Случайности

Все это, в конечном итоге, было просто случайностью. Случайностью и, может быть, бредом, потому что Илья правда не может поверить, что все это случилось в реальности — в этой кривой, изломанной и испохабленной реальности. Нет в ней местечка для сексуальных игрищ с Костей Широковым — нет и не было никогда. На самом деле, для чего угодно, кроме этого. Ведь так? Конечно, так. Не забываем: это было случайностью. Ничего этого не должно было произойти. Не было никаких логических предпосылок. На улице шел мерзкий февральский дождь, а в Бухари рабочий день близился к завершению — последние зрители оплачивали счета и маленькими группками двигались к выходу. Как стэндап-клуб они сегодня почти не функционировали — за весь день успели впихнуть лишь несколько проверочных, — вовсю готовились к выходу нового шоу для ютуба — декорации, согласования, прочая скучная продюсерская дребедень, от которой голова раскалывалась даже ночью (как бы, блядь, чего не забыть в этой вечной беготне). На сцене за весь день Илья не появлялся, но не то чтобы считал это плюсом: его воля, он бы подряд полтора часа сырого материала вперемешку с импровизацией оттарабанил, чем организацией заниматься. Кто, бля, вообще решил, что он идеально на эту роль подходит? Ах да… Как бы то ни было, устал он настолько сильно, что жалобный вой все еще сидел глубоко в горле только и исключительно потому, что на горизонте по-прежнему маячили остатки зрителей (и — ого, внезапно — остатки самоуважения). Он окинул взглядом полупустой зал и опустился за один из столиков, на котором еще стояли остатки чьей-то картошки фри. Тоскливо посмотрел в сторону бара, который все еще по какой-то причине не закрывался к чертовой матери, хотя время близилось к полуночи. И единственное, о чем он думал там, в одиночестве, подперев голову рукой и отстраненно наблюдая за телодвижениями угрюмого Феди за стойкой, так это о том, как замечательно было бы наебениться в хлам вот прям здесь и вот прям щас, чтобы потом доползти при помощи какого-нибудь удобного дружеского плеча до дома и рухнуть в постель, даже не раздеваясь. Просто вырубиться до завтрашнего — выходного! — утра и ни о чем не париться. И пока он сидел там, поглощенный своими фантазиями, одинокий столик его ни с того ни с сего оброс обществом, которое, кажется, не заботилось о том, что его сюда никто не приглашал. Словно по мановению волшебной палочки к нему были придвинуты столы и стулья, и Илья, вяло следя за происходящим, все пытался понять, в какой же, блядь, момент своей жалкой жизни он стал обладать настолько сильной гравитацией, что людей к нему притягивает с разных концов не то что зала — ебаного клуба. Друзья его об этом ничуть не заботились — рассаживались по местам так уверенно и спокойно, будто каждый стул был подписан именем и фамилией, перешучивались, смеялись, громыхали стаканами с вином и пивом (и хоть бы какая сука поделилась, а). Ариана с Гошей, Артем со своей женой, Дима, Саша, еще один Дима, Толя и даже, бля, Костя. Костя, честно говоря, в целом был одним из главных событий сегодняшнего дня — в основном потому, что впервые притащился сюда сам, без приглашения и без всяких других почестей. Костя, который не любил лишний раз отсвечивать где-то за пределами своих маленьких уютных стримов (схожу с ума в реальном времени, добрый вечер), Костя, который отказывался девяносто девять раз на сотню «приходи, будет весело», Костя, который на прямой вопрос «ты почему к нам потусить не выбираешься почти?» однажды ответил кривой улыбкой и бархатным киношным «да не командный я игрок, Илюш, ну что ты» — а потом быстро-быстро зацепился за другое, чтобы Илья доебаться не успел. Не было у него здесь ни съемок, ни выступлений — и все равно он приперся, еблан, в два часа