стрелы сердца камни пробивают

      — Хён, а зачем тебе это ружьё? На кого ты собрался охотиться в конце марта?              — Это… Не бери в голову. Давно пылилось, решил почистить.              Хёнджин заметил, что с Феликсом что-то не так. Он знал, что мужчина многое пережил, об этом говорили прибавившиеся рубцы на теле, тяжёлый взгляд и тоскливый взгляд на будущее. Он и раньше не слишком поощрял попытки омеги видеть в жизни исключительно хорошее, называл слишком наивным и просил спуститься на землю, но в его глазах не было той твердости, только лёгкая издёвка над мальчиком и мечты о грядущем будущем. Ли мечтал стать военным, защищать мирных граждан и завести семью. Найти такого же шумного омегу как и он сам, который родит ему минимум троих детишек, желательно девочек, похожих на супруга, потому что больше всего на свете ему хотелось от чего-то заплетать длинные кудрявые косы (ему нравились кудрявые парни), таскать на каждый день рождения по огромному кукольному домику и сидеть под лампой, пока одна из дочек рисует румянами на его щеках алые круги, а остальные смеются где-то вдалеке, за этим наблюдая.              Феликс хотел быть счастливым. Вставать рано по утрам на пробежку, целуя спящего под боком мужа в лоб, выгуливать их большого любвеобильного пса и готовить детворе завтрак. Но вместо знакомого огонька и проблеска надежды Хёнджин наткнулся в день своего появления на молчаливую выжженную степь. Феликс сломался. Как фарфоровая кукла: пошел маленькими трещинками, лишился конечности, остался зиять с дырой в груди и оказался брошенным в коробке со старыми ненужными игрушками. А найдут его только через несколько лет, чтобы взглянуть в его разноцветные шарики вместо глаз и окончательно выбросить.              — Посиди тут, я куплю что-нибудь на ужин.              Хёнджин не мог долго находиться в гостиной. Дом практически никак не изменился. Он помнил каждое помещение, воспоминание проносились цельными эпизодами каждый раз, когда он натыкался взглядом на что-то знакомое: вот старый баскетбольный мяч, который раз за разом бил Минги по голове, когда они сидели рядом со спортивной площадкой, где альфы проводили время; а вон там – водные пистолеты и что-то хозяйственное. Надолго Хван в другие комнаты не заходит, опустошенные спальни родителей альфы и покрытая белой тканью мебель давят на него слишком сильно.              Хёнджин не хотел кого-то стеснять. Просто маршрут от окраины деревни до дома лесника был единственным, что он смог вспомнить, дрожа от холода и едва передвигая уставшими конечностями. Он совсем не думал, что кто-то окажется внутри… Хёнджин хотел лишь попробовать отыскать запасной ключ, который господин Чон ему всегда оставлял под глиняными горшками, и отогреться внутри, после чего уйти дальше. Просто повезло, что его встретил человек. Такой родной и знакомый. Близкий. Единственный оставшийся.              Феликс приготовил ему простой, но относительно питательный ужин. В армии он работал на кухне и сохранил какие-то основные навыки, что пригодилось сейчас, когда на голову, точно снег в мае, ей-богу, свалился омега. Ещё и беременный, донельзя голодный. Ли переваривает эту информацию с недоверием, точно не может принять до конца, как сильно изменила их жизнь, как раскидала порознь и так резко вновь соединила.              `` — Ты когда в следующем году приедешь? В июне? Или ближе к маю?              — Хён… Я не приеду больше…              — Что? Почему?              — Меня замуж выдают. ``              Перед глазами до сих пор стояло маленькое, медное и круглое, как монетка, личико Хёнджина, ещё с детскими круглыми щеками, но такое опухшее от слёз и испуганное. Феликс помнил, как мальчишка к нему жался, как цеплялся за руки и рыдал навзрыд, будто мог этим как-то себе помочь. На следующий день после этого разговора семья Йеро улетела и больше не вернулась. Через два с половиной года Феликс получил письмо, резко обрывающееся фотографией и фразой: « Мы назвали его Рики ».              После ужина они практически не разговаривали. Феликс забыл, что собирался спросить, а Хёнджин вновь забился в уголок дивана, вздрагивая от каждого скрипа и воя за окном метели. У мужчины сердце от этого разрывалось каждый раз, когда он замечал, как трясутся тонкие пальцы. Хёнджин выглядел так, будто его почти не кормили.              Время сна приблизилось, на удивление, быстро. Мысль положить омегу на диван у Феликса даже не возникла, он мгновенно преобразил свою худо-бедно обжитую постель и решил отодвинуться как можно дальше, дабы не смущать. Спать он всё равно явно не ляжет. Он достал новое постельное, приятно пахнущее освежителем для белья, напоминающим огромное ирисовое поле, и пока заправлял толстое зимнее покрывало в пододеяльник, услышал, как легко с бархатной кожи скользит ткань. Он обернулся, по прежнему сидя на коленях, и в немом вопросе прищурился, разглядывая перед собой тонкий силуэт.              Животик ещё не проявился, стан Хёнджина был ровным и хрупким. Луна освещала его узкие плечи, покрытые родинками предплечья и маленькое родимое пятно на лобковой косточке. Больше ужаснул огромный шрам: выцарапанная сзади надпись « Нишимура ». Хван стоял перед ним обнаженный, смущённый своей наготой, но больше всё-таки испуганный и дрожащий от лёгкого холода, исходящего от приоткрытого окна.              — Зачем разделся? – Ли поднялся, в руки хватая до этого балахоном висящую на юном теле одежду, предложенную в качестве пижамы. – Не нравится?              — Я… – Хёнджин закусил обветренную, почти белую губу, выдохнув лёгкий пар. Он обнял себя на плечи одной рукой, второй – прикрыл оголённый пах, сжав при этом вместе худощавые бёдра. – У меня… нет денег чтобы тебе отплатить. Есть только моё тело. Я подумал, что могу…              И он рухнул наземь, украсив тем ссадинами коленки, казавшиеся неумелыми неподвижными шарнирами, подводящими его. Лицом уткнулся в живот мужчины, туда, где бесформенная футболка спрятала точеный пресс и несколько ужасающих рубцов, а потом спустился вниз, дыханием пытаясь согреть промежность. Медленно, дрожащими пальцами принялся расстёгивать ремень, пытаясь добраться до белья, да Феликс мягко оттолкнул его. Закрыл окно, приволок обогреватель и несколько своих кофт, даже нашёл где-то махровый халат.              — Не делай так больше. Не унижайся.              — Я должен…              — Ничего ты мне не должен.              Он помнил Хёнджина как подростка, которого нельзя было описать иначе, чем словом « Нежность ». Он плакал, когда друзья ссорились, улыбался так ярко, когда проводил время со старшими (потому ровесники его не принимали: со странным японским мальчиком дети играть не хотели), и сидел тихонько, даря их разношёрстной компании чувство необходимости защищать его, такого хрупкого и ранимого. Хёнджин был цветком, ярким ирисом, который расцветал и благоухал, расправляя свои острые пурпурные лепестки. Теперь его бутон подвял, почти сгнил и еле держался на сломанном стебле.              — Одевайся, – Феликс резким движением снял с себя кофту, пропахшую розмарином, и натянул на дрожащее нагое тело. Потом помог с пижамными штанами и халатом, после прибрал длинные волосы, заплетая их в два маленьких пучка. – Хёнджин, ты ничего не должен, слышишь? Я не смею просить у тебя и тысячи вон за сегодня, я просто помогаю тебе, потому что ты мне дорог. Понимаешь меня? Мне не нужны деньги, не нужен секс. Мне нужен здоровый ты, находящийся в тепле и безопасности.              Хёнджин слушал его, безропотно кивал и, к концу фразы, заплакал. Плакал так сильно, что заболела голова, а уши заложило от оглушающего воя, что вырывался из его дрожащей груди. Он дрожал, как осиновый лист, покрытый тонким слоем инея, и цеплялся с такой надеждой, что Феликс застыл, позволяя ему выплакаться. С каждой минутой голос омеги становился всё более приглушённым, дыхание – затрудненным, а тремор сменялся обычными непривычно крепкими объятиями. Ли обхватил его, поднял с такой лёгкостью, что стало жутко: вес практически не ощущался, и уложил на постель, уставшего.              — Хён, – тихонько позвал Хёнджин, всё ещё несмело, когда мужчина принялся одеваться. Его футболка на юноше висела, большая на несколько размеров, но необходимая в его положении. – У тебя есть триммер?              — Тебе зачем?              Он красноречиво накрутил прядь волос на палец.              — Понял.              