания высвободиться за муки нечисти внутри. Нин Ичжо действительно была сумасшедшей, а Ли Минхёк закрывал на это глаза.              — Прокаженный! Прокаженный! Эй, Джиун, не трогай его! Ёнбок – прокаженный!              — Что? Я? Н-но это не правда! Зачем вы врёте?!              — Прокаженный! Чуму по деревне разносишь! У лешего ночуешь, будто дома своего нет! Прокаженный! Прокаженный! Бокки – наш прокаженный!              Чем старше Ёнбок становился, тем больше прогрессировал его пьебалдизм – частичный альбинизм. Рождённый с разными глазами: один – как тонкий слой прозрачного льда, покрывший маленькие дворовые лужицы, второй – распаленная вспаханная плодородная почва, и с несколькими белесыми прядками, с каждым годом жизни он светлел всё больше и больше. Белые пятна на руках слились с мраморной кожей, мальчик больше не загорал, а смольные локоны обратились в прекрасные длинные платиновые волосы. Теперь неотёсанный чумазый смуглый мальчик стал долговязым альфой с непривычно светлым цветом кожи.              Теперь соседские дети звали его « прокаженным ». Кидались в него камнями и стеклом, крыли нецензурной бранью как видели, дёргали и обрезали волосы, хрюкали в его присутствии и рвали одежду, как только она по какой-то причине оказывалась в их руках. Его считали разносчиком чумы, отказником и нечистым. Единственным плюсом Ёнбок считал то, что любое место, где он бывал, открещивали заразным и не ходили туда днями, благодаря чему он мог побыть в полном одиночестве. Даже взрослые шарахались от него: мужики и бабы хмыкали, омеги уносили ноги, боясь заразиться, а старики крестились.              Когда Ёнбоку было одиннадцать, к ним приехал лесник. Низкий, даже хрупкий альфа лет тридцати пяти, всегда ходящий хмурым и с ружьем наперевес, пугать местных, которые разводят костры в не предназначенных для этого местах и рубят деревья у трассы. Как он слышал, мужчиной лесник Пак был суровым, военной закалки, и все ходили у него под стрункой, безукоризненно слушая пусть и высокий, почти женский, но строгий голос.              — Ты чего тут? – именно он нашёл Ёнбока, когда мать в очередной раз не пустила его домой, такая в лицо святой водой, от которой щипало в глазах. Светил в лицо фонариком, сел рядом и накинул на хрупкие плечи свою армейскую камуфляжную куртку, видя, как малец дрожит от холода. – Мамка твоя где?              — Она меня выгнала, – в нос ответил он, утирая непрошенные слёзы. Подозревающий взгляд лесника смягчился, наполнился жалостью. – Я тут до холодов всегда сплю, когда она с ума сходит.              — А когда морозы опускаются?              — В старом сарайчике у миссис Ли, пока она не видит.              Мальчика ему стало жалко. Он привёл его в свой небольшой и светлый дом в два этажа, объяснился мужу и приказным тоном сказал о том, что дело необходимо решать. Его омега, невероятной красоты господин Чон, с длинными очаровательными кудрями, ахнул, увидев чумазого и дрожащего подростка, но больше его ужаснули шрамы. Синяки от кирпичей, порезы от стекла, укусы дворовых собак и ожоги, оставленные собственными родителями… Мужчина отмывал его и едва ли не плакал вместе с ним.              Опеку получить было трудно. Минхёк был на хорошем у всех счету, деревня его покрывала, а сбежавшего мальчишку считала неблагодарным, и поэтому при первой попытке доказать, что семья Ли относится к сыну хуже собственного скота, его просто вернули обратно. Ёнбок, поняв, что даже если мистер Пак подключит все свои связи, не сможет вытащить его, решился на крайнюю меру: стащил статуэтку Богоматери, дождался мать со службы и размозжил ей голову, в то время как отец спал в гостиной, напившись до невозможности. Ичжо была жива и оглушительно вопила, когда он бил её, бил и бил, пусть статуэтка и выскальзывала из его маленьких тощих рук.              — Ты хотела попасть в рай? Так я покажу его тебе, сука! – в сердцах выкрикнул он, нанося решающий удар. Женщина обмякла и замолкла, перестав сыпаться проклятиями. Её глаза перестали двигаться, стали казаться такими пустыми и стеклянными, что Ёнбоку пришлось закрыть их, опустив ей веки. После этого он вымылся с головы до ног, притащил Минхёка, вложил статуэтку в его руку, предварительно убрав свои отпечатки, очистив её и измазав вновь, и оставил так. Всё было сделано как в любимом фильме отца, что в тот момент шёл по телевизору. Показывали сцену, где ревнивый муж именно так убил свою беременную набожную жену.              Так он стал жить в семье Пак. Приемный отец учил его всему, что знал: стрельба, ближний бой, использование собак, камуфляж. Ёнбок к своим восемнадцати годам уже умел то, что не мог сделать и лейтенант, старше него лет на пять, и своими знаниями он гордился, особенно когда пришло время подавать заявление в военкомат. Тогда они уже познакомились с Хёнджином, что ходил за ним маленьким забавным хвостиком с пушистыми волнистыми волосами, и мальчик отчаянно просил его остаться здесь, в деревне, слишком к нему привязавшийся. Ёнбок видел в нём крошечного утёнка, что с восхищением смотрел на то, как он ремонтирует что-то по дому или ставит им с Асами во двор качели, а себя ощущал мамой-уткой, на которого свалили ребёнка.              Тогда впервые в их дом пришёл Агуст Ди. Тёмная сгорбленная фигура, но ещё относительно молодая, пусть и уставшая. Ёнбок сначала принял его радушно, принял за друга отца со службы. Всё-таки, мистер Пак был на хорошем счету в Пусане до того, как решил сменить сферу деятельности, и стабильно к нему приезжали старые знакомые. Некоторые даже давали мастер-классы по стрельбе или борьбе, заставляя его заливисто хохотать, когда взрослые мужчины позволяли лезть на спину во время фальшивой драки, и приносили домой что-то из города. Однако, незнакомец оказался с отцом связан куда глубже, чем он тогда думал.              В тот день Ёнбок узнал, для чего лесник так рьяно боролся за право опеки, и дело было совершено не в его жалости к брошенному ребёнку или наследстве.              — Ты всё это время растил меня, чтобы продать?! – в бешенстве вскочил он в тот момент, грозясь переломить стол одним ударом кулака, его сдерживал лишь обеспокоенный всем папа, оттягивающий руку. – Я по твоему животное?!              — Я делал тебе будущее! Работая на « Витторию » ты будешь получать столько, сколько тебе в жизни не заплатят!              — Тогда я прямо сейчас пойду и подам заявление! Пойду в элитные войска и сравню, что лучше!              Тогда он впервые поднял на кого-то руку после убийства собственной матери: сломал отцу нос и челюсть, а Агусту едва не выколол глаз, слишком разъярённый чтобы думать о последствиях. В тот же день он сменил документы, не желая зваться Пак Ёнбоком, прошел медкомиссию и узнал, что годен для службы в армии, и уже через несколько месяцев был готов уехать в военную часть. На проводы приехали только папа, Хёнджин и Асами, крепко обнимающие его и желающие удачи.              До сих пор Ёнбок помнит как сильно за несколько дней до его отправки поссорились родители: папа рыдал, его глаза сутками были красными и раздражёнными от слёз, а когда ужаленный его видом сын пытался как-то помочь, отсылал восвояси. Омегой он был гордым и самостоятельным, никогда не позволял видеть на своем лице боль или уязвимость, но в те дни он не мог скрывать недовольства ситуацией в семье.              — Это всё из-за тебя! Из-за твоих чертовых амбиций! – шипел он, обрабатывая супругу ушибы, оставшиеся после той драки. – Сын с папой оставаться должен! Быть у него под сердцем, а не сидеть в окопах! Ёнбок-и совсем ещё мальчик, а уже собирается на передовую!              Как бы папа ни плакал, как бы ни вцеплялся в него, не готовый отпустить на поезд, Ёнбок всё-таки уехал, с тяжёлым грузом на сердце и воспоминанием плачущих глаз перед собой.              Его определили в спецназ. Семьсот седьмой батальон специального назначения, он же « Белый тигр », стал его домом на ближайшие годы. Особенно сильно он сдружился с капитаном Чхве Саном, альфой, на пять лет старше, что впервые взял на себя груз ответственности за кучку сумасбродных подростков, только отобранных для служения стране. Вместе они прошли засады, перестрелки и ранения, перешивали друг другу вспоротые брюха и продолжали идти, потому что видели себя в охране мирных граждан, чувствовали себя нужными.              — Наша задача: контролировать ситуацию, – когда стало известно о захвате заложников в Афганистане, их отправили первыми, раньше всех прочих служб для обеспечения безопасности. Феликс и Сан встретились вновь, пожали друг другу руки и принялись накидывать план действий на случай, если операция провалится. – Мы ничего не делаем, нельзя нарушать требований талибов.              — Пропади они пропадом, – отозвался Сан, шнуруя тяжёлые ботинки. – У меня у сына день рождения, пятнадцать лет, а я его поздравить даже не смогу.              — У меня плохое предчувствие. Тебе не кажется, что что-то здесь не чисто? – Ли славился своей постоянной, даже излишней паранойей, но именно благодаря ей они избегали разных неприятных ситуаций, поэтому к нему всегда прислушивались.              — Простые панты, – рассмеялся Сан. – Не будь таким ворчливым стариком, тебе не идёт. Хочешь, фотографии с художественной выставки в Сеуле покажу? Ты такое любишь, а я не разбираюсь.              — Зачем тогда ходил, если ничего не смыслишь?              — Сонхва попросил. Будь проще, приятель! Ты сегодня впервые в ранге капитана, это твой день, твоя операция. Операция « Феликс »!              Феликс тогда только хмыкнул, хлопнул друга по плечу и принялся проверять винтовку. Они были лишь страховкой для войска, козырем на случай, если что-то пойдёт не по плану, и не должны были терять так много жизней. Но именно в тот злосчастный день Феликс потерял весь свой отряд. Один из мальчишек, новенький, для него это всё было впервые, поднял шум и пустил отряд под расстрел. Выжили всего двое, попавший под одну пулю Феликс, которого Сан всеми силами закрывал своим громоздким телом, и тот солдат, воспринятый талибами как союзник.              Его схватили в плен, заставили смотреть на казнь Бэ Хенгю и Шим Сонмина, таскали по сельским подвалам и время от времени отвешивали тумаки, потому что он остался единственным альфой. Били больно, кормили редко, раны он перевязывал кусками ткани своей формы и ночами стонал от боли, а когда заражение стало серьезным, его отпустили вместе с двумя женщинами после длительных переговоров.              Он вернулся домой с медалями и вещами Сана, с увольнением, кучей новых шрамов и ПТСР. С огромным чувством вины и долгом перед семьёй умершего друга, погибшего из-за беспечности Ли – если бы он не взял того мальчишку, отсеял бы при отборе, то всё было бы мирно. Он не знает, что случилось с тем юношей после того, как он сломал ему руку в больнице и был за это разжалован в звании, но ненависть по прежнему кипит.              В тот день он узнал, что папа умер. Известный своими переживаниями, он каждый раз смотрел новости, где мог узнать хоть что-то о сыне, и увидев репортаж, а потом получив звонок из военной части, он рухнул замертво от инфаркта. Ему звонили сообщить об освобождении Феликса, но переживающий за единственного, пусть и не родного, ребёнка омега понял это наоборот. Феликс до сих пор вспоминает, как вернулся в пустой дом (потому что отец умер раньше, так и не услышавший от него извинений), а встретил его трупный запах и бледное холодное тело с застывшими слезами на щеках, и прижатой к груди старой детской футболкой. Футболкой Феликса.              — Пап? Я вернулся! Ты чего молчишь? – одними пересохшими губами в пустоту позвал он, с тяжестью снимая с ног берцы. Из больницы его выписывать никак не хотели, пришлось стоять на своём, а родитель трубку не брал, поэтому он спокойно прошёл в гостиную, надеясь увидеть его там. Увидел он его лежащим на диване с молитвенной позе, прижимавшего к себе кусочек выцветшей ткани. – Па… Пап? Что с тобой? Папа? Папа! Пап!              Феликс, некогда закалённый годами военных действий, известный своей способностью сохранять спокойствие в самых сложных ситуациях, прижался к мертвецу и тихонько завыл, и вой его напоминал отчаянный нечленораздельный крик, складывающийся в долгое и протяжное « Папа ». Волосы липли к его мокрому от слёз лицу, голос и руки дрожали, когда он набирал скорую и убирал со лба мужчины чёрные локоны, разглаживая морщинистую кожу. Он раскачивался из стороны в сторону, баюкая холодное тело, и не позволял отцепить себя, пока медработники не вкололи успокоительное.       