греховное дитя

Вите было всего 10 лет, когда он впервые пошел с бабушкой в церковь. Он плохо понимал, зачем ходить туда каждый вечер пятницы и утро воскресенья, но мальчик очень любил свою бабулю, поэтому составлял ей компанию: помогал спускаться и подниматься по лестнице, подносил к ее свече свою, зажженую, словно Промитей, и стоял вместе с ней в очереди на исповедь. Подходя к алтарю, он замечал, что рядом со взрослым, бородатым Батюшкой, в черном одеянии, тихонько стоял его молодой сын, в такой же одежде. Он стоял напротив маленького столика, на котором стояла мисочка с кусочками сухого хлеба, и чашечка с кагором (*освященное вино). ¦ После того, как бабушка Таня тихонько исповедовалась, настала моя очередь. Я был на исповеди впервые, поэтому не знал как это делается. Увидев меня, десятилетнего мальчика, Батюшка встрепенулся, и подозвал к себе сына, произнеся шепотом — Ли, попробуй теперь ты. тебе нужно учиться. На вид, Лиаму было лет 17, юноша явно был старше меня. Он смущенно подошел ко мне почти вплотную, положа свою теплую ладонь на плечо, и тихо сказал — тебе.. нужно встать на колени.. эта фраза, произнесенная его мягким, бархатным голосом, плавно растеклась по моему телу, словно теплой водой, и встала внизу живота твердым камнем, когда рука его оказала на мое хрупкое плечико легкое давление, толкая вниз. Я смотрел в пол от смущения, ощущая странное чувство в животе, которое только усилилось, когда до ушей донеслось ещё одно его слово, в том же томном шепоте — кайся.. я судорожно вдохнул, пытаясь сдерживать странное ощущение внутри себя, и попытался вспомнить хотя бы что-то, подходящее под определение греха. В голову, как на зло, ничего не лезло, и в спешных мыслях вдруг проскочила картина, случившаяся два дня назад. Как дворовые мальчишки избили меня за то, что я не отдал им денег, которых у меня и небыло. Я не хотел, чтобы бабушка знала об этом, поэтому оглянулся, убедившись, что она ждет у входа, и не услышит. Когда те парни пинали меня по ребрам, и животу, они кричали: "ты такой жалкий и никчемный, что лучше бы уж сдох по-скорее, и глаза не мазолил!". Собравшись с силами, я сжал руки в кулачки, и прошептал — я.. каюсь... в том, что все ещё жив... Глаза молодого священника округлились, а Батюшка обеспокоенно шепнул — ну что же ты такое говоришь, дитя мое. жизнь - это самое ценное, что дает нам всевышний. нельзя винить себя за это. После чего, он тихонько похлопал Ли по спине, намекнув ему заканчивать со мной. Лиам кротко кивнул, и его правая рука потянулась к столику с хлебом. Изящные, тонкие пальцы молодого юноши, опускают сухарик в чашу с вином, полностью пропитывая, и подносят к моему рту. Левая же рука, аккуратно берет меня за подбородок, приподнимая вверх, заставляя посмотреть в глаза. Его большой палец слегка касается моих дрожащих губ, размыкая, и два пальца другой руки нежно кладут кусочек влажного хлеба в мой ротик. Мои уста смыкаются, и я долго держу его на языке, изучая новый, непривычный вкус спиртного, пока не слышу тихий, но требовательный голос Лиама — глотай. я послушно проглатываю кусочек "плоти Христа", и поднявшись с коленок, снова встречаюсь взглядом с лазуритом очей прекрасного юноши. Прежде, чем наконец уйти, я успеваю заметить румянец на его бледных щеках, и странное положение ткани на брюках. С того момента, я ходил на исповедь ещё пару раз, в каждый из которых, вместо Лиама я видел лишь его отца. Его обеспокоенные очи всегда смотрели на меня с жалостью, и меня это сильно смущало.. От того я и перестал исповедоваться. Однако, я всё также часто