Утром Феликс сбрил практически всё, что Хёнджин отращивал более десяти лет. Его длинные чёрные локоны разбросались по белоснежному кафелю, будто трещины на гладком фарфоре, и Хван не мог не испытать огромного облегчения. Будто вместе с густой шевелюрой он сбросил десяток лет адской жизни, на которую его обрёк собственный отец, и от этого стало так легко дышать, что весь оставшийся день Хёнджин передвигался по коттеджу тихо, но весьма окрылённо. А Феликс мысленно подсчитывал, сколько месяцев ему придется пожить без своих хобби и выездов на природу, потому что, очевидно, через полгода на его руках окажется маленький комочек, который они оба про себя звали « Персиком ». Потому что как только альфа купил ему новый телефон, Хёнджин скачал приложение для беременных и узнал, что его малыш размером с персик, длиной в семь с половиной сантиметров, а весит всего двадцать четыре грамма.              Перспектива увидеть, как растёт рядом новая, такая крошечная жизнь, тронула внутри Феликса что-то. Руками пробралась под ребра, раздвинула ладонями кости, оголив горячее сердце, и коснулась холодными пальцами позвоночника. Будто рвануло что-то невидимую струну, напомнив, в каком трепете он жил, когда думал о Джихуне и представлял, какое имя хотел бы дать ещё нерожденному внуку. Альфа перевёз все свои вещи в загородный дом из служебной квартиры, сменил место работы, чтобы иметь возможность без проблем приезжать к Хёнджину на случай, если ему станет плохо или будет что-то нужно. Доверять чужакам омега пока не мог, единственным связным с внешним миром для него был Феликс.              Так через несколько недель кончилась зима, проведенная омегой в слезах (о том, что Рюичи сделал с Рики, альфе удалось узнать только через несколько месяцев), постоянной тошноте и разочаровании от того, как сидит на нём из-за пуза теперь одежда. Хёнджин практически не покидал коттедж: вместо этого он занимался созданием уюта. Расписывал тонкой кистью, залезал в немыслимые углы (за что получал соответствующие выговоры, вдруг упал бы или поранился?) чтобы отмыть их от грязи и пыли, и медленно заполнял комнаты. Постепенно в спальнях появилось новое постельное бельё, одна из комнат превратилась в детскую с очаровательной зелёной люлькой (собирая которую, Феликс с Хонджуном чуть не отбили пальцы), а чердак утеплился и стал для омеги студией, где он пробовал себя в иллюстрировании.              Ещё пару месяцев назад, когда крыльцо промерзало (как только появился Хёнджин – Феликс попытался сделать хоть что-то, чтобы выходить из дома было как можно безопаснее), покрываясь льдом и снегом, спальни были пусты и бесшумны, а дом погружён во тьму, никто не хотел в этом коттедже жить: Феликс почти не появлялся дома, а папа жил в его служебной квартире, приезжая только на лето. Теперь же, когда к брошенному жилищу прикоснулась знающая рука, в него приходили с удовольствием. Хёнджин разрисовывал стены, перекрашивал полы, готовил немыслимые блюда (немыслимые, потому что по началу их было невозможно есть, а потом, потому что они получались невыразимо вкусными) и всё драил, драил и драил, будто постоянная чистота придавала его душе спокойствие. Он метался из угла в угол, как наполненный энергии хорёк, а потом валялся на диванчике весь вечер, медленно уничтожая все фрукты в доме, особенно зелёный виноград.              — Хён, давай по… – а ещё он никогда не сидел на месте, когда видел кого-то, кому, по своему убеждению, должен помочь. Будь то Минги, которого Феликс просил за младшим омегой присматривать в своё отсутствие, то сам Феликс – Хван был уже тут как тут, пытался отобрать тяжёлые пакеты.              — Ты почему без шапки? А шарф где? Ещё и сланцы! В дом, быстро! – и Феликс ругал его за это, разрождаясь бранью. Не позволял долго ходить по улице в лёгкой одежде, не позволял есть холодное и таскать тяжести, потому что был уверен, что « перчику » это может навредить. Всё-таки, восемнадцатая неделя звучит солидно.              Волосы омеги постепенно отрастали, возвращались к той очаровательной длине, когда все вокруг могли звать его взъерошенным хорьком, умиляясь округлившимся щекам и маленькому животику, который выглядел невероятно прелестно. Беременность Хёнджина украшала, заставляла сиять: почти каждый день он чувствовал шевеления своего сына, что каждую неделю увеличивался в размерах и становился тяжелее, набирал вес и обращался тяжёлой, но такой драгоценной ношей. Уже ближе к середине срока он начал превращаться в пингвиненка – ходил вразвалочку, постоянно жевал что-то на ходу и прятался в сымпровизированном гнезде, укрывая там от посторонних глаз необходимые для себя вещи.              Феликс менялся не так стремительно, как хотел бы, наблюдая за переменами в характере омеги. Раздражение притупилось, пришло чувство приятного тепла, что наполняло грудь каждый раз, когда он видит довольное лицо Хёнджина или прикасается к малышу, гладя робко живот, ещё не до конца уверенный, что ему такой интимный жест позволен. Самым ярким эпизодом он может припомнить то, как впервые заявились на порог люди из Рюночи, напавшие на след сбежавшего. В тот вечер альфа получил ещё один шрам, а на Хёнджина накричал, неспособный сдержать гнев. Чтобы извиниться пришлось переступить через свою гордость, ходя по дому побитой собакой и каждый раз одергивая себя, когда он собирался что-то омеге сказать.              Лето прошло стремительно быстро. Несмотря на то, что Сейчи сел на хвост, Феликс всё-таки свозил их всех на море: Хёнджина, собравшего с собой кучу ракушек, супружескую пару Ким и их дочерей, что облепили беременного дядю Хёнджинни, то рисуя солнечным кремом на его животе, то принося красивые камни с пляжа. С приходом июня жизнь немного расцвела: Сынмин, как решил назвать малютку Хван, развивался хорошо, сад во дворе дома Минги выходил, невозможный смотреть на умирающие деревья и растения, а Хонджун помог установить качели и достроить брошенную беседку.              В конце сентября у Хёнджина начались роды. В тот же день вновь пришёл Сейчи, взволнованный пропажей врача из столицы, молодого акушера. Феликс, притворившись дальнобойщиком, предложил омеге подвезти, ввел в сонное состояние и привёз в дом. Сам Ли не врач, рисковать Хёнджином на намерен, поэтому пришлось пойти на крайние меры: пока доктор Хан наблюдал за состоянием роженика, он пытался создать ложный след.              Эти дни отразились в памяти Хёнджина одними из худших. Из-за того, что люди Рюичи периодически врывались в дом и следили за Феликсом, пришлось переместиться в подвал. Небольшое помещение, напоминающее квартиру-студию, пригодную для жизни, но несмотря на это безжизненные серые стены давили и на пленника, и на самого Хёнджина, страдающего от тренировочных схваток. Только двадцать второго сентября он смог разродиться, подарить жизнь крошечному здоровому альфочке, названного Сынмином.              Феликс никогда не поднимал оружие на невинного человека. Всякий, кто погибал от его руки, был либо преступником, либо последним отморозком. Как те твари, обокравшие Хёнджина, и вынудившие его идти по зверскому холоду. Он нашёл их через несколько дней, уже продавших половину украшений семьи Нишимура и пирующих на полученную выручку.              Ему не нравилось ощущение крови на руках. Никогда не нравилось. Бывало, он часами разглядывал свои дрожащие руки, покрытые засохшей бордовой жидкостью, что превратилась в коричневые разводы, и не мог остановить тремор. Но тогда, убивая доктора Хана на глазах Хёнджина, он держал ружьё твердо, целясь прямо в голову.              Выбора не было. Либо Хёнджин – либо этот парень.              А на Хёнджина у Феликса были планы. Грандиозные. Он хотел бы увидеть его улыбку вместо вечно опущенных губ, вновь застать блеск в глазах, а не сияние бесконечных слёз. Феликс хотел видеть его счастливым. А потому, когда доктор смог выбраться и пытался позвонить в полицию, пришлось действовать быстро. Если полиция обнаружит Хёнджина – он окажется в руках Нишимуры Рюичи.              Хёнджин, испугавшись, визжал так сильно, так прижимал к себе Минни, что Феликсу пришлось прикрикнуть:       — Закрой уже рот! Неужели не понимаешь, что если бы он позвонил, то мы все кончили бы?! Хочешь обратно в Токио? Хочешь?!              И Хёнджин только помотал головой. В Токио возвращаться он не хотел.              Сейчи после смерти Хана заинтересовался домом Феликса ещё больше, переезд и перевозка Хёнджина в другую квартиру отложилась на неопределенный срок. О втором подвале, где и жили омега с сыном, Ёшикава не знал: когда он просил, Ли отводил его в другую часть подполья, полую и больше похожую на кладовку. Хван в такие моменты замирал, укачивал малыша, умоляя его не плакать, и едва не рыдал сам, сдерживая всхлипы. Потому что было страшно. Первые полтора Сынмин провёл в окружении книг, что Феликс им приносил по просьбе Хёнджина, учился читать и писать на японском, ходить и лепетать, зовя папу и задаваясь вопросом, почему им нельзя выходить наружу.              