the law of gravity

      У импульсивных действий самые тяжёлые последствия. Слова, однажды сказанные Хару, разносятся в голове воплем, но Лиса теряет рассудок, когда её вжимают в стол; она добровольно отключает мозг, когда позволяет Ким с напором целовать и пробираться под рубашку; она настойчиво тянет Дженни всё ближе, будто та ещё немного, и исчезнет, развеется, словно иллюзия, порождённая избитым и изнеможённым разумом. Манобан откровенно плевать, что они делают это в кабинете, значительно превышая границы допустимого риска — Ким её целует, Ким её касается, Ким её желает, и этого с головой хватает, чтобы поставить на кон всё.       Лалиса от одного поцелуя в шею становится безвольной, слабой, податливой. Она безапелляционно приходит к выводу, что смятения, терзания и сомнения окупились сполна, когда пуговицы рубашки расходятся, и Дженни губами оставляет следы на смуглой коже.       У Ким перед глазами явная пелена, а в голове нечто сквернее хаоса, когда без задней мысли заставляет Лису откинуться на спину, неприятно уперевшись лопатками в жёсткую поверхность. Призывающий остановиться шёпот подсознания заглушается криком животной жажды обладать, и она слепо подчиняется.       — Это неправильно, — еле разборчиво лепечет преподаватель, но Лалиса в знак протеста лишь крепче сцепляет ноги на чужой талии, не позволяя отстраниться.       — Плевать. У тебя есть моё согласие и полный доступ.       Дженни срывает тормоза. Она кусает её губы, пуская каплю крови, и Манобан не злится — возбуждается. Ей грубость вдруг стала по душе. Ким рушит выстроенные принципы, стирает те черты, которые клялась не переступать, она вычёркивает все правила и собственные моральные устои, когда берёт Лалису на столе — нагло, бессовестно и без стыда.       Старшая пресекает требующие выхода из груди стоны, вновь накрывая губы брюнетки своими. Она сквозь рубашку ощущает покалывания от впивающихся в спину ногтей, морщится от лёгкой боли и наслаждения одновременно. Лиса дёргается, когда железная штанга прокола невесомо проходится вдоль шеи; сводит брови к переносице и стискивает зубы в попытке не сорваться на громкость выше среднего, когда Ким меняет темп, варьирует, как только ей угодно, и опаляет ушную раковину тяжёлым, не менее сбитым дыханием. По Манобан несметный рой мурашек — Дженни зубами касается мочки, целует в линию челюсти, сменяет поцелуи в шею на лёгкие укусы, изрядно стараясь не оставить следов. Хочется. Хочется сделать Лалису своей, хочется быть рядом, доказать, что ей не всё равно. Не сейчас, не в этот раз, и может, даже никогда.       Лисе жарко до помутнения в глазах, во рту привкус железа, по телу сладкая дрожь. Ей, кажется, мало. Ей, кажется, всегда будет недостаточно. Но Дженни отдаёт сполна, толкаясь грубо, проникая во всю длину, затыкая очередным жадным поцелуем, принимая финальный стон, едва не доводящий до сумасшествия. Она опускает голову на грудь Манобан, ощущая, как та часто вздымается, пытаясь привести дыхание в норму, и как отчаянно бьётся сердце, которое позже — Ким отчего-то уверена — будет изнывать. Вот теперь ей стыдно. Не за то, что поддалась влечению, а за последствия. Но Лиса по-прежнему о них не думает, ни капли не жалеет, даже если та соизволит всё в очередной раз забыть. Дженни знает, что сделанное — безрассудно, Лалиса знает, что оно того стоило.

