Цветение души

В груди саднило нещадно. Горло сжимали ядовитые, колючие тиски, которые всплывали в мыслях материальными стеблями. Надрывной кашель так и норовил вырваться из бездонной и отравленной грудной клетки, но приходилось отделываться только редкими, едва слышимыми покашливаниями. Сейчас ненавистная алгебра, шестой по счёту урок. Материал урока физически не мог быть усвоен, все силы уходили на то, чтобы держать себя в руках. Последний, седьмой урок, английский, обещали отменить, но особенно сосредоточиться на этой мысли откровенно не получалось. Как и на любых других. Единственное, что являлось неким обезболивающим на почве самовнушения, - монотонное перебирание старого обгрызенного карандаша своими тонкими и в последнее время слегка костлявыми пальцами. Это действие имело гипнотический характер, но только потому, наверное, что этого пытался добиться сам Честер. Любой другой человек покрутил бы несчастный карандаш минуты две и в итоге занялся бы делом. Но Честер знал, что он уже давно не «любой другой». Нет, не особенный, просто цветы распускают свои бутоны и форсированно растут только, пожалуй, в его груди. Но почему? Почему корни прорастают именно в его сердце? Оно ведь странное и не всем понятное, наверняка вяжет на вкус, а у Мэнди сердце – мятный леденец, освежающий и приятно оседающий на языке. Там, наверное, целая клумба самых разнородных цветов, но совершенно безобидных. И душа Мэнди, должно быть, пахнет ими. Зачем цвести в его лёгких? Там наверняка душно и пахнет табаком. Не суровым, а каким-нибудь яблочным, но ужасно дешёвым и горьким. Зато у Мэнди в лёгких наверняка влажность воздуха самая приятная, а сам он отдаёт ароматом терпких ванильных духов. Для чего выбирать губительную, а не живительную среду? Честер знает. И Честер давно уж признал, смирился. Цветы глупые и безмозглые. Вместо того, чтобы поселиться там, где любому (хоть человеку, хоть животному, хоть одноклеточному) живётся безупречно, они тянутся туда, где вянет всё когда-то пёстрое и привлекательное. Но всё-таки там, где жизни нет, есть чувства. Сильные, штормовые и порой безграничные. И цветы тянутся туда, потому что у них нет разума, есть только сердце. Ярко-красное и обливающееся кровью. Пальцы уже не играют с карандашом, а судорожно сжимают его в руках. Коварные шипы уже не просто щекочут верхнее нёбо, а томительно царапают его. Губы окрашиваются в слегка красноватый оттенок, из-за чего приходится постоянно слизывать привкус железа. Многие думают, что это просто вредная привычка. И правильно, между прочим, делают, иначе было бы сложнее. Чувствуя, как к горлу начинает подступать бурлящая кровь, из-за чего его стенки саднят особенно сильно, Честер не выдерживает. Просит выйти, обращая на себя внимание половины класса точно. Чёртовы любопытные дети. – Да сколько можно уже? Устроили здесь проходной двор! Я вам важные вещи вообще-то говорю, которые пригодятся на экзамене в будущем… «Выкуси, сучка, – с некоторым отчаянием, но с крохотным чувством победы думает Честер, – я в гробу твою сраную математику решать не собираюсь.» Честер всё такой же: весёлый, заводной, потешный… любящий. Честер не хочет умирать. Но он знает, что выхода нет. Есть только всепоглощающая и далеко не окрыляющая любовь, которая терзает его сердце каждый божий день, безжалостно и беспощадно. Сначала было радостно и сладостно. Душа трепетала от нежных чувств, ранее не испытываемых, мысли постоянно витали в облаках на вкус, как сладкая вата, а глаза мечтательно смотрели только на неё. Всё изменилось тогда, когда Честер почувствовал, как сердце не просто пропускает удар, когда глаза ловят зрительный контакт с чужими, острыми, а сжимается в болезненных спазмах, стоит одной мысли о ней проскочить в голове. Честер думал, что это просто особая форма проявления любви. Отчасти, так и есть. Честер влюбился настолько, что сердце зацвело