Люстрация

Питер никогда не видит их, но опознаёт их приближение по совокупности сигналов. Иногда он слышит их — крысиное повизгивание и шорох мерзких розоватых хвостов, вкрадчивый, голодный, подло выжидающий. Или опасная звериная грация — резкие слаженные движения, рывки и удары сильных лап о землю. Плотоядное рычание, что звучит изощренным издевательством. Подлинные хищники нападают бесшумно, вцепляются в шею, чтобы убить одним разрывающим горло, магистральные артерии, укусом. Им не свойственна та форма жестокости, что диктует эксплицитные проявления, играет на струнах страха, будто на цимбале, находит удовольствие в самой погоне. Его же преследователи вкушают его ужас, оповещая о своём приближении заранее. Иногда Питер ощущает их запах — густой едкий смрад, что не просто забивается в дыхательные пути, но и, кажется, оседает весомым напылением на губах, языке, растекается тошнотворно-гнилостным привкусом. Реже это неуловимый аромат мёртвых цветов, хрустящих под пальцами лепестков столь же хрупких и увядших, как неоправданные надежды. Иногда он почти ощущает их. Они предстают сонмнищем окровавленных когтей, загнутых, будто керамбиты. Множеством разверзнутых пастей, опаляющих его спину горячим, что пустынные ветра, дыханием. Тенями, причудливо извивающимися, принимающими самые гротескные, невообразимые и переменчивые формы, стоит Питеру только моргнуть. Он никогда не оборачивается. Никогда не смеет взглянуть им в лицо — звериную морду или оскал чудовища, — предпочитая считать всё это аберрацией воспалённого разума. Ограждает себя дырявыми стенами убеждений, втискивает в рамки условной нормальности, будто укладывает на прокрустово ложе. Но в какой-то момент неизменно не выдерживает. Питеру кажется, что они настигают, и не нужна больше верификация подлинности их существования, доказательства пагубности их замыслов. Страх побеждает. Становится единственной непоколебимой истинной его существования, детерминантой, обусловливающей последующий набор действий. Питер бежит. Возможно, это проявление трусости, но в этот момент он не способен осмыслять происходящее в подобных категориях. Не имеет сил для того, чтобы рационализировать собственные ощущения или расщеплять их на составляющие физиологические реакции. Его ужас глубже. Не просто противная мелкая дрожь, колючие мурашки вдоль позвоночника, учащенное дыхание, рвущиеся с пересохших губ едва ли не чередой сорванных всхлипов. Не приземлённая боязнь смерти, даже не трепет пред возможной болью. Нет, это твёрдое знание за гранью флёра сенсуализма — если они настигнут его, это будет хуже, чем смерть, мучительнее, чем пытки. Спасение — в расстоянии. Мелкие камни ранят его босые ступни, но он не чувствует боли, не осознаёт каждый отдельный миг. Бег сливает для Питера мир в нагромождение подвижных клякс: плесневелая зелень и тёмная синь, чернота и колотые проблески звёзд, холодный трупный свет луны, рассыпающийся на его пути пятнами. Он задыхается. Каждый вдох, кажется, даётся всё тяжелее, разрывает изнутри грудную клетку. Сердце бьётся отчаянно и заполошно, удары его отдаются набатом в ушах. Но Питер чувствует злое веселье преследователей где-то позади, слышит всё многообразие звуков, сопровождающее движение, и, быть может, даже ощущает, как уменьшается расстояние между ними. Не останавливается, когда об этом молит каждая клеточка его тела, ибо страх пока сильнее изнеможения. И едва не заливается нервным сардоническим хохотом, когда прямая лента каменистой дороги оканчивается тонким извивом тропинки, уходящей в заросшее высокой травой поле. За ним возвышается оскаленным частоколом лес. Кроны деревьев беззащитно обнажены и тянутся к небу переплетениями тонких ветвей, похожих на изломанные костлявые пальцы. Питер уверенно ступает в траву, но вместо гладких прикосновений стебли даруют лишь хлёсткие удары, будто жалящие укусы узкого охвостья плети. Он пятнает зелень своей кровью, приминает, оставляет след явственнее и надёжнее, чем хлебные крошки, рассыпанные потерявшимися детьми. Те хотели выбраться из леса, он же надеется в лесу потеряться. Скрыться среди изогнутых стволов, оторваться от загоняющих его охотников. Тьма — его старый союзник, стихарь, заботливо наброшенный на плечи, его тихий омут без показного равнодушия падальщиков. Питер вбегает в лес, и тот принимает его так легко и правильно, обнимает, овевает своим волглым дыханием — долгожданная прохлада лаской по разгорячённой влажной коже. Палая листва — красновато-чёрная в зыбком лунном сиянии — мягко шелестит под ногами, льнёт, будто целебные повязки, к израненным ступням. Питер больше не бежит. Идёт, блаженно вбирает