Феликс помнит, как впервые пропал на долгие месяцы. Операция была тяжёлая, одна из его первых, подбили его хорошо, так, что половина кишок выглянула наружу, а телефон просто уничтожило в чёртовы щепки. Он не мог позвонить, не мог передать весточку, а папа сходил с ума, плакал и каждое утро ходил в часть, надеясь узнать хоть что-то и не наткнуться на тело собственного сына. Сколько радости же было в его глазах, когда он наконец прижал к себе белокурую голову, узнав в ней знакомые черты...       Самым большим страхом господина Чона было застать смерть его маленького Ёнбок-и, безгранично его любящего и меняющегося на глазах. Из добросердечного подростка с округлыми щеками он с каждым годом становился хмурым мужчиной, чьё тело полностью покрыто шрамами.       И Феликс думал, что он никогда не умрёт. Что будет каждый день звонить ему, преданно ждать и готовить его любимый суп из водорослей, вязать забавные шапочки и целовать в щеку при прощании, с грустью смотря вслед. Ворчать, сетовать, ругать его, так привычно. А если и умрёт, то он успеет к этому подготовиться. Но Феликс не успел.              За несколько дней до похорон он решился навестить семью Сана. Сонхва принял его со слезами. Скатился по стене, увидев отсутствующее выражение лица, окровавленную фуражку и фотографии, что он собирался показать: сын, муж, мама, общее фото и какая-то картина с той упомянутой выставки. Джихун, их сын, и вовсе окрестил Феликса предателем, когда узнал, что теперь он будет жить с ними как единственный, кто сможет их обеспечить. Он почему-то подумал, что всё было подстроено.              Через несколько лет они смогли оправиться от горя: Джихун звал альфу отцом, Сонхва постепенно вновь стал улыбаться и вернулся к былой жизни: начал ухаживать за своим садом и смирился. Феликса он считал больше хорошим другом, чем сожителем или супругом, и был благодарен за то, что он вырастил его сына, что отчаянно сопротивлялся в этом и отказывался верить в смерть родителя. А для Феликса каждый день был ебучей войной и пленом. Каждую ночь он просыпался с воплями, потому что находил себя в эпицентре взрывов и пальбы, а в ушах стоял звон и чужая речь. Сонхва успокаивал его, когда замечал, как Ли начинал безудержно трястись во сне или слышал, как он подрывался на постели с криками и рёвом. Гладил по плечам, прижимал к груди и позволял выплакаться, потому что несколько лет назад с Саном было то же самое.              — Что это? – в один день, через пару месяцев после своего совершеннолетия, Джихун преподнёс ему коробочку, подозрительно улыбаясь. – Ты опять подсунешь мне какую-то дрянь как в тот раз?              — Боже, это было несколько лет назад, а ты до сих пор помнишь? – омега закатил глаза, с нетерпением наблюдая, как Феликс медленно разрывает ленту. – Открой её!              Внутри была футболка. Обычная, белая, без рисунка, но с надписью: « Самому лучшему дедушке ».              — Ты…              — Твоему внуку уже двенадцать недель. С днём рождения!              Впервые за эти пять лет он заплакал не от страха или боли утраты, разглядывая предоставленные позже снимки.              Через несколько месяцев Джихун умер.              Он, его муж и Сонхва ехали на такси из больницы, с заветными фотографиями малыша, где врач аккуратным почерком выписала пол, и им всем предстояло узнать его этим вечером. Они разговаривали по телефону, когда мимо пронеслась сорвавшаяся с дороги машина и врезалась в небольшой грузовик, не оставив пассажирам и шанса выжить.              Феликс стоял с тортом и телефоном в руках, слушал гудки и смотрел на то, как обгорает в пламени бледная как окропленный кровью снег рука Джихуна. Ноги не удержали, подкосились, и альфа рухнул в розовый сугроб, пока его лицо согревал огонь взорвавшейся машины – повезло, что автомобиль был достаточно далеко и не задело, лишь маленький шрам остался в напоминание. И шум в ушах от громкости собственного горестного вопля.              