дня, пешком, под холодным дождем, трясущийся, как собака в лихорадке; и принес с собой, как дешевый кофе в картонном стаканчике, свою мрачную угрюмость, свое идиотское настроение — еще более идиотское, чем обычно и привычно, так что Илье даже пришлось приложить усилия, чтобы в приступе почти материнской жалости не кинуться обнимать его, мокрого, растрепанного и тревожного. Костя, в общем-то, был… ну, просто Костя. Весь день ошивался где-то поблизости, заставляя Илью пристально оглядываться по сторонам и вздрагивать от неожиданности, больше подъебывал, чем помогал, со смирением стоика принимал все подъебки в свой собственный адрес и раз в полчаса озабоченно утыкался в экран телефона (улыбка сползает, челюсть сжимается). Пару раз он, правда, принимал от кого-то звонок, и в стремительно удаляющейся от него тираде Илья не мог разобрать слов, кроме матерных. Разговор, похоже, не клеился. Просто пиздец как не клеился, думал Илья, когда Костя возвращался — еще более агрессивный, взбудораженный, с нездоровым блеском в глазах и взмокшими от пота висками. Будто не по телефону разговаривал, а пиздился с кем-то, ей-богу, — только разбитой губы для полноты образа не хватало. Ближе к вечеру телефон замолчал — что, впрочем, никак не повлияло на дрянное Костино настроение: он по-прежнему сидел, хмуро сведя брови, бездумно листая ленту (в Инстаграме, что ли), дудя в свою фруктовую дуделку и дергая ногой так сильно, что даже стол шатался (Ариана пару раз попыталась одернуть его, но, так ничего и не добившись, перестала обращать внимание — только покрепче обхватила пальцами стеклянную кружку с пивом). Это было странно. Не то чтобы этого совсем нельзя было ожидать, но все же это было… странно. Костя мог сколько угодно быть отстраненным чуваком со своими тараканами в голове, но обычно, очутившись в их компании, он хоть немного старался. Без его идиотского, истерического смеха с вечно хнычущими нотками все было каким-то не таким. Поэтому Илья больше думал о том, что бы такого сказать или сделать, чтобы отвлечь Костю от его переживаний, чем непосредственно участвовал в болтовне. Пару раз он пытался вкидывать темы и шутки, надеясь, что Широков хотя бы на его старания внимание обратит, но это не работало. В конце концов, забив на обходные пути, он дождался, пока все отвлекутся на обшучивание сегодняшней ситуации со странной зрительницей, и, чуть передвинувшись, несильно пнул Костю в лодыжку. Костя недовольно вскинул взгляд (ого! поздравляю, Илья Сергеевич, с этим ебаным успехом!) — Кость, че случилось у тебя? — спросил он. Костя даже в лице не поменялся — только уголок рта неприязненно дернулся. — Бля, Илья, отъебись, пожалуйста. Далеко не самое ужасное, что он когда-либо слышал (тем более от Кости), но почему-то он так смутился, встретившись с неприкрытым хамством в ответ на свои робкие попытки позаботиться, что даже не нашелся с ответом — только молча проследил за тем, как Костя, поднявшись из-за стола, стремительно ушел куда-то… куда? Домой? Илья бы, блядь, не удивился. Он отвернулся, пытаясь принять равнодушный вид на тот случай, если кто-то стал свидетелем их короткого, но такого удивительно красочного диалога. Никто, впрочем, даже не смотрел в его сторону — Дима рассказывал что-то про Сашу, Саша смущенно прятала лицо в ладонях, остальные увлеченно слушали историю, улыбаясь в предвкушении концовки. Илья заказал себе пива. Он, бля, не собирался бегать за Широковым по пятам, как убогая дворняжка, «ну погладь, ну погладь, пожалуйста», — не, нахуй. Ни разу по душам не общались — и нечего начинать. Он не собирался бегать за Широковым — и все равно наткнулся на него минут двадцать спустя, бездумно подавшись в незапертую дверь туалета. — Епта, ты че, еблан? — пробормотал Илья, отчетливо понимая, что в данной