Проксемика

      После отъезда Чимина с Соён из Сеула Чонгуку становится пусто. Конечно, товарищи по команде не перестают быть друзьями, но это другое, не такое глубокое. Сонхва не оставляет попыток построить взаимоотношения заново, однако Гук непреклонен, из раза в раз еле сдерживаясь, чтобы хорошенько не обматерить бывшего возлюбленного. Его парень, Тэмин, замечательный. Пару раз он присутствует не только на матчах, но и на тренировках, а однажды после очередных занятий вместе с командой едет в ресторан. Там-то Гук и говорит с ним по душам, окончательно понимая, что бывший такого потрясающего человека просто не заслуживает. Хотя, по рассказам Тэмина, прошлого Сонхва больше нет — вместо него появляется какой-то сказочно заботливый принц. Что ж, для Чонгука он навсегда останется огнедышащим драконом.       Воспоминания о Мин Юнги и отравляют, и насыщают его жизнь. Он крутит в голове момент на балконе, пытаясь разгадать, что у господина Мина было тогда в голове, о чём он думал, чего желал и чего боялся. Жест мог бы стать самым интимным, что между ними происходило. Но не стал. Разочарование Гука слишком болезненное.       Хотя, конечно, глупо думать, что для Мин Юнги это бы что-то поменяло. Наверняка он действовал неосознанно, машинально. Ровно так же он бы, наверное, попытался вытереть губы Чимин и Соён, просто тогда вовремя сообразил, что с Чонгуком они не в таких отношениях.       А в каких? Что между ними, кроме фантазий Чона, кроме поиска любых зацепок в каждой фразе и каждом жесте? Почти два месяца страданий и несбыточных мечтаний позади, осталось вынести август, после которого Чонгук вернется в Лондон, где ничего ему ни за что не напомнит о чувствах, оставленных в Сеуле. Где он сможет остыть и отпустить.       Жажда бросить всё и остаться в Корее затмевает разум. Можно было бы оправдать это желанием быть рядом с братом, помогать Соён во время беременности или возможностью участвовать в не менее интересных съёмках здесь. Но настоящая причина абсолютно ясна, и это глупо до невозможности. Чонгук слепо хочет то, чего никогда не получит. Ему пора бы прозреть.       Фантазии слишком хороши, чтобы от них отказываться. В одну ночь он почти выкуривает сигарету, полученную в день свадьбы от Мин Юнги, но вовремя останавливается, понимая, что хочет оставить от своих чувств что-то физическое. Сигарета уже порядком истрепана, и это неудивительно, ведь он часто вертит её меж пальцев, представляя, будто трогает чужие сухие губы.       Губы человека, у которого скоро появится внук. Осознание этого снова резко накатывает, снова вызывает истерический смех. Кто бы сказал Чонгуку о подобном весной! Но реальность такова, и он не готов от неё отказываться.       В один из последних дней июля Гук не выдерживает. Он переносит заранее запланированные съемки, без сожаления переводя Минхо деньги на оплату штрафа, а потом с утра сторожит Мин Юнги во дворе дома, смиряясь с приобретенным статусом сталкера и готовясь носить его с гордостью. Плевать! Желание увидеть того, кто поджигает сердце, ярче собственного стыда и неловкости.       Господин Мин буквально вылетает из подъезда, на ходу застегивая верхние пуговицы рубашки. Он в целом выглядит взъерошенным, словно встал с кровати всего несколько минут назад. Но и в таком виде, с естественно лежащими волосами и наспех собранном образе, он прекрасен. Даже чуточку лучше, чем обычно, ведь когда человек показывается нам без мишуры, его самого, ничем не украшенного, куда проще разглядеть.       Чонгук мгновенно трогается с места, резво подъезжая к спешащему Мин Юнги.       — Доброе утро, господин Мин, — произносит Гук, опуская стекло.       Погруженный в мысли Мин Юнги практически подпрыгивает на месте, замирая в нескольких шагах от своей «тойоты». Знакомое синее авто преграждает ему дорогу. Он поворачивает голову на голос, к удивлению и ужасу понимая, что ему вовсе не послышалось и не показалось. Чон Чонгук, свежий и прекрасный, словно сейчас не дурацкие восемь утра, пристально смотрит на него снизу вверх.       — Доброе, — полувопросительно произносит Юнги, стараясь не пытаться гадать о том, почему Чонгук здесь в такую рань. Меньше думаешь — крепче спишь.       — Давайте подброшу Вас? Куда скажете.       — Да нет, спасибо, я сам.       Чонгук продолжает смотреть на него, любуясь. Он явно не планирует двигаться с места, тем самым не оставляя Мину даже намёка на выбор. Юнги растерянно переводит взгляд с паренька на свою машину, находящуюся так близко, а потом мысленно чертыхается.       — Ладно, хорошо, — соглашается, хотя другого варианта и не было.       Чонгук кивает и отъезжает назад, чтобы Юнги мог спокойно обойти машину. Мин порывается всё же сделать шаг к своей «тойоте», а потом решает: пусть так! Он, конечно, совсем не ожидает, что Чон Чонгук так ворвется в его день (и жизнь), но слова Хосока всплывают в голове, как спасение, как голос разума. Может, и правда стоит дать себе возможность узнать его настолько, чтобы разочароваться, чтобы отвернуться навсегда и не иметь этого дурацкого стремления коснуться?       Пассажирское кресло словно вылеплено под его тело — Юнги окунается слишком естественно, слишком правильно. Это ощущение приправляется знакомым ароматом, таким успокаивающим и таким оживляющим. Его ярко выраженную пряность Мин Юнги не спутает ни с чем.       — Пачули? — он спрашивает удивленно, попутно пристегиваясь ремнем безопасности. Пригвождает себя прочным нейлоном не только к спинке кресла, но и этому молодому человеку, не желающему выходить из мыслей, как бы Юнги ни старался.       — Именно, — Чонгук смущается, тут же думая, как бы отвести от этого внимание. — Куда едем?       — Западный окружной суд. Только нужно домчать быстро. Может, и хорошо, что ты случайно, — Юнги еле сдерживает смешок, — оказался утром здесь. Твой спорткар явно скоростнее будет.       — Приедем максимально быстро, — Чонгук не сомневается в себе. — Держитесь крепче, господин Мин, — поворачивается в его сторону, чтобы подарить себе ещё секунды удовольствия.       Юнги смотрит на него с необъяснимой теплотой, чуть не лишая таким образом всей сосредоточенности. Чонгука его близость и без того с ума сводит, а тут ещё эти глаза, на дне которых — неизведанная чернота, манящая, жаждущая, чтобы её исследовали, подняли с глубины.       Едут и правда очень быстро. Ветер из приоткрытого окна треплет волосы обоих, ударяется мощными волнами о кожу. Чонгуку плевать на штрафы за превышение, потому что они ничего не стоят в сравнении с благодарностью господина Мина.       — Я люблю пачули, кажется, всю жизнь, — Юнги касается кончиками пальцев стеклянного аромадиффузора, когда они останавливаются на очередном светофоре. — Это такой многогранный аромат, в нём столько смысла.       — Я познал его недавно, — Гук не удерживается и снова бросает на Юнги короткий взгляд. — Но будто бы тоже любил всю жизнь.       — С ним это и правда просто, — Мин приподнимает уголки губ, стараясь не концентрироваться на двойственности фразы. — Знаешь, его называют ароматом денег и секса. Пачули нередко используют как афродизиак, а ещё он означает безопасность, процветание и удачу. Я никогда не страдал отсутствием внимания женщин, и порой грешу на то, что в моём любимом парфюме база — как раз аромат пачули. Возможно, дело вовсе не во мне.       — Очень сильно сомневаюсь, — у Чонгука вырывается смешок. — Пачули, конечно, пленяет, но он лишь дополнение к тому, что и без него прекрасно.       — Кхм, — Юнги прочищает горло. — Спасибо.       Он отворачивается к окну, чтобы не сталкиваться с Чонгуком взглядами, не показывать, что, пусть и немного, но всё же смущён. Юнги снова копается в своих ощущениях, в том, что чувствует рядом с этим человеком. Во-первых, Мин ему доверяет. Сесть к кому-то в машину — это по факту вручить на сохранение свою жизнь, и Юнги не слишком часто это делает. Даже с Хёрин он предпочитает держать руль в собственных руках. Во-вторых, Юнги им заинтересован в худшем из смыслов, что вообще в их ситуации может существовать. Он обманывает себя, когда думает, что вот-вот разочаруется в Чоне, найдёт нечто, что поможет ему отвернуться. Юнги отворачиваться не хочет, но страх перед неизвестностью связывает руки. Рациональность страху помогает. Сердце своей слабостью предаёт.       