Однажды Феликс пропал. Каждый день он спускался, чтобы дать еды и воды, проверить электричество и сообщить об обстановке снаружи, делясь дальнейшими планами, но в один из дней дверца так и не открылась. Около месяца они провели взаперти, в дичайшем страхе и лишенные последнего пропитания – Хёнджин был готов выбивать дверь с замка, лишь бы увидеть хотя бы немного света. Потому что лампочка перегорела несколько дней назад, а темнота сводила омегу с ума.              — Сынмин… Сынмин? – периодически Хёнджин ворочался так сильно, что укатывался с матраса куда-то к стене, пока малыш спал на мягких подушках и теплом одеяле. Зима, всё-таки, пусть Сынмин и не знал, как выглядит снег вживую. – Минни, малыш, где ты?..              Обычно, услышав встревоженный голос, Сынмин сразу же неуклюже вставал и топал к источнику звука, усаживаясь в хрупкие объятия родителя. Но на этот раз он не шёл. Нащупав в тьме холодное покрытие, Хёнджин приподнялся, пытаясь найти хоть что-то, что помогло бы ему понять своё местоположение. Наткнувшись на малярную лестницу, он медленно приблизился к постели, находя там маленькое тельце.              — Ох, Минни… Ты ещё спишь? – он попытался отыскать свой телефон, заряд которого растягивал как только мог, и включил его, желая узнать время. Глубокая ночь. Улыбнувшись, омега прилёг рядышком, ладонью поглаживая густые отросшие пряди сына. – Минни?              Сынмин был холодным. Едва дышал, почти не двигался, а конечности были такими ледяными что Хёнджин подорвался практически сразу же.              — Минни! Минни, поднимайся! Минни!              И с каждым зовом его голос постепенно преобразовался в всхлип, к нему добавлялся вой и протяжный, долгий плач.              

***

             — Сынмин!              Хёнджин с трудом хватает потрескавшимися губами знойный воздух.              Он путается в одеяле, пытаясь выбраться из кокона, который сам же и связал, ворочаясь в постели. В спальне слишком жарко, пот стекает по лицу крупными каплями, мешается с влажными дорожками слёз, украшающих впалые щёки. Тот день Хёнджин помнит так ясно, что страшно от посетившего его воспоминания: тормоза машины Феликса оказались испорчены, в результате этого он попал в аварию и не смог явиться домой, оставив их с сыном в одиночестве. Сынмин тогда сильно заболел, пришлось ложиться в больницу и срочно делать новые документы, по которым он и стал числиться как Ким Исыль.              Хёнджин осознает, что находится в комнате Минхо, и открывает окно. Холодный зимний воздух обдувает его взмокшую спину, облепленную влажной пижамой, и он решается отыскать тапочки. Несколько минут тратит на разглядывание помещения, позволив себе вольность, и выходит прочь, стремится к детской. Там, переплетённые ногами на кровати, лежат Джисон и Сынмин. Маленькие, такие живые и тёплые, обнимающие друг друга как беззащитные зверьки. От вида того, как старшенький обхватывает мальчика за спину, прижимает к себе в защитном жесте, у Хёнджина просится улыбка.              Он ладонью гладит маленькую узкую спину Джисона, ласкает пальцами открытый лоб Сынмина, проверяя его на температуру, а потом падает рядом. Бьётся о пол коленями в попытке приблизиться, берёт крошечную ладошку в свою, прижимается к ней щекой. Малыш спокойно сопит, столь спонтанным жестом не потревоженный, и Хван всхлипывает, поднимая на детей свой полный облегчения взгляд.              Всё хорошо. Сынмин здесь. Ютится рядышком, глубоко дышит, приоткрывает плюшевые губки и причмокивает да двигает ножкой, когда ему снится что-то хорошее, случайно Джисона толкая. А тот фырчит, пытается убрать щекочущие волосы с прикрытых век и куксится, когда не получается, такой милый и безмятежный в своём мирном мне. Два его дорогих сердцу мальчика. Омега осторожно прислоняет голову к миниатюрному плечу, наблюдает за хмурым личиком старшего и за тем, как оно перестает таковым быть. Мужчина гладит его по щеке, очерчивая пальцем родинку, больше похожую на шоколадную крошку, и пропускает через зубы воздух в облегчённом вздохе.              — Извини… те, – дверца комнаты скрипит, Хёнджин вздрагивает и оборачивается больше рефлекторно, чем от неожиданности и любопытства. Рики входит смущённо и неуверенно, прячет взгляд в пол, когда прикрывает дверь и откидывается на неё. – Мистер Ли сказал, что я могу… зайти сюда. Пока они с господином Баном разговаривают.              — Да… – молвит Хёнджин одними губами, всё ещё с неверием оглядывая парнишку. – Да, да, ты можешь пройти дальше. Рики, иди сюда. Иди ко мне.              Альфа неловко, с видным стеснением, сначала мнётся у порога, а потом делает неосторожный шаг. Медленно приближается, садится слишком далеко и краснеет, когда Хёнджин манит его, прося сесть поближе. И обхватывает его лицо обеими руками. Щёчки немного ушли, но оставили напоминание в ещё не так ярко выраженных скулах, губки – немного бледнее и тоньше, чем у самого Хвана, и такие ухоженные, красивые. Подушечками пальцев он гладит несколько родинок и веснушек, рассыпанных по юному лицу, и перемещает ладони на узкие плечи. Ещё недавно Рики был таким маленьким, миниатюрным, а теперь ростом с самого Хёнджина.              — Ты стал таким большим, – сиплым голосом шепчет он, утирая непрошенные слезы. Когда-то Хёнджин думал, что станет свидетелем этих перемен, что будет наблюдать за тем, как похожий на мягкий беленький онигири мальчик станет красивым молодым мужчиной, но судьба распорядилась иначе, разделив их морем. И теперь в его воспоминаниях совсем дитя сидит перед ним в облике худощавого юноши, ещё не утратившего свои детские черты. – Скоро будешь выше меня.              — Я… – Рики не сдерживает всхлип. Жмурит и без того покрасневшие глаза, пытаясь спрятать кристальные слёзы, да Хёнджин только смахивает их с густых ресниц. – Я-я не должен…              — Ш-ш-ш, – Хёнджин похлопывает его по спине и тянет, намекая устроить подбородок на плече, но мальчик идёт дальше: жмется к его обнаженной шее. Перестраивает позу, чтобы лежать было удобнее, и практически виснет, цепляясь только за хрупкие плечи, стискивая те в объятиях. – Всё хорошо, Рики… Всё хорошо.              — За эти четыре года… – он делает глубокий судорожный вдох, проглатывая постыдный вой, прорывающийся сквозь стиснутые зубы. Хван продолжает гладить его дрожащее как осиновый лист тело, раскачиваясь из стороны в сторону. Рики носом ищет пахучую железу, ориентируясь только на исходящий от омеги аромат, и едва не вгрызается в неё, когда находит. Потому что запах папы – единственное, что он запомнил. – Я почти забыл как ты выглядишь.              Хёнджин только обнимает его сильнее, а потом отрывает от себя, чтобы покрыть щёки ласковыми и тёплыми, как отцовское прикосновение, поцелуями. Пухлыми губами он собирает солёную влагу, избавляется от стягивающих нежную детскую кожу дорожек, и заключает в объятия снова. Кажется, что как только он отпустит – Рики вырвут у него из рук, так сильно и крепко подросток его сжимает.              — М-мне нужно уходить… – спустя несколько долгих минут хрипит он, не в силах успокоить свой нервозный тон. Ясно, что как только он отпустит из пальцев ткань чужой рубашки, то зарыдает вновь.              — Останься, – Хёнджин и сам не выдерживает, готовый пуститься в плач. Тяжесть головы на груди ощущается так привычно, так правильно, что он готов сидеть так до последнего, лишь бы сын оставался в его руках. – Рики, пожалуйста…              — Дети проснутся, – он шмыгает носом, говоря очень здравую вещь. Тяжело будет Сынмину объяснить, кто этот мальчик и почему они с папой так много плачут. – Я-я не знаю, что им сказать…              В его голове слышится маленький укол детской ревности и боли. Он смотрит на маленький силуэт мальчишек, перекручивает в руках завязку от худи, пытаясь тем самым успокоить бушующую внутри стихию. Ему хочется кричать, реветь навзрыд так оглушительно громко, что собственные уши завянут, но есть одно но – младший брат. Хёнджин улетел, родил ещё одного ребенка, стал папой для второго и практически завёл новую семью.              Рики… лишний. Свалившийся как снег на голову в начале мая, принесший за собой хвост из людей отца и, скорее всего, его самого, и он совершенно не вписывается в картину новой семьи Хёнджина. Он не такой галантный, не смышлёный и не такой забавный, как Минхо, Джисон и Сынмин. Он сломанный, как фарфоровая статуэтка, на замену которой пришли другие, более новые и красивые. Испачканная в краске, покрытая трещинами – старая. Забытая. Хёнджин, наверное, и не помнил бы о нем, если бы не куча уродливых растяжек, болящие от ударов щеки и « Нишимура » на пояснице.              Он лишь пробный вариант, от которого теперь никакого толка.              — Просто… – резко продолжает он, – не забывай, что я тоже твой сын, ладно?              От этой детской мольбы и без того ноющее сердце омеги разбивается на несколько крупных осколков.              