ситуации еблан скорее он, чем Костя, — застрял в дверном проеме, ни туда и ни сюда. Внутренний голос советовал проваливать. Извиниться, закрыть за собой дверь и прошмыгнуть в соседнюю — наверняка свободную — комнату… Ничего сложного! Но Костя сидел здесь, удобно устроившись на закрытой крышке унитаза, выглядел больше подавленным и уставшим, чем злым, и… и дверь, вообще-то, была не закрыта. Дверь, блядь, была не закрыта — какого хуя? Может быть, он… он хотел, чтобы кто-нибудь пришел? Может быть, он ждал, что кто-то вот-вот придет? Побежит за ним, как блядская дворняжка… И Илья почему-то вдруг понял: так оно и было. Костя никогда не приходил в клуб просто так, без приглашения и предупреждения, но сегодня пришел; пришел — несмотря на проблемы, которые заставляли его огрызаться на всех и каждого. Пришел, может быть, именно поэтому — потому что искал здесь кого-то, кто поможет ему справиться с этим. Это было несправедливо. Костя был несправедлив — от всей души хотелось послать его на хуй. Бро, ты удивишься, но нам всем хуево — мы, бля, в эмиграции и все такое, и жизнь дерьмо, и я дерьмо, и все вокруг — одно сплошное дерьмо, ты не один такой особенный со своими проблемами. Илья не смог сказать ничего из того, что так рвалось наружу, потому что его глаза пересеклись вдруг с глазами Кости. — Что? — недоуменно спросил тот — и, быстро убрав дудку в карман джинс, поднялся на ноги. — Там занято, что ли? Уже ухожу. — Бля, знаешь что? Хуй там плавал. — Илья покачал головой, демонстративно защелкивая за собой дверь. — Ты весь день нам мозги ебешь. Рассказывай, по какому, епта, поводу. Он не успел даже договорить предложение, когда понял, что Костя вот-вот взорвется — хорошенечко так, основательно, блядь, с последствиями; ничего вокруг не останется в целости. Так и произошло: Костя в ступоре замер, встретившись с сопротивлением (и, вероятно, с пугающей необходимостью говорить о чувствах), но быстро сориентировался, найдя плещущейся внутри агрессии новую мишень — Илью Овечкина. — Еб твою мать, Илья, иди ты на хуй со своими вопросами, серьезно! Я по-хорошему попросил — отъебись; нет, бля, надо ходить и доебываться, че со мной не так! Да я сам, может быть, блядь, не ебу, че со мной не так. Может быть, нахуй, все абсолютно, по каждому параметру, по каждому пункту. Нахуй ты лезешь? Пиздец как хочется в чьих-то мозгах поковыряться, да? Костя был почти артист — не комик, нет; театрал (с заглавной буквы!). Кричал, злобно размахивал руками, тыкал его пальцем в грудь, разве что слюной не брызгал в разные стороны — не дотянул, сука. Нелегко было сдержать этот напор, но Илья справился — и, выждав секунду звонкой тишины, спокойно спросил: — Ты че такой злой, епта, Кость? Хули я-то тебе, бля, сделал, придурок? — С губ почти сорвалось обиженное мальчишеское «я же друг твой, я помочь хочу», но Илья вовремя осекся, грубо договорив: — Посиди тут, нахуй, подрочи, может, легче станет. И, да, вот оно. Где-то там все сегодняшние случайности сошлись в одной точке, разрывая пространственно-временной континуум, когда Костя пробормотал ему, почти ушедшему, вслед: — Боюсь, без тебя не справлюсь, — тихо и без какого-либо подтекста, без причины, просто потому, что Костя человек такой — пиздливый, ему всегда надо что-нибудь такое вякнуть напоследок, чтобы глубоко в душе знать — да, мое слово было окончательным, я все еще на коне, я все еще ебаный победитель. Так что… ну, да. Крах, коллапс, пиздец. Илья на секунду задержал ладонь на ручке. Затем развернулся, уже понимая, что ни за что не пойдет теперь на попятную — хватит, бля, под широковскую дудку он дальше плясать не намерен. — Че ты сказал? Костя, все еще занятый собственными мыслями, удивленно посмотрел на него — очередное доказательство тому, что он не думает