Без этого вихря сводящих с ума сомнений существовать было явно легче. Юнги боится своих чувств. Когда ты за сорок два года ни разу не сталкивался с тягой к мужчине, принять её чересчур сложно, она кажется тебе глупой, ошибочной. Придуманной. Даже сейчас, каждой клеточкой тела ощущая желание коснуться, Юнги пытается переубедить самого себя, уверить, что это неправда.       Чонгуку не проще. Хоть свои желания он понимает прекрасно, их реализация кажется выполнимой только в сказке, которую пока ещё никто не успел написать. Гук, отвлекая их обоих от ранящих размышлений, начинает говорить о прошедших матчах. Юнги внимательно слушает, а потом внезапно признаётся, что сам когда-то очень любил играть в баскетбол. Это становится для Гука открытием, и он расспрашивает своего спутника чересчур увлеченно, не скрывая своего интереса, зная, что он замаскирован дружескими чувствами.       Путь до суда предательски короткий. Чонгуку не хватает этих тридцати двух минут, не хватает тех крох чужого внимания, что он сегодня у жизни нагло отвоёвывает. Юнги бегло смотрит на часы, потом в зеркало. Поправляет волосы, приглаживая их, а затем поворачивается к откровенно наблюдающему за его действиями Чонгуку.       — Спасибо, и правда куда быстрее, чем я бы смог сам.       — Обращайтесь, — Чонгук смотрит на него, окруженного пробивающимся сквозь стекло солнечным светом, завороженно. — Во сколько заканчиваете?       — Доберусь сам, — Юнги предвосхищает очевидное предложение.       — Я привёз, я и увезу, господин Мин.       Юнги поджимает губы. Он смотрит Чонгуку в глаза и видит в них непоколебимость. Она подкупает, она топит, она путает мысли. Протестовать не хочется, но и подчиняться тоже. И без того сегодня дал слабину.       — Где-то в двенадцать, — слова вылетают слишком быстро, Юнги не успевает их удержать. — Мне нужно будет поехать в офис.       — Хорошо. Я буду на этом месте, — Чонгук даже кивает в подтверждение, хотя Мин и без того ему верит.       Гук уже привычно смотрит на его удаляющийся силуэт. Этот вид — его личное проклятье, его кошмар. Каждый раз Мин Юнги неизбежно покидает его, оставляя лишь недолгую возможность наслаждаться своей прямой спиной. Ниже Гук взгляд старается не опускать. Когда господин Мин скрывается в здании, он проводит ладонью по спинке пассажирского сиденья, чувствуя стремительно пропадающее тепло своей кожей.       Три часа томительного ожидания. Семь выкуренных сигарет, один долгий видеозвонок с Чимином и Соён и, если верить умным часам, почти десять тысяч шагов, потраченных на изучение района. Чонгук находит милую кофейню, чересчур уютную, чтобы брать в ней напиток только на вынос. Это кощунство. Но он решает для себя обязательно посетить её позже, не тогда, когда торопится встретить с вкусным кофе человека, укравшего его сердце.       Мин Юнги покидает здание без пяти двенадцать, тут же по привычке закуривая. За томительные часы нуднейшего разбирательства он почти успевает забыть, что его ждут, так что подошедший Чонгук умудряется на мгновение ввести своим присутствием в замешательство. Юнги всегда с головой уходит в работу, что уж с этим поделать. Никто не без греха.       — Как прошло? — Чонгук закуривает рядом с ним свою восьмую. Самую вкусную.       — Я редко берусь за дела, которые не планирую выиграть.       — Что ж, моей матери несказанно повезло.       Юнги хмыкает, выпуская из лёгких дым — такой же плотный, что и влюбленная пелена на глазах Чон Чонгука. Юнги вспоминает, как они впервые закурили вместе на парковке у «Макдоналдса» в его машине. Сейчас, оглядываясь назад, он находит этот момент интимным, наверняка он в том числе встряхнул юное сердце. И проксемика…чёртова проксемика. Тогда Юнги между делом рассказал Чону про неё, а сейчас они оба повязаны стремлением соблюсти её законы, не сломать невидимую стену.       