* * *

      У Манобан все выходные что-то не в порядке, внутри странное предчувствие, отнюдь не приятное. Ким так и не назвала ту самую «причину», и в этом лишь вина брюнетки, ибо сама предпочла не знать. Однако она совершенно не ожидала, что узнает далеко не от самого преподавателя. В понедельник в кабинет физики почему-то приходит директор, и Лисе это чуждо. Привыкнув за эти месяцы неизменно видеть в стенах помещения исключительно Дженни, она хмурится, нервно сжимая кулаки.       — Доброе утро, — кивает мужчина, оглядывая учеников. — Вы, как и я, надеюсь, прониклись симпатией к мисс Ким, но для всей школы давно не новость, что наш коллектив — нечто переменчивое и непостоянное. Для кого-то к сожалению, для кого-то к счастью, мисс Ким в эти выходные улетела к себе на родину, в Окленд. Пару месяцев назад ей предложили место в престижном университете, и я понимаю, что отказаться от такого предложения, в особенности молодому педагогу, — просто непростительно. Мистер Чхве радушно согласился взять вас под своё крыло до окончания учебного года, поэтому будьте с ним повежливее.       Он улыбается в привычной фальшивой манере, вновь кивает и покидает кабинет, пока у Лалисы в ушах нещадный звон. Она уехала. Оставила её, как сестра, как дядя, как все. Но почему-то это ощущается троекратно больнее. Девушка чувствует на себе пристальные взгляды Чеён и Джису, знает, с какими эмоциями сейчас смотрит на неё Хару с последней парты, однако это не волнует, до этого нет никакого дела.       Ожидаемый исход? Да. Надеялась ли она на что-то иное? Возможно. Сожалеет о том, что было между ними в этом кабинете? Нет. Всё ещё нет. Лиса не понимает, что на душе: месиво из всех возможных чувств или жгучая пустота, но разбираться, если честно, не хочется. Она желает оказаться в квартире, в своей постели с оглушительной в наушниках музыкой — такой, чтобы не было слышно ни посторонних, ни себя. Физика ныне ассоциируется с ней, и это плохо, ужасно, кошмарно. Это как-то нужно забыть; через это как-то необходимо переступить, но у Лалисы не поднимаются ноги.       Она впервые не дожидается конца урока, плюёт на недовольство мистера Чхве, срывается с места и уходит, накидывая пуховик по пути к уже почти забытым дворам. Ей отчего-то мнится, что Хару пойдёт за ней. И он пошёл, но на этот раз с Чеён и Джису. Лиса скрещивает на груди руки, опираясь всё на то же кирпичное здание, и бросает безразличный взгляд на троих появившихся из-за угла. Ли протягивает заранее подготовленную пачку «Sobranie», Манобан принимает. Она делает глубокую затяжку, за раз выкуривая сигарету до половины, и это сказывается. Горло саднит, дерёт, лёгкие болезненно скручивает, пульсация ударяет гонгом по ушам и черепу, а перед глазами стремительно темнеет. Это действие было опрометчивым, как впрочем, и все до него, однако ей попросту необходимо испытать хоть что-то, перебивающее отвратительное чувство потери, бьющее с безобразно огромной силой куда-то в солнечное сплетение.       Стоящие рядом молчат, не произносят этих банальных и совершенно неутешительных слов, за что Лалиса более, чем благодарна. Она прокашливается, всё ещё ощущая жжение в горле, смотрит на медленно тлеющую в зажатых пальцах сигарету и поднимает голову к небу. На лицо спадали крошечные, почти не уловимые снежинки, и на губах проскальзывает тень улыбки.       — Она оставила меня в пятницу после дополнительного занятия, заперла кабинет и настояла на разговоре, — Лиса хрипло прерывает тишину. — Сказала, что всё нужно прекратить, что есть причина, а я предпочла не знать. Наверное, я была готова к любому исходу, кроме этого. Я смогла бы принять ту реальность, в которой она попросту меня не замечает, но та реальность, в которой я больше никогда её не увижу, кажется мне слишком тихой, фантомной, абсолютно нежелательной. Хару, — переводит взгляд на парня, а в глазах того ни капли сочувствия или сожаления, в них скорее понимание, — ты говорил, что мне только семнадцать. Я знаю, что кому-то эта влюблённость может показаться глупой, несерьёзной и просто всплеском гормонов, но для меня всё было по-настоящему. Хотя лучше убедите меня, что она — плод моего больного воображения, так будет легче. Наверное.       Чеён подходит ближе, прислоняется к холодной стене и опускает голову на плечо Лалисы. Той необходимо присутствие, а не ободряющие фразы, и ей позволяют просто помолчать, хотя тело уже начинало подрагивать от мороза. Но сигареты согревали, пусть и немного. Манобан отмечает, что у неё, определённо, выработалась зависимость, и не от никотина, а от контакта с Дженни. Хотя бы зрительного. От подобного отвыкнуть сложнее, но брюнетке мнится, что и с этим удастся справиться, нужно лишь приложить усилия.