даже половину секунды, прежде чем что-то выдать; всякая космическая ебанистика льется у него изо рта полностью произвольно. — Что? — «Без тебя не справлюсь», — сказал Илья, пискляво передразнивая Костю. И, выразительно вскинув брови, спросил: — Тебе помочь? Костя на секунду растерянно приоткрыл рот, но тут же захлопнул его, кажется, принимая уже привычные правила игры. — Помочь? Помочь… подрочить? — Ну да, по-моему, я так и сказал. — Илья равнодушно пожал плечами. — Мне ж не сложно, бро. Костя рассмеялся — коротко и нервно, и на мгновение Илье показалось, что они снова на сцене, за столом, и это один из тех дебильных, но таких родных разгонов про еблю в жопу — старый добрый гейский секс, как сказал один мудрец, все такое. Только здесь не было зрителей, которые посмеялись бы над глупостью и пошлостью ситуации, и других участников, которые могли бы подхватить, и камер, которые сняли бы это, и были только они двое, намертво замершие в одной точке этого ебанутого разговора, глаза в глаза. — Да, — пробормотал Костя — так неуверенно, что Илья готов был в следующую же секунду толкнуть дверь, уйти отсюда и сделать вид, что ничего этого никогда не случалось. Но Костя не дал ему. Костя кивнул, расправил плечи и проговорил — на этот раз с преувеличенной вовлеченностью: — Конечно, давай, Илюш, я ж не долбоеб, чтобы такой шанс просрать. Кто знает, когда ты в следующий раз предложишь? Ну сука, подумал Илья. Храбрится — а у самого кадык под кожей дергается, как значение температуры на термометре в мартовской Москве. Хотелось вцепиться в него зубами, и губами, и языком, сделать одновременно и хорошо, и больно. Он никогда не был с мужчиной, но много раз представлял себе это. В этом не было ничего удивительного: учитывая, как много они шутили на эту тему в тусовке, ничего не представлять мог бы только тот, у кого фантазия прям совсем отказала — а это, простите, уж точно не Илья Овечкин, у Ильи Овечкина фантазия отменная (в том смысле, что отменить бы ее надо, ага). Человеческий мозг, к сожалению или к счастью, способен воспроизвести что угодно: шутишь о том, как переспал с Димой Колыбелкиным, и невольно представляешь себе, как переспал с Димой Колыбелкиным. Не страшно, в общем-то. Другое дело — Костя Широков. О сексе с Костей он, конечно, тоже фантазировал — гораздо больше, чем, наверное, было бы прилично сказать. Он думал о нем в самые неуместные моменты жизни: в кровати перед сном и после пробуждения, стоя в душе с членом в руке, на съемках, где Кости даже не было, и за монтажом, который никогда не заканчивался. Он представлял, что мог бы сделать с ним, если бы вдруг довелось, и в своих фантазиях был так смел, что руки покрывались мурашками, а щеки краснели, позорно, как у тринадцатилетней девчонки, впервые испытавшей сексуальное влечение к знакомому мальчику. В реальности все было не так, в реальности никто из них не двигался — даже Костина придурковатая улыбочка словно приклеилась к его лицу. Илья вряд ли мог хотя бы представить, какие процессы происходят в его голове прямо сейчас, но точно знал, что он не собирается делать первый шаг… Так что, бесшумно вдохнув, Илья сделал его сам. Первый и единственный, на самом деле, — комната была маленькой, два на два, и шага хватило, чтобы оказаться рядом с Костей впритык (не перекрывая, впрочем, пути к отступлению — он же не ебаный варвар какой-нибудь, двадцать первый век на дворе, все по согласию должно быть). Кислорода в комнате вдруг стало мало, и дыхание — почти синхронно — перехватило у обоих, и оба — почти синхронно — осознали, что зашли слишком далеко, туда, где перевести все в фарс или шутку уже не получится. Но Илья, честно говоря, и не думал об этом, лишь пытался сориентироваться в ситуации… такой непривычной и странной для него