***

             

Несколько часов до этого.

             Помимо сбора информации и бумажной волокиты, Чан занимается благотворительностью. Втянув в бизнес проституции, Ким Хёна ознакомила его ещё с несколькими крупными точками небольшой сети борделей, для чужих глаз являющихся парикмахерскими, массажными студиями и саунами, где владелец держал десятки красивых молодых омег. Такие же брошенные и лишенные денег как и он, матери-одиночки, приезжие студенты – Чан видел их отсутствующие взгляды, от которых мурашки бежали по телу. Потому что теряя границу между собственным телом и куском безропотного мяса они все потеряли себя.              Он знал, что это малая часть огромной толстой паутины, что подобных заведений гораздо больше, чем кажется, и он в лицо знал некоторых работников оттуда. Чан часто заходил в районы красных фонарей, поговорить со старыми знакомыми или одолжить им денег.              Несколько недель назад его нашёл там мальчик. Знающий только несколько фраз на корейском, но хорошо владеющий английским, ему удалось представиться и объяснить свою непростую ситуацию: он сбежал из дома и ищет папу. Подросток назвал себя Рики, показался смутно знакомым и омега принял его у себя. Купил некоторые вещи, вроде средств гигиены, пижамы и новой куртки, и откормил немного, боясь, что ребёнка сдует холодным ветром.              — Держи, – Минхо размешивает морс, разлитый по цветастым кружкам. Интерес Джисона к рисованию угас, но не иссяк, иногда он помогает Хёнджину в преобразовании дома, то рисуя вместе с ним на стенах, то на лишённой каких-либо красок керамике. Рики обхватывает посуду тонкими пальцами, грея их, и не спешит снимать верхнюю одежду. Дрожит. – Ты прям так и полетел? Без вещей?              — У меня не было времени, – хрипит мальчик, делая глоток. Пар обжигает его покрытые болючей корочкой губы, пухлые и обветренные, от чего он дёргает головой с непривычки. – Нужно было уезжать как можно скорее. Я-я сначала в Ка… Кавасаки поехал. Несколько дней там, а когда отец успокоился, вылетел.              — Ш-ш-ш, – Чан поглаживает его по плечу в успокаивающем жесте. – Не торопись. Расскажи всё с самого начала.              Рики всегда знал, что он – нежеланный ребёнок.              Аямэ никогда не ходил на его детские утренники, пусть и хвалил за участие в них, с какой-то странной неприязнью принимал самодельные подарки и с таким ужасом замечал, что с каждым годом Рики становился больше похож на отца. Винить за это он омегу не мог – знал, что скрывается за дверьми, когда Рюичи возвращается домой, и понимал, что он был всего лишь обязанностью. Родить сына было долгом Аямэ как нии-сан, мужа оябуна, загубить свою молодость и потратить лучшие годы юности на беременность, роды, воспитание и уход за ребенком. Рики знал, что пусть папа и пытается любить его, и он научился делать это, под оболочкой нежного и ласкового папы скрывается маленький Хёнджин, оставленный в деревне под Пусаном, сам нуждающийся в любви.              И Рики любил его. Обожал своего папу так сильно, что проводил с ним каждую свободную минуту, хоть душой и чувствовал, что отнюдь не самый желанный гость. С годами Аямэ с его присутствием в своей жизни смирился и осознал, что Рики – проблеск солнечного света, а не наказание за проступки его кровных родителей. Так они стали до боли друг к другу привязаны, и Рюичи их нерушимую связь ненавидел.              — Ты альфа, Рики, – говорил он. Для Рюичи мягкосердечный альфа был ровней омеги, бесполезного для его рода. – ты должен ставить омег на место и показывать им, кто в семье главный, а не прятаться за папкину юбку.              Но Рики был слишком мал, чтобы от Аямэ отказаться. Потому что это был папа: он целовал его ушибленные коленки, зашивал порванные рубашки, сохранял его неумелые рисунки и так чисто улыбался, когда утром Рики первым делом заходил к нему, желая обнять и пожелать доброго дня. Он был первенцем, любовь к которому пришла со временем, и оттого Аямэ отдал ему всего себя, не представляя без сына свою жизнь.              Когда Рюичи ударил его, Рики долго восстанавливался. Только через несколько недель смог встать, дойти до спальни родителей и подсмотреть, что там, да дверь оказалась заперта, а внутри стояла злобная колючая тишина.              — Тетушка Мэйко, – он боязливо схватил госпожу Накагаву, сестру отца, за ладонь. Она была бледной и холодной, перепуганной, и кожа её лица была мокрой. Мэйко была из тех, с кем Аямэ смог завести дружбу, и была очень милой девушкой, любящей нежные оттенки. Мальчик запомнил её по персиковому кимоно и редким розовым платьям, в которых она приезжала из-за границы, и лишённая ярких цветов ткань её чёрной одежды ввела в ступор. – Что происходит? Где папа?              — Рики… – тихо прошептала она, прислоняясь к стене. Тот в непонимании подёргал женщину за рукав, а потом заглянул в соседнюю комнату. – Нет, не входи!              Рики приоткрыл дверь. Полоска света пробежала по его глазам, полным ужаса, и отпечаталась на круглых щеках толстыми слезинками. Посреди комнаты стоял черный гроб. Длинный, гладкий и блестящий, отражающий свет двух свечей, стоящих на столе рядом. Пламя лизало аккуратные черты лица: глубоко посаженные глазницы, ровный нос, пухлые бледные губы, что слились бы с бронзовой кожей, если бы не наложенный предсмертный макияж.              В гробу, в окружении различных пожертвований, лежал Нишимура Аямэ.              Бледный, такой хрупкий и настоящий. Облаченный в обесцвеченное кимоно, похожее на одно из тех, что он носил. Волосы разбросались по узким плечам, ладони сложены на животе, к которому Рики любил прижиматься, потому что дальше просто не доставал. Такой живой…              — Тебе нужно выйти на улицу вместе с тётей Цукико, как только я тебе скажу, – тяжёлая ладонь отца легла на спину мальчика, подталкивая вперёд. – Возьмёшь камень.              — За… зачем?              — Нужно заколотить гроб.              Рики последний раз за эти несколько минут взглянул на профиль Аямэ, отпечатывая его в памяти, и громко взвизгнул, вырываясь:       — Нет! Я не хочу! Не хочу! Я не хочу, чтобы папа уходил!              Но Аямэ действительно ушёл. Оставил отцу багровый шрам на груди, в попытке прикончить его во сне, и покинул их семью, не выдержав горя. Рики тогда вцепился в ладонь омеги, перевернув всевозможные установки с букетами, и оторвал от белоснежного кимоно рукав, открывая розовевший шрам на предплечье. Нишимура Аямэ не смог пережить тиранию своего мужа и так и не увидел, как его драгоценный мальчик открыл глаза.              