его чувствами. Какого же было его удивление, когда оказалось, что его чувства – это, на самом деле, разноцветные герберы и жёлто-белые нарциссы. – Мэнди, какие цветы тебе нравятся больше? – спросил тогда Честер, – Герберы или нарциссы? – Глупый вопрос, Чес, – фыркнула Мэнди, – Герберы, конечно. Ты слышал легенду о нарциссах? Юноша отверг нимфу, которая впоследствии превратилась в эхо, но успела проклясть его. Она сделала так, чтобы юноше больше никто никогда не ответил взаимностью, и тот в итоге влюбился в своё отражение в реке. Так и умер. На месте его смерти вырос цветок, который назвали именем юноши – Нарцисс. «Что ж, это многое объясняет» – усмехнулся Честер в мыслях. – Надеюсь, Честер, ты спрашивал это у меня не для того, чтобы дарить мне герберы. – Боюсь, это тебе придётся дарить их мне… Если ты понимаешь, о чём я, – парень произнёс это с привычным оттенком смеха, без намёка на серьёзность или правдивость. – Ой, иди к чёрту, шутник хренов, – Мэнди закатила глаза и встала со скамейки, намереваясь пойти к своим подругам, – Всё, давай, до завтра! Честер улыбнулся ей на прощание и закашлялся, только девушка отошла подальше. Ладонь окрасилась в бордовый красный, оранжевые лепестки герберы и белые – нарцисса – теперь покоились в мусорном баке рядом со входом в школу. В книгах Честер вычитывал разные значения любви. Где-то любовь – это химия, где-то самоотверженность. В другом произведении любовь – инструмент, а в следующем – одолжение. Но везде любовь смертельна. Наверное, не случайно. Возможно, он просто герой очередного романа? – Чес, ты сам не свой что-то в последнее время, – как-то раз сказал ему лучший друг, Драко. Странно, а он думал, что у него отлично получается держать себя в руках, – Случилось что? – А, да нет, забей, – пытался смягчить Честер, – скоро первое апреля, хотелось бы для Мэнди придумать что-то особенное. – О, блин, точно! Надеюсь, в этом году ты придумаешь что-то прям улётное… Как, кстати, у тебя с ней дела? – Всё также, – стараясь говорить как можно беззаботнее, Честер пожал плечами, – По-другому и быть не может. – Чес, надо вести себя как настоящий мужик! Тебе срочно надо ей признаться, ты же не можешь знать наверняка, взаимно это или нет! «Драко, я хочу дожить до лета.» – Кому признаться?! – сзади на них налетела Мэнди, коварно улыбаясь, – Неужели Честеру кто-то нравится? Малыш Честер вырос, Боже мой! Слушай, Чес, а я её знаю? Познакомишь? Сердце снова дало о себе знать колким пульсированием, каждое сказанное девушкой слово словно вонзалось наточенным остриём в мягкую горячую плоть, а дыхание на середине чужой речи прервалось. Как только Мэнди замолчала, Честер резко отвернулся от друзей, прокашлялся в оголённый локоть, понимая, что на нём точно останутся следы крови. Это, к счастью, осталось незамеченным Драко, но Мэнди красноречиво смотрела прямо на сгиб локтя, где виднелись красные разводы. – Сорян, ребят, я походу простудился, – сказал Честер, – С утра кашляю вот. – Че-е-ес, проводи меня сегодня, окей? Заодно расскажешь мне про неё всё-всё! Мне ведь интересно, – Драко посмотрел на него сочувственно, а Мэнди – холодно и укоризненно. Некогда глядящие сладкой тягучей карамелью глаза теперь пронзали твёрдой шипучкой. От этого взора вновь стало дурно, Честер почти физически почувствовал новый бутон Нарцисса, распускающийся в его правом лёгком, – Ты, Драко, с нами не идёшь, это сугубо личный разговор. Ха, соси, я первая узнаю о его возлюбленной! – Ага, флаг тебе в руки, – парировал Драко и показал девушке язык. Честер подумал, что только эти двое и держат его на плаву, и почувствовал привкус герберов на языке. Иронично, учитывая, что Мэнди как раз-таки и отравляет его изнутри. Может быть, Драко прав? Действительно стоит признаться и подвести к концу эту недодраму? Либо да, либо нет. Либо жизнь, либо смерть. Честер знает, что он умрёт скоропостижно, если