ситуации, в которой ему, кажется, нравилось быть. Если бы Костя был девушкой, Илья начал бы с прелюдии. Он бы поцеловал его — сначала в губы, осторожно и мягко, с каждой секундой все более запальчиво, подключая к делу язык, но без лишнего фанатизма; затем спустился бы ниже, исследуя шею и ключицы, с особым тщанием остановился бы на сосках, одновременно с тем пробегаясь пальцами по внутренней стороне бедер — выше, выше, выше, но не касаясь, дразня. Если бы Костя был девушкой, Илья бы так и сделал. Но Костя девушкой не был, и прелюдия, наверное, была неуместна, и поцелуи сделали бы все это еще более приторно-гейским, чем есть, так что… Илья вздохнул. Без лишних предисловий руки его скользнули вниз по Костиному торсу, к ширинке джинс, пальцы завозились с заедающей молнией. Он хотел быть холоден, хотел сделать все механически, с математическим расчетом и скрупулезностью, но столько неуместного восторга клокотало внутри его грудной клетки, что он почти дрожал. В последний раз он чувствовал себя вот так лет двадцать назад, предвкушая распаковку подарков первого января. — Блядь, Илья, — хрипло пробормотал Костя, обхватывая пальцами его запястье — так вяло, что это даже на протест похоже не было. Илья остановился, на секунду поднимая взгляд к чужому лицу. Он знал, что должен был сказать. «Мне остановиться, Костичка? Хочешь, чтобы я прекратил? Нам необязательно это делать, все в порядке», бла-бла-бла. Он знал, что должен сказать это. Но он не мог — он боялся, что Костя скажет «да» на каждый из его вопросов. — Че? Костя посмотрел на него, и что-то внутри Ильи больно перевернулось. Он отвел взгляд в сторону. Он никогда, бля, не решится сделать то, что собирается сделать, если Костя еще и в глаза ему будет томно смотреть. — Илья, — снова сказал Костя, откидывая голову назад и тяжело сглатывая, — знаешь, ты трогаешь мой член. Типа, ты его прям трогаешь. Я, типа, чувствую твою руку. Илья нахмурился. Потом коротко рассмеялся — от неожиданности и от самой абсурдности Костиных слов, — и на секунду вдруг стало легче дышать. — Да, бро, я знаю. — Ну д-да. Илья слегка сместился, утыкаясь лбом в чужое плечо. Потом, подумав секунду, сказал: — Я собираюсь подрочить тебе, мудак ты, бля, старый, — что, если подумать, в его вселенной было единственной возможной альтернативой вопросу «ты не против, если я продолжу?» — Ну разумеется. — Костя рассмеялся — хрипло, на грани истерики. — Пососать тебе потом? — Епта, Кость. Заткнись, если не сложно. Остряк ебаный. Илья снова завозился с его ширинкой, стараясь не забивать голову лишними мыслями. Костя послушно замолчал, упершись затылком в стену. Он все еще придерживал его руку, но не пытался ни отвести ее от себя, ни направить, словно таким образом просто держал связь с реальностью или, ну, может быть, с Ильей, черт его знает. Илья не возражал — ему это не мешало. Расправившись с ширинкой и застежкой, он замер всего на секунду, прежде чем скользнуть пальцами к резинке трусов. Костя весь вдруг вытянулся, как струна, еще сильнее вжался в стену — затылком, лопатками, — словно бы пытался избежать прикосновения. Илья ожидал протестов, ожидал ругани, ожидал чего-нибудь вроде «ладно-ладно, я понял, ты победил, я так больше не могу, давай уже остановимся — мы и так слишком далеко зашли»… но Костя упрямо молчал, только дышал тяжело и прерывисто. Илья не мог поднять голову и проверить, все ли там, наверху, с ним в порядке — видел только боковым зрением, как двигается под тонкой кожей чужой кадык. Все еще прижимая голову к Костиному плечу, ладонью он скользнул ниже — и тут же остановился, даже сквозь ткань трусов чувствуя напряженное и горячее. Ладно, у Кости стоит, подумал он слегка лихорадочно. Ладно, у Кости стоит член, потому что я прижал его к стене, расстегнул