***

             Феликс жмурится, когда боль пульсирует в районе выстрела, и стонет, неспособный сдержаться.              — Через несколько месяцев, в день рождения Хёнджина, я вернулся в дом лесника. Он был свободен, я не ездил туда с похорон папы, и был единственным местом, где меня не стали бы искать. Я нашёл старое отцовское ружьё… То самое, – он кривит лицо, закусывая губу, и Чан подносит к его пересохшему рту бутылку воды. – Я хотел закончить со всем. Пристрелиться к чертовой матери! Потому что я точно проклят, понимаешь?! Умирает всякий, кто мне дорог, вынуждая меня смотреть на это, а я остаюсь жить! Хёнджин… он… просто мне помешал…              Помешал своим звонком в дверь нажать на курок.              Мужчина тяжело дышит, прижимая к себе свободно затянутый бинт. Шум за окном стихает, тишина воцаряется в районе и позволяет Ли спокойно выдохнуть и сменить позу, чтобы избавиться от ноющего чувства. Ещё никогда рана не болела так сильно, как сейчас, придавленная нежеланием жить и стремлением умереть.              — Значит, я тоже тебе мешаю? – Чан оглаживает бордовый рубец на его ладони, когда-то собственноручно обработанный, и с изумлением видит, как альфа берет его пальцы в собственные, переплетая в нежном жесте.              — Я… не знаю, – хрипло, несмело признаётся он. Как мальчишка, застигнутый врасплох за тем, как он подкладывает понравившемуся омеге в портфель любовную записку. Эта сторона Бана завораживает, становится новым открытием, как и его покрытые лёгким смущением скулы, крепкое сжатие и ласковое поглаживание костяшек. Нежность Феликса редкая, но невыразимо теплая, и Чан льнёт к ней так, будто никогда до этого не испытывал. – Впервые испытываю к кому-то настолько глубокие чувства.              И за этими словами скрывается уязвимость, грустный блеск в глазах обнажение одной огромной кровоточащей раны. Феликс выворачивает ему наизнанку свою израненную душу, подставляет шрамы под прикосновения и своё лицо под исходящий от омеги солнечный свет, тянется за исходящим от него теплом и выдыхает, в спокойствии прикрывая дрожащие веки.              — Джихун на психолога учился, – тихо прерывает тишину Ли, по прежнему лениво и медлительно гладя пальцы омеги. – Спросил меня как-то: « Что бы ты сказал своему внутреннему ребёнку? ». Я тогда ничего ему не ответил. А сейчас понял. Я бы своего внутреннего ребёнка пристрелил.       

      И, встретив тебя, я заранее стал готовить щит и меч.

Каждый раз, поворачиваясь спиной, ожидал удара.

Но, когда вместо громких слов, ты обняла мои плечи,

спустя тысячи выигранных битв

моя

оборона

пала.