широко распахнутым ртом воздух, остро пахнущий кровью. Тем характерным тяжелым духом свежей раскрытой раны, распахнутой, будто излом бутона алой розы. Рана — как смятый лепесток на его ладони. Деревья, окружающие его зловещим хороводом мертвецов, отдалённо похожи  на согбенные фигуры. Бесполое воплощение страдания, увековеченное в миг пика терзаний или же в момент, когда любая надежда утрачена — протянутые ветви, простёртые в невольном молитвенном жесте руки, узловатые ветви, сломанные пальцы. Кора под случайными прикосновениями ладоней ощущается неправильно гладкой. Не хватает характерной шероховатости, способной оцарапать кожу. Питер будто прикасается к искусно расписанной смальте, скользкому стеклу в ощутимых лишь самыми кончиками пальцев тончайших стыках или трещинках. И под этой оболочкой — мнимая хрупкость скорлупы на проверку твёрже, чем алмазы, — ему чудится биение жизни. Пойманный отголосок пульса. Не тот размеренный чёткий ритм, что можно в любой момент ощутить на чужой шее, но сложно уловимая дрожь лучевой артерии на предплечье. Что бы не таилось под панцирем, имитирующем кору, оно было живо. Возможно, даже ждало пробуждения, теперь алчно вытягивая тепло через участок соприкосновения — кожа и фальшивая древесина. Питеру хочется разорвать эту связь и спрятать ладонь за спину. Смахнуть ощущение приобщения к инородному, как выдрать прожорливого клеща, размеренно перерезающего слой кожного покрова. Но вместо этого он ведёт ладонью сверху вниз, оглаживает пальцами неровности, будто изучает. Или отдаёт добровольно то, что у него пытаются забрать силой, хитростью, обманом. И размеренная сонная пульсация переходит в горячечную дрожь, трещины двигаются под его пальцами, обращаются в разломы и выпуклости. Сначала это кажется беспорядочным хаосом — набором случайных метаморфоз. Но чуть позже он обнаруживает закономерности. Под его ладонью прорезается лицо: выпуклые углы скул, тёмные впадины глазниц, выступ крючковатого носа, безгубый рот, похожий на рваную дыру. Оно подвижно, как стёклышки в калейдоскопе, изменчиво, как драгоценный камень, коему свойственен плеохроизм. Миг — и это женское лицо, полуопущенные ресницы, тёмный взгляд, едва сокрытый их волнующим трепетом. Ещё мгновение — и это тонкий овал детского личика, пухлые щёки, невинность сахарной щербатой улыбки. В следующий же момент оно обращается в суровый мужской лик — сдвинутые брови, жесткие изгибы морщин у рта. Он знает их всех. Он кричит и отдёргивает руку так резко, будто её обожгло пламенем. В последовательно сменяющих друг друга масках, врезанных в то, что притворяется деревом, он ясно видит укор, обвинение, безмолвный яд разочарования. Питер уходит, даже убегает. Петляет загнанным зайцем между пробудившихся стволов, каждый из которых жаждет дотянуться, алкает его тепла. Ему мерещится, что ветви двигаются, хватают его за плечи, рвут одежду в тщетных попытках удержать, вплавить в себя. Мокрая листва, будто множество холодных языков, лакает кровь с его ног. Корни вздымаются на его пути, будто скрученные щупальца хтонических тварей — нечто огромное, многоликое, слишком непостижимое. Лунный свет истончается, осыпается прерывистыми косыми пунктирами. Питер запрокидывает голову и видит, как гнилостно-лиловые макулы затягивают серебряный диск, поглощают его своей тьмой. Весь небосвод — идеальная чернота коллапсара. Тьма затапливает глазницы, и Питер бежит, не разбирая дороги. Врезается несколько раз в деревья, поднимается — боли нет — и бежит снова. В конце концов бегство всегда было его выбором, самым оптимальным решением. В очередной раз упав, он не находит сил подняться. Лежит, вдыхая ихорозный запах листвы — она не должна пахнуть так — крепко жмурится, дышит так будто это сложная работа, которой заново приходиться учиться. Вслушивается настороженно. Но слышит только тишину настолько полную, что собственные хриплые вздохи кажутся кощунственно громкими, оповещающими о его присутствии всех и вся. Питер несмело открывает глаза, ожидая вновь погрузиться в пугающую тьму, похожую на мрачные воды. Но всё вокруг заливает бледно-алый свет — цвет воды в его ванне, — и это умиротворяет, как нечто знакомое. Он не пытается встать, лишь проводит рукой по лицу, и это даётся так тяжело, будто собственная конечность — грубый протез. Питер подносит её к глазам, ожидая увидеть кровь, ведь в этом безумном лихорадочном бегстве он не раз сталкивался и получал ощутимые удары. Но на пальцах влажный след древесной пасоки — прозрачно-светлый, с характерным ароматом. Он вновь закрывает глаза, сладко смыкает слипшиеся ресницы. За ним никто не гонится. Питер оказался там, где должен.