получит отказ, но не будет сильно сожалеть об этом. Уж лучше, наверное, замёрзнуть в гробу под землёй, чем от колкого взора, как сегодня. А если она ответит взаимностью… Что ж, об этом Честер лишь мечтает, и ничего не мешает ему мечтать дальше. Разве что неприятно-колючая возня толстых плотных стеблей, не слишком бережно охватывающих его истерзанное сердце. Возможно, признаться на первое апреля не такая уж и плохая идея… – Чес, скажи, пожалуйста, на милость, – Мэнди начала допрос, как только они вышли со школьного двора, – И давно ты кашляешь с кровью? – Нет. Врач вообще сказал, что ничего серьёзного, прописал лекарства, и всё. Это скоро пройдёт, – Честер врёт бессовестно. И без стыда. На него сил уже не осталось. – Сука, Честер, мы хуеву тучу лет знакомы, ты думаешь, я не пойму, что ты врёшь? – Мэнди остановилась и заговорила слишком серьёзным голосом, что никогда не предвещало ничего хорошего. Да и сама ситуация волновала не меньше, потому что число выходов стремительно сокращалось. – Ха, раскусила меня всё-таки? – Честер выдавил улыбку, – Ла-адно, признаюсь, это был розыгрыш. Я предварительно набрал кетчуп в рот и… Его слова прервала звонкая хлесткая пощёчина. – Хватит, блять! Ты заебал со своими розыгрышами! – Мэнди застучала своими не самыми хрупкими кулачками по его с виду крепкой груди, – Сколько можно?! Ты думаешь, я слепая и не вижу, как в последние дни ты отстранился, стал вести себя скованнее, а? Ты исхудал, побледнел… Над этим не смеются, сука! Хватит отшучиваться, скажи серьёзно уже, чёрт тебя дери! Честер действительно растерялся. Пульс застучал в ушах вместе с криками Мэнди, что превращалось в какофонию, которая словно одной большой строительной плитой давила на его мозг. Мэнди плакала и кричала. Честер смотрел, как, одна за другой, слёзы омывали её смугловатое лицо. Ресницы слиплись, лихорадочный румянец проступил на её острых скулах. При её виде два бутона герберы, кажется, завяли и провалились куда-то в желудок, отчего его свело, и тошнота затуманила разум. Сердце сокращалось быстро, при его разжимании Честер чувствовал, как оно упирается в шипы стеблей. Боль кричала прямо ему в ухо, но перекричать Мэнди не могла. – Тише, Мэнди, спокойно… – Честер приложил все оставшиеся силы на то, чтобы прислонить напряжённое тело девушки к себе, обнимая дрожащими пальцами. Правое плечо тут же вымокло, и на рубашке в том месте наверняка остались следы макияжа Мэнди. – Всё будет хорошо. Скоро всё будет в порядке. От того, насколько эта ложь лживая, по бледной впалой щеке скатилась одинокая и крохотная слеза. В голове всплыло воспоминание из глубокого детства, как они, представляя себя королевой и её подданым, поклялись никогда не врать друг другу. А следом фрагмент из подросткового возраста, где они обещают навсегда остаться друзьями. Честер провожает Мэнди до дома, по пути шепча какие-то отстранённые слова успокоения. Девушка уже не выпытывает правду, лишь идёт поникшая, погрузившись в собственное горе. Оно и к лучшему. Солнечный день первого дня второго весеннего месяца подкрадывается слишком быстро и незаметно. Честер помнит, каким первое апреля было в прошлом: ярким, радостным и долгожданным. Теперь же всё поменялось. Яркие лучи не щекотали глаза, а откровенно раздражали, окружающий мир словно потускнел на несколько тонов, чай с тремя ложками сахара теперь казался омерзительно приторным, а не умиротворяющим. Честер не готов. Сегодня это ощущалось особенно отчётливо. Ему семнадцать, хочется страдать за подготовкой к итоговым экзаменам, а не от цветов внутри. Ему бы тихо лелеять свою влюблённость и любоваться пассией, а не уничтожаться изнутри каждый день. Честер прикусывает губу, когда мама, уходя на работу, из коридора кричит: «Я ушла, хорошего дня!» Встретившись с Драко в школе, Честер смеётся, но сжимает коленки до скрипа своими потными ладонями. Он передаёт другу