ходил в церковь вместе с бабушкой, помогая ей во всем, только теперь, во время исповеди, я просто тихо ждал ее в сторонке. С возрастом я стал посещать храм реже, но всякий раз, когда был там с бабушкой, я ловил на себе взгляд Лиама, когда он был на смене, и менял свечи. А мой взгляд, в это время, падал на его кисти, что ловко перебирали тонкие восковые палочки. Его пальцы... те самые пальцы, что окутывает дым потухшего фитиля.. те самые, бледные пальцы, по которым тонкими, бордовыми струйками стекает кагор.. те самые, хрупкие, длинные фаланги, что наверняка впитали в себя аромат ладана, и воска свечей.. они снились мне по ночам. Мне снится, как эти холодные пальцы снова касаются моих губ.. как проникают внутрь, оглаживая язык... и как спускаются ниже... трогая в самых сокровенных местах... ¦ Татьяна Ивановна была тяжело больна, и не знала, как же ее маленький внучок сможет о себе позаботиться, когда ее не станет. Потому и ходила в церковь молиться, чтобы немного себя успокоить, и попросить у Боженьки защиты для внучка. Ведь родители мальчика уже давно отдали ей Витю, с обещанием, что заберут к концу лета. Но шел уже пятый год... За Витей так никто и не приехал. Вите исполнилось 15. Все эти пять лет он жил в деревне, и как следствие, не ходил в школу, что осталась далеко в городе. Бабушка учила его всему, что обычно проходят в школе в его годы, поэтому в образовании он не отставал. Но вскоре бабушка Таня умерла. Соседи помогли ее похоронить. Витя впал в глубокую депрессию, и около двух дней совсем не выходил из дома. ¦ Когда показалось, что выплакал все слезы, что мог, я взглянул на календарь. Воскресенье. Я уже больше двух лет ни разу не ходил в церковь. Бабушка была бы рада, если бы я сходил за нее... солнце уже зашло. я вошел в храм. Запах ладана, и тусклый свет, как минимум, сотни восковых свечей, наполнял комнату. У алтаря стоит молодой Батюшка Лиам, встречающий последнего, на сегодня, раба Божьего, явившегося в ветхий храм на исповедь. Он рад видеть меня вновь. Смотрит на меня с легкой улыбкой. Мой взгляд задерживается на его устах - прекрасные, нежные губы, что шептали мне в детстве слова, от которых в штанах становилось тесно.. Смотрю на его плечи - они стали шире, и выше. Ли явно подрос, и теперь занимает пост главного свещенника. По моим подсчетам, ему должно быть уже.. примерно 22. Правда, на "классического" Батюшку он совсем не похож - худенький, и вовсе без бороды. — я рад видеть тебя вновь, Витенька — с доброй улыбкой произнес он. — а... о-откуда в-Вы... — твоя бабушка говорила. мы часто болтали с ней о тебе. кстати, сегодня ты впервые пришел без нее. она приболела? решила отдохнуть? мое сердце замерло. я.. только-только смог немного отойти от того, что произошло на днях. видимо не до конца... по щеке скатилась слеза, которую я даже не заметил, зависнув в пространстве. Паническая атака накрывала огромным, темным одеялом, из которого, казалалось, мне никогда не выбраться. Если бы не яркий лучик света, в этой кромешной, непроглядной тьме, опустившийся на мою щеку теплой ладонью Лиама, который всё же понял, что случилось с Татьяной Ивановной. Он нежно утирает мои слезы большим пальцем, пока вторая рука опускается на мои плечи. Взгляд проясняется полностью, когда сделав пару шагов, он оказывается ко мне вплотную. Его руки опоясывают с обоих сторон, прижимая меня лицом к его широкой груди. Спокойствие и умиротворение растексется по каждой клетке моего бренного нутра, и я неловко тянусь руками навстречу, сразу же чувствуя резкую хватку на запястье, и шепот на ухо — стой. тебе нельзя. иначе грех.. грустный вздох соскользнул с моих уст, спустя секунду недвижности, после чего я убрал руки за спину. Ли собирался отстраниться, но мне не хотелось прерывать этого прекрасного чувства.. тепло чужого тела.. тактильный голод пожирал мою плоть, но касаться Батюшки самовольно мне запретили. Тогда я решил попытаться обхитрить систему: не успел Лиам до конца отстраниться, как я прижался к нему своей грудью, все также держа руки за спиной. Я был похож на любвеобильного щенка, что никак не хотел отстраняться от хозяина. Глаза священника расширились, и я услышал, как сердце его забилось быстрее. Чуть приподнимаюсь на носочках, чтобы компенсировать недостаток роста, и льну щекой к его шее, слегка потираясь. — прошу Вас, Отец... обнимите меня ещё раз.. — жалобно шепчу я, чувствуя как в мое бедро что-то упирается после этих слов. Лиам тяжело выдыхает, и снова легонько накрывает меня руками, чуть поглаживая. — пойдем, сядем. — произносит он, и ведет меня к выходу из храма. На заднем дворе церкви, в маленьком цветущем саду, он усадил меня на скамеечку, и присел рядом. Мы говорили о бабушке. О том, что они с Лиамом обсуждали, когда встречались в храме. Я рассказал ему о том, как меня бросили родители. Он поведал мне о жизни в церкви. Говорить с ним было очень тепло и комфортно. Слова лились с его уст будто тягучим медом, успокаивали, и заставляли открываться. Словно если бы он захотел, то достал бы из меня любую информацию, лишь протянув пару ласковых сквозь наш диалог. Время уже было совсем позднее, и попрощавшись, мы разошлись по домам. Лёжа перед сном, в своей постели, мои мысли заполнял лишь его образ. фигура в черном одеянии.. бархат голоса.. изящность движений.. тепло его объятий.. шепот.. в мыслях снова его пальцы.. мои руки снова тянутся к губам. подушечка указательного мягко сминается о тонкую розовую кожу. я представляю, будто это он касается моих губ.. будто его пальцы сейчас спускаются вниз по шее.. будто не мои ладони сейчас скользят по груди, откидывая локтями одеяло. будто чужие фаланги невзначай задевают соски, и мажут по ребрам. ещё ниже... живот... пах... промежность... в груди что-то сжимается, с уст падает стон.. и тихое прозвище.. одними губами.. — Отец... Утром следующего дня я снова стою в церкви. Понедельник. В храме нет никого, кроме нас. Ли замечает, как на моих щечках проскользнули ямочки от легкой улыбки. Мой размеренный шаг достигает точки его личного пространства. и до ушей доносится ненавязчивый вопрос, как будто бы даже игриво — неужели на исповедь, Витенька? в ответ лишь молча смотрю прямо в глаза. ах.. его глаза... господи боже, эта пара глубоких лазуритов, виридианового оттенка, способна раздевать без касаний.. в животе снова стало щекотно.. я так и не смог выдавить ни слова через сжатое спазмом горло. мои веки опускаются.. я падаю на колени, чуть шипя от боли. Объект моего вожделения резко и шумно вздыхает, обеспокоенно опускаясь на мой уровень. его руки суетливыми движениями хватают мои плечи — Витя!! Витя, что с тобой?!? я уже хотел ухмыльнуться, но страх быть отвергнутым пронзил горло, парализуя челюсть. я даже не знаю, привлекают ли его парни, черт возьми... сдерживая слезы, шепот срывается с дрожащих губ — Отец... я каюсь.. каюсь Вам перед Господом Богом.. каюсь в том, что руки мои рукоблудны.. что грешные пальцы мои касались мест причинных по ночам, держа Ваш образ в мыслях.. что шептал имя Ваше, занимаясь непотребствами.. что изливался белёсым семенем, пока соленые капли сжигали щеки.. простите, Отец... простите меня...