***

             Чонин вглядывается в несколько обстрелянных машин, что послужили щитами, и с не подходящим ситуации безразличием оглядывает то, как на носилках уносят несколько бездыханных тел. Чан, бедняжка, ещё не потерявший человечность с их-то работой, наверняка переживает об этом как никто другой, в то время как Яну – абсолютно плевать. Возможно, причина кроется в том, что Бан работать в « Виттории » начал в позднем возрасте, а сам Чонин завербован ещё с подростковых лет. Или в том, что такие же бедные и несчастные люди когда-то разрезали его рот и оставили глубокие черные шрамы, сделав навсегда уродом и вынуждая то носить маску, то тщательно замазывать ужасающие окружающих рубцы.              — Харуто скоро подъедет, можно готовить Феликса к операции, – голос Йоши уставший и тихий, но всё такой же звонкий. Он ненавидит шумиху и неразбериху, никогда не приближается близко к делам, просто лечит сына нового главы и оказывает некоторые дополнительные услуги. – Что за мальчик с Чаном ушёл?              — Не знаю, – красноречиво хмыкает Чонин, носом омеге утыкаясь в загривок. Несмотря на нежную и кукольную внешность, Канэмото – обладатель высокого роста и стройной фигуры, которую другой омега обвивает руками, цепляясь на узкой талии. – Представляешь, один урод сегодня утром опять назвал меня психом… Это так смешно. Я, любящий омег, значит, психопат, а он, продающий шлюх на черном рынке – миролюбивый парень.              — Ты знаешь, что люди не всегда бывают в своём уме, – Йоши поворачивается к нему лицом, прекращая стерилизовать медицинские инструменты, и маленькими пальчиками обхватывает его точеный подбородок, чтобы губами прикоснуться к его, и мазнуть по старым рубцам. Его ладошки маленькие, в два раза меньше чониновых, и именно их Ян так любит целовать. – Для меня ты самый замечательный омега в мире.              Чонин, не смущаясь, просто от переполняющих изнутри чувств, утыкается ему в плечо, вдыхая аромат цветущих бутонов вишни. В детском доме его негласно обозначили самым красивым омегой: высокий, с белоснежной улыбкой, гладкой кожей и глубокими ямочками. Многие альфы его возраста пытались приударить за ним, но юноша им мягко отказывал, объясняя, что влечение испытывает только к парням-омегам, а вот омежья половина приюта его из-за нежеланной им популярности невзлюбила. Сначала они просто задирали его, легонько били, а однажды, разбудив ночью, протащили всем на смех в одном белье по коридору и вывели на морозную зимнюю улицу. Стоял февраль, несколько часов до дня рождения Чонина, когда эти отморозки изуродовали его лицо и бросили истекать собственной кровью. Через несколько дней, проснувшись в больнице с зашитыми щеками, он узнал, что его номер использовали для регистрации на сайте знакомств, развели нескольких альф на деньги, и ещё парочке предложили встретиться.              Именно таким нашёл его Агуст, предложив работу в своей организации. Йоши ухаживал за ним, старший всего на пару месяцев и сбежавший из Японии с семьёй и ещё несколькими людьми, и это был третий человек, к которому он так быстро и сильно привык: первыми двумя были Чан и Минхо, с которыми он встретился через несколько лет. Детский дом, откуда под опеку его забрал Мин Юнги, Чонин собственноручно сжёг, с улыбкой и светящимися глазами наблюдая, как пламя сжирает здание и лижет пытающиеся выбежать тела.              От друг друга омег отвлекает шум, похожий на звук падения чего-то громоздкого. Чонин бежит первым и видит, как Феликс немощно пытается подняться с пола, оперевшись на локоть.              — Ты зачем пытался встать?! – восклицает Йоши, поднимая на пару с Яном тяжелое тело, лишённое всякого сопротивления. – У тебя пуля практически в желудке! Тебе нельзя слишком много двигаться!              — Где Чан? – Ли стискивает губы, сквозь зубы прорывается тяжёлое сиплое дыхание. Его бинт кроваво-красный и мокрый, бордовая жидкость оставляет след на ладони Канэмото, когда он ощупывает ранение. – Где дети?              — Ушёл к Минхо, малышня в надёжном месте и скоро тоже будет дома, – отвечает Чонин, а потом хмурится, когда видит, как мужчина пытается что-то нащупать. – Пистолет не ищи, мы тебя отсюда до приезда хирурга не отпустим. Будешь совершать какие-то поползновения в сторону выхода – ноги переломаю.              — Чонин! – журит его Йоши, обеспокоенно порхая над раненным. Феликс жмурится, сдерживает какой-либо звук, лишь пыхтит, когда омега касается его раны и начинает менять повязку. Первоначально он действительно собирался схватить оружие и уйти, потому что в голове всё роится мысль: « Хёнджин. Хёнджин и Сынмин в опасности », а в сердце бушует беспокойство: часть кровати, где приютился в его объятиях Чан, холодная, давно покинутая.              Альфа кусает пересохшую нижнюю губу и сжимает кулаки, лишённый возможности уйти. От беспомощности ему тошно.              Ещё хуже ему от того, что когда он засыпает после действий приехавшего врача, то в следующий раз просыпается под телом Чхве Сана.