джинсы и вот-вот собираюсь ему отдрочить. Ладно, ладно, ладно, подумал он. Почему бы, в общем-то, и нет. Он прошелся ладонью снова — вверх и вниз, вверх и вниз, поглаживая чужую плоть сквозь ткань, — на этот раз более настойчиво, более напористо, и Костя как-то сбивчиво заскулил в ответ, слабо подаваясь навстречу бедрами в поисках трения. Уже что-то, подумал Илья. В своих фантазиях он всегда заставлял Широкова умолять прикоснуться к нему, никогда не позволял стоять хладнокровным столбом. Будь они где-нибудь не здесь, будь у них больше времени, будь они — не они, Илья бы провернул с ним это на самом деле… или, по крайней мере, попробовал бы провернуть. Но, конечно, не сейчас. Сейчас он готов был довольствоваться тем, что имел. Он снова скользнул ладонью наверх, к животу, пальцами задрал футболку, бегло касаясь кожи и вызывая у Кости слабую дрожь; затем, поддев резинку трусов, нырнул внутрь, обхватил член рукой — и только в этот момент заметил, что, блядь, не дышит. Пришлось замереть, сделать вдох и выдох, — как можно тише, чтобы Костя не заметил, что что-то не так, — прежде чем продолжить. Потерять сознание в процессе дрочки другому чуваку в туалете было бы просто, бля, феерично. — Ебать, Илья. — Костя дернулся, судорожно втягивая воздух через нос. — Либо прекращай издеваться надо мной, либо… Он так и не узнал, что там следовало после второго «либо», потому что ладонь его скользнула вниз, по всей длине члена, и Костя задохнулся от неожиданности, снова ударяясь затылком о кафель. Илья невольно улыбнулся. Как ни странно, в этом даже ничего неприятного не было — просто рука, просто член. Член и рука, как обычно. Если бы Илья захотел, он мог бы даже представить, что это его собственный. Но Илья не хотел — вот в чем штука. Ему нравилось, что это был Костя, и это был Костин член у него в руке, и это были Костины полувздохи-полустоны у него над ухом. Это будоражило его, возбуждало до сладкой судороги, самую малость пугало — и нравилось, да. Нравилось. Ему все нравилось, кроме обстоятельств, в которых им приходилось это делать; если бы он мог выбрать, где случится их первый раз, то выбрал бы собственную спальню. Здесь не хватало места даже для того, чтобы развернуться поудобнее, и положение, в котором они стояли, будто примерзнув друг к другу, лишало маневренности, и блядски не хватало простого человеческого — смазки. Илья бросил взгляд вниз, туда, где его рука исчезала под резинкой простых серых трусов, и зрелище это было таким пошлым, но почему-то таким обыденным, что его снова прошило головокружительно-острой вспышкой возбуждения. Он слегка сдвинул трусы вниз, доставая член наружу. При виде головки, налившейся красным, рот его позорно быстро наполнился слюной; он наклонился, сплевывая, поймал пальцами ниточку слюны и, для удобства сместившись на полшага в сторону, снова задвигал рукой — на этот раз быстрее, увереннее, резче. Костя больше не толкался навстречу, будто бы позволяя Илье самому распоряжаться процессом, но был поразительно отзывчив — приглушенно вздыхал и стонал в ответ на каждое его движение, и с каждым звуком Илья чувствовал, как сам становится все ближе к краю. Много времени им не потребовалось: Илья сделал еще несколько движений, прежде чем Костя вздрогнул, крупно, всем телом, выплескиваясь ему в ладонь, и тут же расслабился — так сильно, что Илье пришлось прильнуть ближе, подхватить его, чтобы не дать соскользнуть вниз. Другую ладонь Илья прижал к собственной промежности, надавил сквозь штаны почти больно, и под веками вспыхнуло ярко-белым. Он снова привалился к Косте, головой к плечу, слабо втянул его запах — аромат простого древесного парфюма, фруктовой ашкудишки и мускусный, солоноватый запах кожи, собственный Костин запах — и равнодушно подумал о том, как это