бумажное письмо со словами: «Ты поймёшь, когда надо будет отдать его Мэнди, но не сегодня. Это часть розыгрыша, потом всё расскажу» и понимает, что это потом уже не наступит. Глядя на Мэнди, смеющуюся в компании подруг, Честер надеется, что улыбка не спадёт с её губ. Он ненавидит цветы у себя в груди не потому, что они его убивают, а потому, что они не дадут ему увидеть, как она вырастет и кем станет; каких людей повстречает, а от каких уйдёт; поступит на бюджет или нет, в конце концов. Честера больше не будет рядом. Хотя, если души действительно могут оставаться какое-то время при жизни, то он будет следовать за ней в виде призрака. Пусть это будет его последним розыгрышем. Уроки в этот день проходят как-то уж слишком быстро, хотя их восемь. В конце учебного дня в раздевалке, как всегда, давка и суматоха, поэтому Честеру не составляет труда под шумок увести Мэнди на задний двор. Та, конечно, сопротивляется, руку выдернуть пытается и оправдывается репетитором, к которому опаздывает, но вид друга почему-то не даёт ей покоя. Он не многословен, как обычно, а глаза какие-то уж чересчур хрустальные. Девушка прислоняется к кирпичной стене и обеспокоенно оглядывает Честера с ног до головы. – Мэнди, не буду тянуть… Я тебя люблю. Сильно и уже давно. Мэнди почувствовала, как дрожат колени. О чём он говорит? Они же лучшие друзья уже как десять лет! О какой влюблённости может идти речь, когда Честер для неё сродни младшему брату (хоть она и старше его всего на какие-то пару месяцев)! Глядя на друга, Мэнди чувствовала, как внутри вскипает горечь обиды, злости и досады. Не может ведь такого быть, чтобы самая крепкая в мире дружба так позорно разбивалась о железную преграду влюблённости. Как Честер мог такое допустить?.. – Что ты… Что ты такое говоришь, Чес? Я не понимаю, мы ведь уже… как брат и сестра! Я просто… Чес, блять, как так? Я не могу просто, понимаешь? Скажи, что ты прикалываешься… О, Господи, что же мне… – С первым апреля, Мэнди… Первое апреля – никому не верю, помнишь? Я ведь учу тебя этому каждый год. Пора бы запомнить, – Честер вложил все силы в свою последнюю улыбку, чтобы она действительно намекала на то, что это очередной глупый розыгрыш. Смех вышел искренним и заразительным. Мэнди не могла не улыбнуться, глядя на друга, хоть и злилась неимоверно из-за того, что снова повелась. Она думала, что Честер идёт на поправку. – Честер, блять, доиграешься у меня скоро, – Мэнди дала парню слабый подзатыльник и подцепила рукой лямку рюкзака, лежащего на асфальте, – Ладно, всё, я побежала, а-то мамка вставит за опоздание к репету. Пока! Честер проводил её печальным взглядом и грустными остатками былой улыбки на лице. Навязчивая мысль о том, что это их последняя встреча, грызла мозги с усердием заводского рабочего. Медленными шагами он побрёл на старую детскую площадку, где они с Мэнди, будучи первоклассниками, проводили время после школы. Это место Честер считал самым родным. Оно пропитано теплейшими воспоминаниями, которые в его сердце единственные вели ожесточённую борьбу с коварными растениями. На скамейке до сих пор сохранилась надпись «Королевство Сладостей Мэнди и Честера», написанная в далёком прошлом чёрным перманентным маркером. Честер вспоминает, как глупо свалился с горки во время обычных салок или догонялок, и как долго потом смеялась над ним Мэнди. Честер смотрит на качели и тут же будто видит двух подростков, борющихся за право первым на них покататься. А следующая картинка – уже Честер, смирившись, катает довольную Мэнди. А дальше… А дальше приходит суровая реальность. Честера выбрасывает из воспоминаний мощной волной острой боли в груди. Она заглушала разум, сковывала движения, вызывая судороги, и заставляла раскрывать рот в желании закричать, но голосовые связки уже были поражены. Отчаяние наступило сразу же: теперь Честер больше никогда не сможет сказать ей ни слова.