* * *

      Она пыталась, честно, пыталась. Изо дня в день погружала себя в науку, первое время всё ещё избегая физики, слушала ту музыку, от которой не хотелось погружаться в воспоминания, стала чаще выбираться на прогулки, даже сумела сделать так, чтобы Розэ и Джису нашли общий язык с Хару.       Гуляя вечером по городу, Лалиса наслаждалась хрустом снега под ногами, невольно улыбаясь от громкого смеха Чеён, которая в очередной раз не сразу поняла шутку Ли. «И когда только успели так сблизиться?» — проносится в голове, однако всё к лучшему. Ей не хватало того безмятежного времени, когда можно было обо всём забыть и попросту жить здесь, сейчас. Они заходят в кафе, Лиса отправляется делать заказ, а трое усаживаются за свободный столик, украдкой поглядывая на девушку.       — Как она? — задаётся Хару, переводя взгляд на Пак, и та пожимает плечами, вздыхая.       — Когда мы вместе, она и правда ото всего абстрагируется, но я более чем уверена, что в собственной комнате мысли о Дженни всё ещё мелькают. Она же ведь ей ничего не сказала, просто взяла и улетела, кто так делает?       — Мы не знаем всех подробностей, милая, — вклинивается Джису. — То, что было тогда в кабинете, там и осталось.       — Не говорите Лисе, но я ожидал, что ничего не выйдет, — непринуждённо говорит Ли, и Чеён выгибает бровь. — Случай, когда педагог в конечном счёте принимает свои чувства и вступает в отношения с учеником, один на миллион, если не меньше.       — Можете посчитать это странным, но мне отчего-то кажется, что Ким ещё вернётся, — задумчиво проговаривает Розэ.       — А зачем ей это? У неё хорошая должность, она снова дома, на кой чёрт ей возвращаться из Окленда? — хмурится Хару, постукивая пальцами по столу.       — По крайней мере в Окленде нет Лисы, — произносит Джису, и рядом сидящие замолкают. — Да, они за уйма километров друг от друга, но не делайте вид, что верите в сказки. Люди друг друга так просто не забывают. Дженни поступила дерьмово, уехала без объяснений, но, Хару, мы знаем Лису с самого детства. Она делает вид, что погружена в учёбу, изучение чего-то для себя нового, всеми возможными способами пытается выкинуть Ким из головы, однако поверь мне на слово, если та вернётся — Лиса простит ей всё.       — Ключевое — «если», — подмечает Ли. — Я не верю в судьбу и в то, что она принципиально сводит «тех самых предназначенных друг другу». Да и какого чёрта она уехала, когда могла остаться, если чувства взаимны?       — Не меня нужно спрашивать, — качает головой Джису. — Но я согласна с Чеён, Дженни ещё вернётся.       — Серьёзно? — в глазах парня очевидный скепсис. — А если она за этот месяц, что её нет, уже нашла себе кого-то в Окленде? Лиса для неё была просто той, кто отличался от других, ибо спорить бесполезно, её ум — нечто поразительное.       — О, и именно поэтому она лично привезла её в собственную квартиру, именно поэтому позволила себя поцеловать и…       — И именно поэтому мы переспали, — раздаётся тихий голос Манобан с двумя напитками в руках. — Ваше кофе её делается, — смотрит на подруг и садится рядом с Хару, протягивая тому эспрессо.       — Вы сделали что?.. — шокировано переспрашивает Розэ, на что Лалиса лишь коротко кивает. — Прости, мы… как много ты слышала?       — Достаточно. Хару прав.       — Эй, — Пак слегка ударяет кулаком о стол. — Я сейчас не хочу нацеплять на тебя очередные розовые очки, но ты серьёзно думаешь, что она найдёт кого-то, кто хоть отчасти похож на тебя?       — Ей и не нужно, — Лиса пожимает плечами, отпивая американо. — Найдёт кого-то получше, повзрослее и того, с кем будет меньше проблем. К тому же она в чёртовой Новой Зеландии, что ты предлагаешь?       — Господи, плюнь ты на эту Зеландию, — отмахивается Пак. — Расстояние — не самое страшное в жизни. Банально ты можешь поехать к ней после выпуска.       — И учиться там же, где она работает? Спасибо, мне хватило. Не хочу, чтобы она вновь задумывалась о нарушении педагогической этики. К тому же где гарантия, что она меня ждёт? Она уехала, предпочла забыть, а это получается у неё лучше всего.       — Лиса, ты…       — Скоро принесут оставшиеся напитки, давайте мы опустим эту тему.       Желания давить на Манобан ни у кого не было, они вновь оставили эту тему открытой — с кучей пробелов, недосказанности и отсутствием рвения что-либо менять.