О том, что Аямэ жив, Рики узнал три с половиной года спустя.              Желая очернить ангельский образ в глазах сына, Рюичи рассказал ему, что при попытке напасть омега забрал с собой львиную часть семейных украшений, готовясь к побегу, и это действительно было так: Аямэ забрал с собой добрую половину. Только через несколько лет они вернулись обратно в сейф. Отец Рики недооценивал, считал хлюпиком и ничтожеством, а потому не имел понятия, что мальчик умеет слушать. Через несколько месяцев после своего двенадцатилетия Рики узнал, что папа жив – драгоценности вернулись к владельцу, а бонусом шла информация о том, что беженец носил ребёнка.              У Рики есть младший брат и он знал, как до них добраться. Собрав некоторые свои накопления, он ночью уехал во владения клана Миямото, некогда партнёрского рода семьи Нишимура, за одного из сыновей главы которого он должен был выйти замуж. Там ему раскрыли глаза: сцена похорон была инсценирована, самоубийство – выдумано, чтобы Рюичи мог объяснить пропажу своего беременного супруга. В качестве мертвеца был выбран похожий по комплекции юноша, а схожесть лица обусловлена умелым макияжем и мастерством гримёра, практически нарисовавшего на трупе чужой лик.              — Я-я всё время… Всё время думал, что он мёртв, – Рики всхлипывает, кусая губы, и несколько соленых слезинок падают прямиком в остывший напиток. Он глубоко вздыхает, трясется от переизбытка эмоций и вытирает рукавом мокрые дорожки, силясь вернуть себе самообладание. – И-извините.              — Всё в порядке, Рики, – Минхо придерживает его, забирая кружку, и жестом просит взглянуть в лицо. Глаза у мальчика опухшие, красные, капилляры лопнувшие, а ресницы покрытыми солёными каплями. – Ты… испытываешь сейчас очень много эмоций. Это нормально. Плачь, если хочешь, так станет легче.              Минхо знает, каково это. Когда всё, что ты из детства помнишь – холодная рука матери, всего несколько часов до этого перебирающая волосы. Они жили в маленьком, но уютном доме, с выходом на небольшую детскую площадку у соседей, с дочерью которых маленький Лино дружил, и неподалеку от берега. Родители, один из исполнителей Виттории и художница свободного найма, ещё не знали, что он подглядел мамину медкарту и первее всех остальных родственников разгадал сюрприз, ради которого чета Ли всех собрала – мать семейства была беременна третьим ребенком.              Есоль попросила Сокджина сводить брата на горки, обусловив это необходимостью поговорить со взрослыми о чем-то, что не должно долетать до детских ушей. Именно из-за этой невинной просьбы матери они остались живы. Вернулись в пустой и холодный дом, некогда белые стены которого окрасились в непривычное бордо. Такой жуткий цвет… Цвет, теперь отпечатавшийся на ладонях Минхо, заползший под его ногти и облепивший пальцы, которыми он обхватывает хрупкие кисти Рики. В тот момент, когда они обнаружили трупы своей семьи, в доме остались несколько человек, посланных Рюичи. Брат смог убедить его бежать, а сам остался внутри.              Минхо вспоминает, как скитался по улицам, как думал о том, как хорошо было бы вновь ощутить вкус отцовского кимбапа, часть которого обязательно будет сырой или перегоревшей, потому что Сонбин – отвратительный, по его же словам, повар. Как ему было холодно, как спасал от обморожения братский свитер, который он забрал себе. Окружённый ароматом кедра, ему было хорошо. Он осваивал улицы, воровал еду в пекарне неподалеку и делал из палок какие-то подобия кукол, пытался их продать прохожим, чтобы накопить хотя бы на маленькую бутылочку чистой воды. Вода ему была нужна для того, чтобы вылечить старого вшивого кота, выброшенного хозяевами на улицу.              В отличие от Рики он не наткнулся на доброго сердобольного дядю: все, к кому он подходил, либо плевали ему в лицо, либо били ботинком в живот, будто боясь испачкаться. Только спустя год после резни его отыскали спецслужбы. И он не может допустить, чтобы кто-то пережил похожее. Не для того он годами бился, прогрызал себе место под солнцем и становился благодетелем, чтобы Нишимура Рюичи всё испортил и забрал самое ему сейчас дорогое.              — Это тебя Рюичи сейчас ищет? – спрашивает через несколько минут Минхо, когда дыхание мальчика приходит в норму. Рики кивает. – Разве в якудза нет понятия наследственности?              — Не в семье Нишимура, – вытерев нос, он начинает терпеливо объяснять: – Если у кумитё есть семья, он имеет право выбрать преемника из числа своих сыновей. В нашем роду наследник определяется именем – выбранный сын должен иметь кандзи со значением « дракон ». Моё имя означает иное, поэтому… Отцу плевать. Он просто в бешенстве, что я посмел сбежать, что ещё одна игрушка удрала. А ещё он хочет забрать брата, потому что ему нужен настоящий наследник, в воспитание которого никто не будет вмешиваться.              — Твой побег – повод для нападения на Сеул.              Рики сглатывает, подтверждая.              Минхо прочищает горло:       — Как Феликс себя чувствует?              — В порядке, – с видным облегчением выдыхает Чан, пряча телефон в карман брюк. Весь разговор он не выпускает смартфон из рук, всё ждёт сообщения от Чонина с хорошими новостями. – Нужно придумать, что делать с детьми и Хёнджином. Не на переговоры же их тащить.              — Об этом доме никто не знает. Документы оформлены на подставное, никак не связанное со мной лицо, охрана спрятана надёжно – ничего не выдает это здание как семейное гнездо клана Мин. На случай, если в поисках Хёнджина и Рики Рюичи будет проверять каждый угол, парни предупредят нас об этом раньше и перевезут их в безопасное место. Так что… лучше всего им оставаться здесь.              — Думаешь? Я бы перестраховался.              — Суета ни к чему. Если мы наоборот всполошимся, то будет ясно, что что-то не чисто, нужно сохранять спокойствие и действовать как обычно. Это не мы ворвались на территорию « Рюночи » – это Нишимура Рюичи вторгся в наш город и посеял разруху, ступил на нашу землю и возомнил себя правителем. Мы знаем здесь каждый переулок и скрытый от их глаз ход, в то время как они – слепые котята, способные только наигранно шипеть и пускать когти. Не мы должны их бояться, а они нас.              