***

Мэнди была погружена в очередное задание по биологии, когда у неё зазвонил телефон. Отпросившись у репетитора в туалет, она вышла и взяла трубку. – Алло, Мэнди? – её приветствовал встревоженный голос Драко по ту сторону, – Я знаю, что у тебя сейчас репет вроде, но дело пиздец важное. – Слушай, а оно не может ещё хотя бы полчаса подождать? – недовольным голосом спросила девушка. – Мэнди, это насчёт Честера. Короче говоря, он сегодня дал мне письмо, которое сказал передать тебе, и я типа пойму, когда это нужно будет сделать, но точно не сегодня. Он сказал, что это часть розыгрыша. Какого – не ебу. В общем, мне стало интересно, что он там такого мог написать, но содержимое меня не развеселило. Мэнди, это какой-то пиздец, по-другому сказать не могу. – Да вы оба надо мной угараете, что ли, блять? Скинь в личку фото, быстро, – Мэнди судорожно выдохнула, скатываясь на пол ванной комнаты по стенке. Сбросив звонок, она открыла чат с Драко, где уже загружалась фотография. На тетрадном листе в клеточку, кое-где измазанном непонятными (на самом деле, вполне себе понятными, но Мэнди просто-напросто отказывалась их признавать) красными кляксами, чёрными чернилами и корявым (чисто «честеровским») почерком было написано: «Мэнди, если ты это читаешь, то меня скорее всего уже нет. Это письмо и любовное, и предсмертное, может, даже завещание. Я не прошу прощения за свои ебучие шутки, но прости за то, что не сдержал нашу клятву. Нет, клятвы. Я врал тебе дохрена и больше в последнее время. Я не могу оправдаться, потому что это так тупо, но я не мог поступить по-другому. Мэнди, это не розыгрыш. Я люблю тебя. Прости…» — Это не смешно, идиот, – сквозь слёзы прошептала Мэнди. «…Это не смешно, я знаю. Но я не знаю, как так вышло. Я правда не хотел. А потом, Мэнди, всё стало ещё хуже. Почитай про ханахаки в интернете. Я тоже думал, что такого не может быть наяву, уж точно не в нашем регионе. Я не буду рассказывать, что это. Просто надо было с этим покончить. Я не виню тебя, ни в коем случае, Мэнди. И ты, пожалуйста, не делай этого. Я прекрасно понимаю, почему ты отказала, ведь на твоём месте я бы поступил точно также. Жизнь несправедлива, Мэнди. Просто прими это. Мне потребовалось несколько месяцев. Мэнди, ты сильная. Чёрт возьми, я никогда не видел никого сильнее тебя. Ты молодец. Иди вперёд и не оглядывайся назад. Я чувствую себя дураком, когда даю тебе такие советы, но это всё же мои последние слова для тебя. Мэнди, не кури под «10 лет назад», не драматизируй, хорошо? Всё не так плохо. Это просто то, что должно было случиться со мной. Живи дальше, заводи новых друзей и обязательно полюби. Но не забывай про наше Королевство. Навещай его иногда, подводи ту надпись. Прощай, моя королева Сладкого Королевства.» Голова кружилась. Под конец читать было практически невозможно, потому что руки с каждой секундой тряслись всё сильнее. Слабость окутала тело неприятно горячими объятиями, а тошнота жгла изнутри. В мыслях не укладывалось: как что-то подобное вообще могло произойти с ними? Мэнди рыдала, вслух и надрывно. Увидеть Честера надо было срочно и убедиться, что с ним всё в порядке, а всё происходящее – просто страшный сон, и, на самом деле, она просто уснула, решая тысячную задачу по биологии. Девушка упрямо пыталась убедить себя, что это не правда. Но