все по-дурацки и стыдно, и что он уже давно вот так в штаны не спускал, и что он будто бы снова подросток, потерявший голову из-за гормонов, и что это, вообще-то, все Костя Широков виноват… И, помолчав, спросил: — Ну как? Не худшая дрочка в твоей жизни? — Не худшая, — утешил его Костя, но подробностями делиться отчего-то не стал. Посторгазменная нега схлынула, и Илья отпрянул, понимая, что странно было бы и дальше вот так тут стоять, обнимаясь, рассеянно понаблюдал за тем, как Костя застегивает джинсы и поправляет рубашку. Ему и самому было бы неплохо поправить свой внешний вид, но правая ладонь, которую он держал в воздухе, по-прежнему была испачкана в чужой сперме. Илья поднял ее к лицу и лизнул, встречаясь взглядом с Костей. — Ну ты еблан, — сказал Широков, забавно краснея — пятнами. — Мне всегда было интересно, какая она на вкус. — У тебя своя так-то есть. — Я че, долбоеб — свою сперму пробовать? Костя вслух ничего не сказал, но посмотрел так выразительно, что слова и не понадобились. Он вышел первым, проверяя, нет ли кого, потом быстро постучал в дверь, сигнализируя. Илья вышел тоже, лицом к лицу встречаясь со своим отражением в зеркале — раскрасневшимся, растрепанным и каким-то придурковатым. Он вымыл руки, поплескал холодной воды в лицо, как мог пригладил волосы, поправил одежду и искоса посмотрел, как Костя занимается тем же самым. Затем они остановились — в какой-то неуклюжей, мальчишеской нерешительности, снова ни туда и ни сюда, и Илья невпопад подумал, что ни с кем на всем белом свете ему не было бы так же тяжело, как с Костей, и слава ебаному богу, что он в него хотя бы не влюблен, а Костя — взгляд вниз — сказал: — Я с женой бывшей поругался, — и замолчал. Потом посмотрел на него — как-то забито, загнанно, как будто ожидал осуждения или насмешек. — Это к твоему вопросу о том, почему я вам мозги ебу весь день. Илья слабо кивнул. Он не собирался ни ругаться, ни жалеть, ни, уж тем более, выдавать непрошенных советов — Костик мальчик взрослый, Костик сам разберется. До этого же разбирался как-то. «Еби дальше, если хочешь, я не против», — подумал он, но звучало это по-слюнтяйски даже в мыслях, так что Илья решил даже не пытаться. Сделав шаг навстречу, он неуверенно коснулся Костиной руки. — Пойдем назад, тебе Федя виски с колой набодяжит, отпустит, — насколько мог мягко сказал он. Костя, подумав секунду, кивнул. В зал они вышли тоже по очереди, с интервалом в несколько минут, чтобы не вызывать ненужных подозрений, — и все равно Илье казалось, что их не было слишком долго, что все уже давно догадались, почему они оба отсутствуют, что не додуматься было бы просто верхом кретинизма, что от них буквально пахнет сексом и все такое. На деле, конечно, никто на них даже не взглянул, и они уселись обратно, за столик, на свои прежние места, и Илья заказал Косте виски с колой, а себе — стакан воды, и Костя снова уткнулся в телефон. Он уже не выглядел таким напряженным, таким готовым взорваться в любую секунду, как прежде, даже улыбался чему-то там, на экране, и когда кто-то позвал его, он охотно откликнулся, тут же вовлекаясь в беседу. Не было в нем ни неловкости, ни напряжения, и Илья, искоса наблюдая за ним, думал, что это, наверное, хорошо — он из-за случившегося загоняться не планировал тоже. Подумаешь, отдрочил мужику. Его это мало заботило. Что его заботило на самом деле, так это необходимость жить дальше, делая вид, будто его память не хранит в себе звуки Костиных стонов, будто он не знает, каково это — держать его член в ладони, будто он не может, закрыв глаза, представить себе его лицо во время оргазма… ведь все, что между ними произошло, было просто глупостью, случайностью, бредом. Все, что между ними произошло, никогда больше не должно было повториться. Ведь так?