***

             Хёнджин едва шевелится, когда Минхо гладит его отросшие черные волосы. Приоткрывая слипшиеся веки, омега понимает, что вновь находится в хозяйской спальне. Его собственная светлая, небольшая, но довольно просторная, потому что много места они с Сынмином не занимают, а комната Ли – огромная. Темная, с длинными плотными шторами, не пропускающими закатный свет.              — Ты плохо спал, – шёпотом говорит он, оглаживая закинутую на себя ногу. Пробегается взглядом по покрытому дымкой полудрёмы лицу омеги, по оголённому плечу и старому, давно зажившему шрам, обнажённому. Минхо никогда не спрашивал его о происхождении столь ужасающей надписи, не лез в и без того кровоточащую душу и не раздирал едва покрытые рубцами раны. Как только придёт время – Хван всё ему расскажет.       — М? – Хёнджин трёт глаза, потягивается, а потом подмечает ухмылку на расслабленном лице. – Чего ты улыбаешься?       — Пахнешь, – кротко отвечает Лино. – Пахнешь мной. Добрый вечер, соня.              И он трётся собственным носом о чужой, от этого жеста млея, и утыкается в шею. Запах Хёнджина окончательно смешивается с его, уже невозможно понять, кому какой принадлежит, и от этого альфа едва ли не мурлычет, сминая как кот мягкие округлые бока. Округлые. Потому что омега хорошо питается, с удовольствием ест его стряпню и расцветает под тёплым крылом. Распускается как бутон яркого ириса, чей цветочный аромат наполняет лёгкие, просачивается в самое нутро. На Хёнджине его огромная футболка, на запястье – подаренный им браслет. Ещё никогда не хотелось ему сжимать так сильно, показывать, как сильно человек ему важен. Хочется каждому рассказать, что именно ему, простому молодому главе, достался такой омега. Драгоценный.              — Где дети? Феликс? – первым делом спрашивает Хван, окончательно проснувшись. Сердце всё ещё болит от слов Рики. Он чувствует фантомное сохранившееся тепло от объятий, сжимает ладони и смотрит в сторону двери, где только Суни меланхолично проползает через небольшое отверстие, а потом прыгает к ним. – Всё… плохо?              — Очень плохо, – с виной кивает Ли. – Но вы в безопасности. Этот дом под защитой и у охраны имеется план на случай, если будет необходимость перевезти тебя и мальчиков. К тому же, рядом будут Чонин и мой врач. Всё будет хорошо, верь мне.              И Хёнджин верит ему. Тянется за поцелуем в лоб, за соприкосновением ладоней и жмется к груди, где бьётся быстро сердце. Обнимает широкую грудную клетку и прячет смущенное лицо, когда Лино смеётся над ним, довольный приливом тактильности.              — Пойдём ужинать. Я, вообще-то, пришёл тебя будить, но ты слишком сладко спал, поэтому не удержался.              Омега поднимается, чувствуя, как голову постепенно наполняет тяжестью. Боль разливается по вискам, холод касается щиколоток, и он машинально тянется к тумбе, чтобы отыскать там уже частично использованный блистер. Чем ближе к столице Рюичи, там чаще у него почему-то болит голова.              — Минхо, – впервые за эти часы он зовёт альфу по имени, что выходит весьма нервно и хрипло. Тот, накинув на плечи светлую рубашку, оборачивается, вопросительно выгибая бровь. – Что… ты намерен делать с моим сыном?              И речь не про Сынмина.              Лино лишь приподнимает уголки губ в лёгкой улыбке, обнадеживая. Он садится рядом, оглаживает линию чужой челюсти и спокойным, ровным тоном произносит:       — Рики останется здесь. Он твой ребенок, твоя частица, и я не могу отрезать его от тебя. Не могу лишить тебя прошлого, всех тех лет, что ты растил его, а потому могу только смириться с его присутствием. Два у нас ребёнка, три… какая разница? Я люблю тебя, люблю твоих… Наших детей. Я готов взять за Рики ответственность и стать для него тем отцом, которого он заслуживает. Не бери себе в голову глупости, что я возненавижу его или что-то в этом роде, я совершенно не тот человек. Лучше спускайся как можно быстрее, ты наверняка голодный.              Хёнджин верит каждому его слову. Потому что Минхо понимает, как ребёнку тяжело свыкнуться с осознанием своей новой жизни – он помнит все те дни, проведенные в приюте, а потом в семье брата. Сокджин тогда был для него одновременно и самым родным, и совершенно чужим человеком, как и Хёнджин сейчас для Рики. Ли чувствует, что у них с мальчиком много общего, начиная от недель скитаний в холодной столице и заканчивая предстоящим неловком ужином, в окружении посторонних людей, и он хочет чтобы Рики освоился как можно быстрее. Чтобы не считал себя незнакомцем в их доме, а полноправным его жителем.              С силами Хёнджин собирается только после того, как Сынмин поднимается к нему, желая позвать к столу. Малыш, не видевший его несколько часов, первым делом пересказывает весь свой день: сначала они пошли в гости к Феликсу, а потом их забрал Ёнджун, отвёз на работу к Минхо и там они провели оставшийся день, только к вечеру вернувшись домой. А потом кашляет, жалуется на горькое лекарство и виснет на омеге, обнимая за шею.              — Папа, – шёпотом спрашивает он, удобно устроившись у Хёнджина в руках. Поначалу он хотел слезть, просто пойти рядом, но Хван не позволил, желая держать Сынмина в объятиях как можно дольше. – А что за мальчик сидит у нас в столовой?              Мужчина вздрагивает, неспособный что-либо сказать. Как объяснить сыну, что Рики – его старший брат?              — Аппа, – Джисон же, расположившись на своём месте, в противовес младшему, наоборот весьма громко заявляет: – я не хочу, чтобы он ужинал с нами! У него что, своих родителей нет? Пусть идёт домой!              — Ли Джисон! Немедленно прекрати! – шикает Минхо. Рики, совершенно не понимающий, о чём они, но догадывающийся по интонации и говорящим взглядам, что речь идёт о нем, опускает взгляд. Его пальцы трясутся, рис выпадает обратно в тарелку. – Рики, хочешь удон?              — А? – услышав своё имя, звучащее из уст Минхо так нежно, Рики несмело поднимает голову, светит своими большими глазками-бусинками. Хёнджин, садясь рядом, понимает, как сильно хочет его обнять. – Н-нет, спасибо, мистер Ли…              — В детстве ты очень любил удон, особенно с овощами, – омега, несмотря на отказ, всё же придвигает к нему блюдо. – Поешь. В твоём возрасте важно хорошо питаться. Минни, не пинай Джисона!              Обстановку удаётся разрядить. Весь вечер Рики сидит весьма отрешённо, думая, что такого мог в его сторону высказать тот заносчивый мальчишка за ужином – большую часть предложения он на слух совершенно не понял. Однако, несмотря на это, едкость в сказанном больно кольнула. Джисон к нему не подходит, всё ещё обиженный замечанием отца, а вот Сынмин несмело изучает его издалека. Всё оставшееся время до сна пилит маленькими черными глазками, и смущённо подкладывает Рики конфеты, что Минхо ему отдаёт.              — Привет, – только ближе к отбою, когда взрослые начинают решать, где его поселить, к Рики подходит малыш. В руках его – маленькая плюшевая собачка. – Папа сказал, что ты теперь будешь жить с нами. Держи! Это Ёнхо! Его подарил мне дядя Ликси за то, что я хорошо вёл себя в детском саду, поэтому береги его! Он очень мне дорог. Ёнхо – хороший мальчик! Он отгоняет кошмары и умеет говорить!              — Спа… – слово благодарности застревает в горле комом. Поначалу думающий, что Сынмин возненавидит его больше всех, потому что приревнует к папе, Рики хлопает ресницами, робко беря игрушку в руки. – Спасибо…              По итогу, Хёнджин решает окончательно перебраться к хозяйскую спальню, освободив гостевую. Комната оказывается ещё не утратившей аромат омеги, и медленно раскладывая свои скромные пожитки, Рики не может не вдохнуть полной грудью цветочный флёр, перемешанный с чем-то чужеродным. Феромон отца был тяжёлым, таким, что нос всегда забивало, а вот Минхо – совсем наоборот. Он ненавязчивый, почти не ощутимый, но всё же узнаваемый. Вспоминая о том, как они обменивались взглядами, как вели диалог за столом, Рики чувствует, как его глаза щипает.              Он всего лишь балласт. Напоминание о жутком прошлом, через которое Хёнджин прошёл – когда-то любимый ребёнок от нелюбимого человека, что сломал и без того хрупкого как крылья золотистой бабочки омегу. С Минхо он счастлив. Растит двоих сыновей, обустраивает дом, наверняка планирует ещё одного и, может быть, отпуск на берегу моря…              — Эй, что за слёзы? – Ли входит весьма неожиданно, от чего мальчик вздрагивает и принимается вытирать мокрое лицо. Минхо садится рядом, его волосы собраны в небольшой низкий пучок, а одежда больше напоминает пижаму. – Что такое?              — Ваш сын, наверное, прав, – Рики обнимает свои худощавые колени, подмяв ноги под себя. Спальня ему незнакома, темнота кажется устрашающей, а завывающий ветер больше не такой, какой был дома, в Токио. Резкий переезд, адаптация… Рики чувствует, как силы покидают его, но помещение слишком давит на него. Будто выгоняет. – Я действительно чужой здесь. У вас с папой семья, двое детей, они уже считают себя братьями, а я… Ворвался в вашу жизнь. Поступил эгоистично…              — Эй, – мужчина устраивает на его плече ладонь, притягивая поближе. – Не говори так. Ты ребёнок, ты имеешь полное право на любовь и заботу, ты имеешь право быть здесь. Ты сын Хёнджина, моего любимого человека, я не могу отказаться и выгнать тебя, потому что ты не понравился моему сыну. Джисон… немного сложный ребенок, он просто ревнует, и это нормально в его возрасте. Я поговорю с ним.              — Правда? – Рики мычит, смущённый словами Минхо. Он шмыгает, смахивает влагу с ресниц и воодушевленно, намного уверенней, кивает. – Спасибо, мистер Ли.              — Минхо. Просто Минхо.              Он в последний раз поглаживает маленькое узкое плечо и, прежде чем выйти из спальни, щёлкает мальчика по носу, чтобы приподнять настроение. Через несколько минут Рики слышит топот, а потом видит, как макушка Джисона выглядывает из-за двери.              — Привет, – с сожалением начинает он, переминаясь у входа с ноги на ногу. – Я… пришёл извиниться за свои слова. Я правда не хотел тебя обидеть. Прости меня, пожалуйста…              И Рики смущённо кивает, принимая извинения. Он и в самом деле может понять Джисона, а потому отпускает ситуацию легко, даже немного говорит с ним, прежде чем Минхо возвращается, дабы унести сорванца в постель. Когда дом погружается во тьму и Нишимура ложится, ответив каждому на пожелания сладких снов, дверь приоткрывается. Хёнджин входит тихо, прикрывает окно и присаживается на пол, побоявшись нарушить чужой сон.              — Спишь? – спрашивает он, надеясь получить отрицательный ответ. – По прежнему не можешь уснуть в одиночестве?              — Мне неуютно… – хныкает мальчик. Слёз и своего поведения он больше сегодня не стыдится – ему необходимо всё выплакать, не зарывать бушующие внутри эмоции в себе, дать им волю. – Я на новом месте всегда плохо сплю.              — Хочешь, лягу рядом с тобой? Как раньше. Ты так хорошо высыпался, когда я обнимал тебя.              — А Минхо?..              — Он всё понимает. Джисон… тоже испытывает проблемы со сном, он сейчас укачивает его. И не смей говорить мне, что ты для моих объятий слишком взрослый. Столько времени прошло, как я последний раз держал тебя на руках… Позволь быть рядом как можно дольше.              И Рики распахивает одеяло, пропуская омегу внутрь своего маленького кокона. Обхватывает всеми конечностями, будто Хёнджин может исчезнуть, ускользнуть или испариться, и впивается в его мягкое тело. Такое родное, тёплое и знакомое. Хёнджин гладит его макушку, прижимая к груди, и иногда губами касается золотистой кожи. Всё кажется слишком реалистичным сном, но отпечатавшееся в памяти сопение подтверждает реальность происходящего – Рики действительно в его руках.              Сын, которого он считал все эти годы мертвым, вновь в его руках…              

***

             Техника стрельбы Феликса, на самом деле, до иронии проста. Не нужно быть гением, не нужно « чувствовать » оружие или овладевать какими-то сверхъестественными способностями, чтобы понять его тактику. Ответ кроется лишь в знаниях элементарной школьной физики. Весь фокус состоит в понимании силы отдачи, траектории движения пули, в предсказании дальнейших движений выбранной цели. Он делает всего единственный выстрел, а тот разит нескольких людей одним ударом при помощи рикошета – так всего лёгким движением пальцев он лишает жизни до пяти человек за раз.              — Куда будешь стрелять? В голову? – Чан тянет свою руку, разминая уставшие мышцы. Высотка, где они расположились, - муравейник, где спрятаться снайперу негде, кроме крыши, и наблюдающие за обстановкой снаружи члены якудзы об этом знают, бдят за любым шорохом, внимательно наблюдая за открытой площадкой. Но Феликсу не важна обстановка, он легко устанавливает всё необходимое из квартиры, одолженной у хорошего знакомого омеги. Знать о ней, конечно же, никто не может, ни один из « Рюночи » не догадается, откуда именно собираются стрелять. – Или в сердце?              — В голову, – кивает Ли. – Так надёжнее. Ты ведь знаешь, зачем спрашиваешь?              — Я глупый маленький омега, что мне понимать в твоём стрелковом деле? Это занятие для сильного и хмурого альфы, точно не для меня.              Слушая его сумасбродные речи, Феликс раздражённо хмурится и отворачивается, взглядом пробегает по тетради с расчетами. Когда он начал этим заниматься, устранением нежеланных лиц для безопасности Хёнджина, ему пришлось изучить каждую подходящую для стрельбы точку, научиться тратить на расчеты как можно меньше времени и метить места, откуда стрелять лучше всего. Ему нужно быть незаметным, точным и уверенным в прицеле – никаких осечек. Он действительно ценен для Виттории как снайпер, в абсолюте знающий откуда, когда и как именно ему нужно выпустить пулю. Сегодняшний день для Феликса, как члена клана Мин, является последним. Потому что как только он лишит жизни Нишимуру Рюичи – помощь Минхо ему нужна не будет.              Лино действительно был прав, говоря о том, что у них есть преимущества. Рюичи – гордый, не знающий отказов альфа, которому собственное величие застилает взгляд. Отказавшись от возможного сотрудничества, от изучения территории врага, он теперь как открытая для них книга. Добыча, которая пришла в руки сама, подумав, что способна тягаться с огромным хищником. Все те связные, что передают ему информацию о перемещениях, будущих планах Минхо и его помощников, о спрятанных в городе тайных ходах, уже давно работают на два фронта, подыгрывая названному гостю. Они все лишь играются с ним, готовясь сомкнуть капкан.              — Их больше, чем я думал, – альфа переводит взор на едущие за лимузином автомобили. Понятно, что на всякий случай Нишимура притащил с собой почти всю токийскую фауну. Он готов к отравлению, к взрыву, к внезапной перестрелке – но не к тому, что его убьют выстрелом прямиком в лоб. Тихо и без лишней крови, как Феликс любит.              — Количеством мы действительно сейчас уступаем, – соглашается Ли, а потом в ухмылке тянет губы: – Но умом в несколько раз превосходим.              Рюичи легко вывести из себя. Проживший с ним десять лет, Хёнджин прекрасно знает об этом, и Минхо, слушающий его монологи о жизни в Окаяме, осведомлен. Как оябун он превосходен, « Рюночи » многого добилась под его началом, но как человеку ему не хватает спокойствия и самообладания.              — Ты будешь стрелять прямо туда?              Прямо внутрь гостиницы. Прежде чем согласиться на эту встречу, Нишимура потребовал полного отсутствия у людей внутри оружия. Знающий, что Лино его гораздо выгоднее убрать, чем договориться, Рюичи боится за свою жалкую жизнь. Потому что условия кумитё выдвинет нереальные, совершенно ему не подходящие, и торговые отношения и поддержка Токио могут им только сниться, как и спокойствие.              — Смотря как всё пройдёт. Если он вскочит и откажется подписывать бумаги – выстрелю в окно, а там Минхо подсуетится, обставит всё как самоубийство.              В случае, если Ли как-то и удастся убедить Рюичи поставить жалкую подпись, от него избавятся уже в отеле. Договор вступит в силу, главой клана станет Рики – приказ о наследовании сторонним лицом альфа отдать ещё не успел, поэтому полноправным оябуном станет его старший и единственный признанный сын под регентством Хёнджина, руками которого управлять будет уже сам Минхо.              Когда Рюичи входит в помещение, Лино даже не вздрагивает. За месяцы управления Витторией он стольких повидал, что наглые лица гангстеров и прочих слипаются в одно. Мужчина сбрасывает шубу, придающую и без того высокому альфе роста (что для региона удивительно – все японцы, которых Минхо встречал, были ниже его самого), и обменявшись любезностями, садится напротив. Нишимуре Рюичи почти пятьдесят, он старше Хёнджина на двадцать лет, держит около себя двух любовниц и надеется посадить ребенка одной из них на своё место. А ещё он обладатель густых черных локонов, украшенных явной проседью (что далеко не необычное явление, Минхо сам ежедневно находит по седому волоску), тяжёлого тёмного взгляда и огромного шрама на лице.              — Мистер Нишимура, – начинает Ли, не многозначительно потянувшись к ящику рабочего стола. В нём нет волнения, нет страха или того трепета, что он испытывал раньше, когда присутствовал на подобных встречах в качестве помощника. Горечь оседает у альфы на языке, когда он проводит параллель: ещё год назад за креслом сидел Агуст Ди, а он – стоял позади, в то время как сегодня за спиной Минхо стоит Ёнджун. – Поймите меня правильно, я совершенно не хочу войны. Наши стычки только повредят мирным жителям и репутации. Никто не захочет добровольно сотрудничать с человеком, нарушившим договор о нейтралитете.              — О, мистер Ли, вы глубоко ошибаетесь, – корейский Рюичи, на удивление, оказывается довольно хорош. Он наклоняется, перебирает кольца на своих грубых от постоянной работы руках и просит закурить. – У нас разные менталитеты. Сами посудите… Китай действует на благо страны, создав единую криминальную систему. Вы же разделились на кучку мелких банд и пытаетесь регулировать их. А на моей земле такие как вы долго не тянут. Восходящее Солнце любит кровь, любит жестокость. Политика моей кровавой империи строится на обмане, смерти и насилии. В криминале нужна… твердая рука и холодный расчёт.              — И что ваша рука забыла на моей земле?              Рюичи тянет губы, Минхо видит, как он наслаждается разговором. Будто учит его жизни, наставляет, как лучше вести политику. От неприятного ощущения у Ли чешутся ладони, зуб жжёт под кожей бледных рук.              — Вы похитили моего мужа и двоих сыновей.              — Разве ваш супруг не мёртв?              — Вы помогали им бежать, мистер Ли.              — Я впервые об этом слышу, мистер Нишимура. Даже если и так, то почему вы уверены, что они всё ещё здесь?              Минхо не раз участвовал в таких диалогах. « Виттория » – убежище для тех, кому оно необходимо, и занимаясь мелкими поручениями, он не раз помогал бежать омегам за границу. Потому что альфы жестоки, а уверенные в своем господстве – ещё и гордые и мерзкие, убеждённые, что всё подвластно только им. Ли помнит эти затравленные взгляды, как измученные женщины вздрагивали, когда он говорил слишком громко, как плакали избитые своими матерьми дети и как просили не отдавать их обратно. Если бы Хёнджин действительно обратился к ним за помощью ещё во время управления Агуста, то жил бы уже где-то во Франции и воспитывал Сынмина вместе с Феликсом.              — Вы ворвались в мой город. Стреляли в члена моего клана. Следили за человеком, который находится под моим крылом. Грозитесь стереть мою семью с лица земли, обещаете отрезать мне голову и привезти её домой в качестве трофея. Разве не это говорят ваши люди, мистер Нишимура? Это не ваши собственные слова?              Рюичи тушит сигару, так и не дойдя до фильтра, и цепляет пальцы вместе.              — Вы, должно быть, неверно истолковали…              — Тогда поясните. Почему вы позволяете себе такие речи, находясь на территории моего клана?              — Потому что ты – жалкий немощный сопляк, – цедит он. В этом весь Рюичи: спустя несколько минут весь официоз и этикет ему надоедают. Никогда не участвует в заседаниях, никогда не приходит без поддержки, никогда не заканчивает диалог мирно – именно так говорят о главе рода Нишимура. Потому что он, как и Минхо, боец, а не политик. – Где мой сын? Я знаю, что он в черте этого сраного города.              — Странно, – только хмыкает Минхо, нажимая на спрятанную под подлокотником кресла кнопку. – Разве не вы сами распространили слух о его смерти? Нишимура Рики погиб, случайно ударившись головой, а ваш супруг, Нишимура Аямэ, покончил с собой, не справившись с горем… Раз вы ищите их, то, как полагаю, искать вам нужно точно не здесь.              Бах.              Ёнджун молча закрывает его глаза рукой, сам жмурясь от неприятного глазу вида. Мозговое вещество брызгает на двух альф, кровь пачкает белые рубашки, когда ещё дергающийся труп Рюичи падает на стол. Следом на полу оказываются несколько его помощников, вошедших в кабинет вместе с ним. Именно поэтому оябун никогда не приходил на такие встречи лично – когда ты горд, самолюбив и неосторожен, переоцениваешь свои силы и ни во что не ставишь чужое могущество, то очень легко не заметить под носом очень хорошо спрятанную ловушку.              Убить Нишимуру Рюичи было сложно только потому, что никто не мог до него добраться.              У главы рода Мин это получилось.              

***

             Прежде чем объявить, что Рюичи покончил с собой, Минхо пришлось приложить кучу сил, чтобы остановить начавшуюся перестрелку – люди « Рюночи » были взбешены. После предоставления сфабрикованных доказательств был подписан договор, обязующий японскую сторону никогда не поднимать оружие на территории « Виттории » и передать полномочия выжившему Нишимуре Рики, как полноценному члену клана по крови и сыну убитого Рюичи. Этот документ стал началом новой главы в жизни клана Нишимура, страдающего от действий собственного главаря: как оказалось, из-за нрава и нежелания мужчины двигаться дальше, некогда уважаемый и богатый род был на грани исчезновения. Людей осталось немного, денег – тоже, « Рюночи » нужна была помощь. Ради этого Минхо улетел в Японию, чтобы решить некоторые проблемы и зарекомендовать себя как регента.              — Тебя не задело? Всё в порядке? – Хёнджин с беспокойством оглядывает маленький шрам на скуле, полученный от пролетевшей в опасной близости с лицом пули. Мужчины дома не было несколько суток, всё это время неприятные мысли разъедали омегу изнутри.              — Я в целости и сохранности, не волнуйся, – Ли только тянется к нему, желая обнять. Минхо перебирает черные локоны, оглаживает пальцами подбородок и плечи, а потом щекой жмется к виску. Хёнджин – тонкий, небольшого роста и хрупкий в крепких руках, что Лино внезапно становится страшно от того, с какой силой он омегу сжимает. Вдруг сломает? – Как дети? Как вы?              — Мы с Рики не можем ещё свыкнуться, – честно отвечает Хван, прикрывая глаза. Он испускает вздох облегчения, когда осознание ситуации доходит до него.              Рюичи мёртв. В его руках теперь целый криминальный клан, и пусть управлять им будет Минхо, ответственность уже немного давит на него. Стольким людям нужно об этом рассказать, столько решить, столько объяснить… Вернуть себе настоящее имя, утерянный титул и уведомить старых знакомых о том, что всё теперь будет иначе. Потому что Минхо точно знает, что делать с « Рюночи », а Рики, когда подрастёт, унаследует его политику. Фамилия Нишимура больше не будет ассоциироваться с жаждой крови и, скорее всего, изменит свое название.              Больше никакого страха. Хёнджин сможет спокойно ходить по городу, увидит наконец все те достопримечательности, что хотел бы детям показать и узреть сам, возможно даже слетит за границу, как мечтал. Потому что душа омеги, окрылённая полученной свободой, желает исследовать всё и сразу, забыть навсегда о том, что когда-то он был заперт в четырех стенах.              — Пап, пап, смотри! Снег растаял! – Сынмин выбегает из гостиной и резко меняется в лице, когда видит уставшую высокую фигуру. Его личико светлеет, когда он стремглав несётся к Минхо, чтобы обнять его ногу. – Аппа! Аппа приехал!              Лино берет его подмышками и подкидывает, после чего закрепляет в объятиях, целуя в мягкие щёки.              — Нет, ты жульничаешь! Так нечестно! – слышно уже возмущённого Джисона.              — Чего? Я, и жульничаю? Совсем страх потерял? – с задором подначивает мальчишку Чонин.              Пройдя в комнату, Минхо видит, как небольшая компания из упомянутых, Рики и Йоши сидит за столиком, напряжённо обдумывая свои ходы. Перед ними – почти законченная партия в монополию, и Джисон очень рассержен довольным лицом Чонина, что, кажется, действительно мухлюет.              — Пап, ну скажи ему.. – он замолкает на полуслове, уставившись на вошедшую фигуру.              — Мне тебя потрепать? – только смеётся Минхо, садясь, чтобы и его утянуть на себя.              — Оте-е-ец!              Рики жмурится от яркого света, пробившегося сквозь окна, и только сильнее горбится, наблюдая за развернувшейся сценой. Все несколько дней, что « Виттория » пробыла в Токио, от Ли не было и звонка, в котором он сказал бы, что всё хорошо, и взволнованные обстановкой дети сильно перепугались за него. Мало ли, что могло случиться – гнев японской фауны нельзя было недооценить, особенно когда теперь Минхо был не на своей территории, пусть и хорошо изученной.              — Всё кончилось, – Хёнджин ласково притягивает сына к себе, губами прижимаясь к его открытому лбу. Рики издает тихий смешок, пушит свою причёску и обвивает руками узкую талию, жмется ближе, в радости скрывая своё улыбающееся лицо за длинными волосами. – Всё позади, Рики. Мы с тобой свободны.              Они свободны — стрела пробила последний, самый твердый камень.