* * *

      Время шло размеренно, своим чередом. Дни, недели, месяцы, и вот Лалиса уже на собственном выпускном, куда родители, без какого-либо удивления, попасть не смогли. Все воодушевлены, настроены на насыщенный день, но у Лисы отчего-то тревога. Нет, не ввиду окончания школы и туманного будущего, она ищет глазами её. Наивно полагает, что Дженни окажется здесь, хотя подсознание лишь насмехается, твёрдо настаивая отбросить подобную глупую мысль. Чеён нежно приобнимает за талию, укладывая голову на плечо подруги, и это слегка успокаивает.       — Не будь хмурой хотя бы в такой день, — просит Пак, однако взор Манобан всё ещё блуждает по помещению.       — Это не праздник, Чеён. Обычный день, который почему-то воспринимают чересчур торжественно.       — Эй, имей совесть, ты улетаешь, и мы увидимся чёрт знает когда, — понуро проговаривает блондинка, на что Лиса успокаивающе сжимает её запястье.       Когда наступает время начинания церемонии, выпускников просят занять свои места, и Манобан на протяжении нескольких минут борется со скукой, ибо речь директора выглядела столь слащавой и наигранной, что хотелось взвыть.       Её приглашают на сцену. Слышатся овации, вручается немалое количество наград, поздравления озвучивают какие-то, по мнению Лисы, важные шишки, но сердце замирает, когда взгляд цепляется за знакомую пару глаз. Это она. Рыжие волосы стали тоном темнее, на губах неизменная улыбка, от которой Лалиса в очередной раз теряется. Внутри что-то надломилось, в области рёбер безжалостно ноет, к горлу подкатывает неприятный ком. У Манобан начинают дрожать колени, но она спускается со сцены, возвращаясь на место.       Пульсация в висках, затылке и ушах не позволяет разобраться в собственных мыслях, заглушая их. Лисе кажется, что это попросту галлюцинации, которые порождает изнеможённый мозг. Однако убедиться в реальности происходящего ей всё же удаётся. Просидев всё мероприятие в жутком напряжении, она поднимается со стула, наконец освобождая руки от цветов и прочей ерунды, как чувствует резкий толчок в плечо.       — Господи, Чеён, зачем так… — хотела было возмутиться брюнетка, но взгляд, упавший на фигуру впереди, заставил замолчать.       Розэ, бегая глазами то на Ким, то на подругу, всё же хватает под руку Джису и уходит в другой конец зала, а Лиса огибает Дженни, направляясь к выходу. Ей хотелось побыть с той наедине, пока все делают бесчисленное множество фото на память. Прохладный ветер ничуть не успокаивал, всё существо Манобан продолжало адски полыхать ровно с тех пор, как взор уловил силуэт рыжеволосой.       Ким подходит ближе, равняясь с младшей, и та окончательно замирает, не в силах элементарно моргнуть. Она вполне могла бы стать подобием каменного изваяния, если бы не сбитое ко всем чертям дыхание.       — Поздравляю, — тихо произносит Дженни, и у Лалисы табор мурашек, заставляющий повести плечами. — Ты сегодня очень красивая. Как, впрочем, и всегда.       — Что ты здесь делаешь? — хрипло выдавливает из себя Лиса, не смея повернуть голову в её сторону.       — Мне нравилось, как звучало «мисс Ким» из твоих уст, — лёгкая усмешка, и брюнетка, вздыхая, прикрывает глаза.       — Брось, ты уже давно не мой учитель.       — Справедливо. Как ты?       — Не задавай те вопросы, ответы на которые я сама не знаю.       — Лиса, — Дженни поворачивается, становясь ещё ближе, и Манобан сглатывает, сжимая кулаки до нездорового побеления. — Я не знаю, насколько глупым покажется, если я предложу поехать со мной. Ты, всегда стремящаяся к большему, явно не выберешь университет Окленда, но…       — Я улетаю в США, Дженни, — единственное, что проговаривает брюнетка, всё же решаясь взглянуть в чужие глаза, в которых читается явное смятение. Ким и правда не предполагает, что у Лалисы в комнате, на рабочем столе, уже лежит билет до Массачусетса.       — Я не могу сейчас покинуть Окленд. Точно не в ближайший год, а может, два.       — И не обязана. Ты ведь говорила, что скучаешь по маме. Теперь не приходится, разве нет? У тебя хорошая должность и, полагаю, весьма неплохой заработок. Что ещё необходимо?       — Ты.       У Лисы подкашиваются ноги. Нет, она так упорно стремилась забыть Дженни, убеждала себя, что та уже счастлива и без неё, ибо что особенного в Манобан? Уникальный мозг? Бесспорно, это привлекательно, для кого-то сексуально, но высокий интеллект — далеко не единственная составляющая, которая порождает чувства. Она порождает интерес, влечение, желание, но не любовь, в существовании которой Лалиса уже и не совсем уверена. У неё подрагивает нижняя губа то ли от нервов, то ли в попытке выдавить из груди хоть какое-то слово. Но Ким объясняет всё, не дожидаясь вопроса.       — Я была в отношениях после того, как уехала из Сеула, — фраза режет брюнетку не ножом, а чёртовой бензопилой. Она стискивает зубы, не желая выдавать очевидной ревности неприязни. — Это ощущалось неправильно. Меня передёргивало от её поцелуев и ласк. Лиса, я пролетела почти десять тысяч километров ради того, чтобы просто тебя увидеть. Там, в Окленде, всё не то. Я думала о тебе. Постоянно, — лезвие бензопилы только что вонзили резко и до упора, у Лалисы почти буквально останавливается сердце.       Она не знает, что ответить, не может распутать связавшийся узел мыслей, происходящее кажется иллюзией, абсурдом, фарсом. Манобан попросту продолжает молчать, пока с языка машинально не слетает:       — И что нам делать?       Ким качает головой, как бы давая безмолвный ответ, что и сама не имеет понятия, и Лиса горько усмехается. Она хочет верить Дженни; хочет думать, что когда-то там, в будущем, они смогут построить нормальные отношения, и в себе она не сомневается, её мучает один лишь вопрос. Захочет ли потом этого старшая? Лалиса, уверенная, что уже постигла всё самое сложное в мире, ныне убеждается, что не знает и половины. Она поднимает взгляд на Ким, в который раз тонет в её взгляде и делает шаг вперёд. У Дженни сердце в лихорадочном припадке, когда брюнетка нежно обнимает, вдыхая тот же, в какой-то мере родной аромат парфюма. И Лиса не желает отпускать, в груди вновь страх, что Ким исчезнет, растворится. Она всё так же безбожно влюблена.       — Мне нужно идти, — неуверенно шепчет в шею, и Дженни крепче сжимает её талию. — Мы когда-нибудь встретимся ещё?       — Я не знаю, дорогая, — обращение заставляет вздрогнуть, но сердце по-прежнему наливается теплом. Манобан боится, что скопившиеся слёзы вот-вот вырвутся. — Иди, — отстраняясь, кивает рыжеволосая куда-то в сторону. Её глаза блестят, однако волю эмоциям не даёт, ибо знает, что нельзя; знает, что Лиса тоже не выдержит.       Лалиса млеет, когда Ким, оглядываясь, оставляет на её губах невесомый поцелуй, и ощущает мерзкую, тошнотворную боль, раздирающую внутренности на куски, когда Дженни уходит. Снова.       Она слышит отдалённый смех одноклассников, их торжественные возгласы и радостные крики, но не возвращается к ним — лишь смотрит на постепенно удаляющийся силуэт, совершенно не зная, удастся ли увидеть его ещё хоть раз. Лиса надеется. По крайней мере сейчас.       Ким смахивает скатившуюся к носу слезу и садится в машину, так и норовя повернуть голову, чтобы глаза вновь зацепились за Манобан. Однако не делает этого, ибо боязно, что в этот раз не сможет — не уедет. Разум и без того отпечатал образ Лалисы где-то на подкорке с такой точностью, что становилось нестерпимой мукой. Она поворачивает ключ зажигания и направляется в аэропорт, пока брюнетка, сцепив зубы, тщетно пыталась сохранить невозмутимость. Лисе искренне верится, что она стала для Дженни особенной, и куда больше верится, что хотя бы здесь сработает чёртова физика, потому что только в ней она ничуть не сомневается.       Закон всемирного тяготения гласит, что каждая частица притягивает каждую другую частицу во Вселенной с силой, прямо пропорциональной произведению их масс и обратно пропорциональной квадрату расстояния между их центрами. Так может, судьбе науке ещё удастся свести их?