воспоминания о бешеном кашле, крови после него и стремительно вянущем Честере неустанно врезались в мысли, что вызывало всё новые приступы паники. – Драко, я бегу на детскую площадку, – кричала Мэнди в трубку телефона уже на улице, отпросившись у репетитора. Тот, конечно, посмотрел на неё скептически, но отпустил восвояси, очевидно, пожалев бедную девушку, – Да, ту самую. Пожалуйста, присоединяйся, как только сможешь. Всё просто ужасно хреново. Мэнди бежала сломя голову несмотря на одышку, ватные ноги и ветер, задувающий прямо в заплаканные глаза. Она чувствовала, что бежит очень медленно, но почему-то ничего не могла поделать. Её словно засасывало в вязкую пучину отчаяния, которая обволакивала конечности и сковывала все движения. Мэнди остановилась, когда услышала сирену скорой помощи. Их место было прямо там, за углом. Оттуда же раздавались и эти громкие звуки и виднелся чуть заметный красный свет. Стало дурно. До такой степени, что Мэнди больше не могла держаться на ногах и села на мокрый от оттаявшего снега асфальт в своей тонкой школьной юбке. Сил выглядывать из-за угла не было никаких, желания – тоже. Ей было страшно. Она помнила, как в детстве Честер назвал её самой храброй Королевой. – Ты уже тогда соврал мне, Честер, – прошептала Мэнди и спрятала лицо в свои дрожащие колени, – Я трусиха, Чес. Я такая трусиха… Она поднялась и сделала несколько шагов по направлению к площадке, упорно глядя не вперёд, а себе под ноги, всё в тот же почерневший от влаги асфальт. Но дальше так идти нельзя было. Перед глазами лестница, ведущая на детскую горку. А ведь когда-то это был вход в её Королевство. И там её покорно ждал слуга, приготовивший всё к трапезе или ко сну, смотря, какое время суток было согласно их общей сказке. Мэнди встрепенулась, за несколько секунд взлетела на горку, но обнаружила там только кое-где сломанные доски, противные надписи и оторванную крышу. Да, это действительно больше не их Королевство Сладостей, а типичная детская площадка. Детство ушло и унесло за собой часть её, Мэнди, сердца. Воспоминания о нём сохранились только в её голове и в голове… Честера. Или же теперь только в её голове. Краем глаза Мэнди уловила чёрный цвет. Переведя взгляд, она отчётливо увидела, как что-то в чёрном пакете погружают в машину скорой помощи. Осознание пришло не сразу лишь потому, что Мэнди не хотела его пускать. А когда оно всё-таки настигло её, красно-белый автомобиль уже скрылся за поворотом. Мэнди спустилась медленно, опасаясь переваривать ситуацию в своей голове, и села на старую деревянную скамейку. Девушка достала чёрный перманентный маркер из своего пенала и обвела надпись, сделанную ими около долгих десяти лет назад. Лишь потом ей на глаза попались оранжевые и белые лепестки, покрытые красными кровавыми пятнами. Мэнди бережно взяла их в руки и поднесла к лицу. – Нарциссы и герберы… – сдавленным голосом вырвалось из неё, а затем крупные солёные капли, срываясь со щёк, начали падать на лепестки. Слёзы лились долго, а частые ярко-красные кляксы стирались постепенно. Через несколько часов это были самые обычные, слегка влажные лепестки нарциссов и герберов, которые останутся там, на детской площадке, рядом с покосившейся деревянной скамейкой. А через несколько лет там загадочным образом вырастут самые настоящие нарциссы и герберы.