Курить вместе с Чон Чонгуком становится весьма приятным ритуалом. Потребностью. Особым видом садистского удовольствия, лишиться которого придётся уже через месяц. С одной стороны, Юнги ждёт отъезда Чонгука. Это расставит всё по своим местам, даст им обоим возможность забыть о непонятных эмоциях до следующей встречи. Или вовсе все дурацкие зародыши убьёт — было бы славно. Но с другой… Юнги заранее начинает скучать. По этому взгляду, за которым неумело скрываются чувства. По забавной улыбке, невольно проявляющейся на открытом лице. По красоте, столь очевидной, не нуждающейся в комментариях. По голосу, который всё равно не сумеет произнести признание.       Мин удивленно вскидывает брови, устраиваясь на пассажирском.       — Кофейня рандомная, надеюсь, латте у них хорош.       — Спасибо, — Юнги осторожно перехватывает протянутый стаканчик, — я сегодня чертовски опаздывал и успел лишь закурить утром. Даже с Холли не погулял, скинул это на домработницу. Так что этот кофе будет божественным в любом случае, — он делает первый глоток. — Господи, идеально. Чуть остывший, но прекрасный.       — Я рад, — Чонгук отпивает из своего стаканчика, пряча улыбку.       — А у тебя какой напиток? Не слышу ароматов сиропов, ты точно Чон Чонгук? Или успели подменить за это время?       — Конечно, я, — улыбка становится шире. Он не может сдерживаться рядом с Мином. Это физически невозможно. — У меня американо. Перехожу постепенно. Сиропы калорийные. Из-за тренировок объёмы увеличиваются, так что я снижаю свой дневной калораж.       — Неужели ты до сих пор… — Юнги осекается, прекрасно помня, что эту тему они уже поднимали пару недель назад. — Всё немного не так работает, Чонгук, — Юнги хмурит брови. — Странно слышать подобное от человека, всю жизнь тренирующегося.       — Я понимаю, что это неправильно. Активно занимаюсь спортом и мне нужно много энергии, бла-бла-бла. Но если обхват моих бёдер выйдет за предельное значение, меня отстранят от съемок. Так что худеть придётся в любом случае, лучше предвосхитить.       — Бред. У тебя ведь прекрасное тело, одни мышцы, какая разница, плюс два сантиметра или минус три.       — Спасибо, мне приятно, — Чонгук делает глоток, потому что во рту резко сохнет от комплимента, пусть и сказанного вскользь. — Но в моделинге свои законы. Не подойду я — возьмут другого, с правильными параметрами. И пусть деньги у меня всегда были и будут, я не за ними гонюсь, а за самореализацией. Ради неё нужно чем-то жертвовать.       — Я надеялся, что это был лишь временный отказ.       — Он временный, — соглашается Гук, — пока я здесь, в Сеуле. В Лондоне будет лишь бокс, футбол ведь оставлю тут, — «а ещё своё сердце».       — Ладно, это не моё дело, — Юнги осекается, понимая, что действительно не имеет оснований беспокоиться. Забавно получается: Хёрин находит в сладостях утешение, а Чонгук — опасность. Снова сравнивая их, снова ставя их в один ряд, Юнги сам себя закапывает.       — Не волнуйтесь, — «волнуйтесь, думайте обо мне!», — у меня всё под контролем.       Юнги хотелось бы сказать так же. Но это будет неправдой.       — Неправда! — возмущается Виен. — Юнги, скажи ей!       — Ну как я могу спорить с твоей мамой? — Юнги искренне старается не смеяться в голос, однако получается это из рук вон плохо, поэтому он прикрывает рот салфеткой, давая себе волю.       Хёрин меж делом тяжело вздыхает. Она не раздражается, не злится, её скорее забавляет то, как сын неустанно продавливает свою позицию. Несмотря на особенности своего здоровья и отставание в развитии (хотя Хёрин не любит называть вещи своими именами), твёрдости Виену не занимать. Она надеется, что эта черта характера со временем его не покинет.       — Ну не получится невидимой картины, если ты будешь использовать воду вместо красок, Виен. Она же высохнет, и от неё ничего не останется. Даже следа. Только лист немного помнется.       — Это и будет картиной! — восклицает мальчик. — Я прямо сейчас вам и нарисую, — он резво встаёт из-за стола.       — Чхве Виен, сначала тебе нужно доесть, — но слова Хёрин разбиваются о пустоту. Такова особенность её сына: если взбрело что-то в голову, это нужно исполнять немедленно, иначе грозит родиться большая истерика.       — Хёрин, — Юнги останавливает её порыв встать. — Ты же знаешь, что он сделает так, как хочет. Выдохни. Поест потом.       — Да, — женщина и правда окончательно успокаивается. Хорошо, когда рядом тот, кто понимает. — Мне даже доктор сказал, чтобы я не пыталась насильно его в рамки загонять. Это не его случай и не его история, жёсткость не поможет.       — Это не только его особенность, к слову. Все дети порой бывают неуправляемыми. Просто у него это случается чуть чаще. И чуть сложнее.       Хёрин возвращается к еде, не успевшей ещё остыть. Она слушает Юнги, улыбаясь просто от его голоса, а не от содержания рассказа. Ей странно осознавать, что этот мужчина, её любимый мужчина, совсем скоро станет дедушкой. А ведь она надеется подарить ему однажды ребёнка. Хотя больше это стало бы подарком ей самой — частичка Мин Юнги, которая всегда была бы с ней.       Конечно, они никогда об этом не говорили, и Хёрин ни за что бы не сделала что-то в обход его желаний, однако она верит, что, увидев малыша Соён, взяв его на руки, Юнги задумается о том, чтобы повторить свой опыт родительства в осознанном возрасте. Хёрин ведь прекрасно чувствует, с какой теплотой Юнги общается с её сыном, замечает их любовь друг к другу. В Мине много не растраченной заботы.       Виен шумно вбегает на кухню, горделиво выставляя вперёд белый лист.       — Вот! Это я нарисовал тебя, мам, вместе с Юнги.       Хёрин хочет истерично рассмеяться. Что ж, возможно, сын прав. Иногда картина может быть невидимой — и только тогда оказывается максимально реалистичной. Здесь, на влажной бумаге, не только они с Юнги, но ещё её мечты, ожидания и глупые надежды. Возможно, Виен использовал вместо краски вовсе не воду, а слёзы, которыми пропитана подушка Хёрин.       Юнги неловко. Он поджимает губы, рассматривая «рисунок», а потом утыкается взглядом в почти пустую тарелку. Хёрин треплет Виена по голове, одобрительно комментируя творение, а сама встаёт со своего места, направляясь к холодильнику. Торт выглядит аппетитным. Она не разрезает его, не делит между всеми а, поставив напротив своего места, ест ложкой прямо из коробки.       Мин Юнги, нарушая их планы, уезжает ночевать домой.              Дома Чонгука привычно встречает тишина. Он потирает шею, скидывая сумку на пол, и понимает, что пора бы снова наведаться к массажисту. Мышцы и правда прилично забиваются на тренировках, иногда кажется, будто он вообще забывает расслабляться. Сегодня помимо футбола и бокса была встреча с мамой, и Гук не знает, от чего усталость больше.       Жить ему помогают ещё свежие воспоминания о недавнем дне, проведенном почти полностью в компании Мин Юнги. Да, большую часть времени тот работал, а Гук был на полставки личным водителем, но какая разница? Сиденье рядом с ним не пустовало, оно было занято правильным человеком, и это главное. Трижды они вместе покурили, дважды выпили кофе, а один раз даже зашли в кафе за лёгким перекусом. Чонгук помнит, как тем вечером тоска кутала сердце, пока Юнги скрывался за тяжелой дверью своего подъезда.       Чонгуку не место рядом с ним, но он готов даже на крохи, на объедки, которые доступны. Он хотел бы остановить время и бесконечно наблюдать за изящным профилем Мин Юнги, за его приоткрытыми губами, за чёрными волосами, в которых теряются и едва заметные серебряные пряди. У Чонгука в его двадцать четыре тоже есть лёгкая седина — генетика, чтоб её.       «Ты уже дома?»       Странное, абсолютно неожиданное сообщение от господина Мина заставляет сердце Гука бешено биться. Последние пару дней они, конечно, переписывались, но сейчас вопрос абсолютно вне какого-либо контекста. В голове тут же самые желанные мысли: он приехал, стоит под окнами, не зная, хочет ли подняться.       «Да»       «Скажи номер квартиры»       И через несколько минут всполошенный Чон Чонгук стоит у себя в коридоре с увесистой коробкой в руках, осторожно переданной ему курьером. Он садится прямо на чистый пол, разрывая плотный картон с небольшим усилием. Сверху лежит лаконичная печатная записка. Гуку почему-то жаль, что она написана не от руки, но и эту он, конечно, сохранит.       «Не лишай себя сладости жизни».       Двадцать четыре низкокалорийных сиропа. Без сахара. Объем каждой аккуратной бутылочки — сто миллилитров, так что их легко можно брать с собой, место найдется даже в поясной сумке или на худой конец в кармане. Чонгук читает каждую этикетку, удивляясь необычному вкусу Мин Юнги.       «Вишня и бобы тонка», «Солёная ириска», «Жареные орехи со сливочным ликером», «Груша, корица и ваниль», «Персик в карамели с коньяком», «Печеный каштан и хлебная корочка», «Османтус»…       Гук оставляет всё своё новоприобретенное богатство лежать в коридоре, а сам молнией вылетает из квартиры, захватив лишь телефон и ключи от машины. Он плотно сжимает руль пальцами, не включая радио, вместо этого наслаждаясь мелодией своих мыслей. Ему срочно нужно увидеть Мина, сказать спасибо лично, потому что в этом жесте — не просто внимание. В нём Чонгук видит такую желанную и манящую надежду. Шанс. Он знает, что сам бы сделал подобное лишь для того, кто ему интересен. Хотя Мин Юнги умеет удивлять. Для него это может быть лишь проявлением дружбы, почти родительской заботы, но какая к чёрту разница!       Он буквально врывается в уже ставший знакомым двор, однако весь запал пропадает, как только Чонгук выходит из машины. Порыв слишком крепко захватывает его сердце, не давая возможность подумать рационально. Может, господин Мин и сам не дома. Может, не хочет его видеть. Может, он не один.       Последнее предположение особенно остро пронзает тело. Чонгук садится на скамейку, наклоняясь к коленям, обхватывая их руками. Вечерний ветер кажется спасением для его закипающей крови. Эти чувства не просто болезненны. Их безнадёжность убивает. Зацепившись за тоненькую нить надежды, Чонгук глупо забывает про стену меж ними, построенную из адекватных причин для «нет».       Мозг забавно работает. Кажется, он так сильно думает о Мин Юнги, что уже чувствует фантомный аромат его духов, основанных на небезызвестном пачули. Чонгук хмыкает, отталкиваясь от колен и выпрямляясь, но так и не встаёт с места, прикованный в скамейке чужим удивлённым взглядом.       — Тебя всё чаще случайно заносит в мой двор. Я уже начинаю бояться, Чон Чонгук.       Юнги одет просто, даже в какой-то мере по-домашнему: свободные штаны, объёмная футболка и тонкая кофта на молнии. На нём нет ни грамма косметики, ну, если не считать стойкого парфюма. В руках — рулетка от поводка. В ногах — счастливый от вида Чонгука Холли.       — Я… — Гук теряется. Подготовленные слова вылетают, их выбивает неуёмно вращающееся в голове «какой он красивый, какой он красивый, какой он красивый».       — Ты, — протягивает в ответ Юнги, изгибая бровь.       Его самого появление паренька выбивает из колеи, но сейчас он явно в позиции хозяина положения, так что Чонгук удачно не замечает чужих трясущихся рук.       — Я хотел поблагодарить, — Гук, наконец, встаёт с места, выпрямляя плечи и смотря на Мин Юнги сверху вниз. Но это только физически. Мысленно он на уровне Холли, у его ног. — Спасибо, — Чон делает глубокий поклон, смотря на носки своих модных кроссовок.       — Пожалуйста, — Юнги неловко улыбается. Он рассчитывал лишь на ответную смску, не больше. — Необязательно было приезжать, это же мелочь.       — Для меня не мелочь. Мне очень-очень приятно, — ещё раз кланяется.       Юнги уже жалеет, хочет ударить себя из прошлого за глупую затею. Но желание порадовать Чонгука пересилило все сомнения в тот момент, словно голова вовсе отключилась, не контролировала действия тела.       — Холли рад тебя видеть, — Юнги меняет тему, не зная, что ещё делать в такой ситуации. — Мы идём на вечернюю прогулку, если хочешь, пошли с нами.       В итоге Юнги выгуливает их двоих, только у Чонгука поводок невидимый, хоть и очень-очень прочный. Он слушает рассказ Мина об этих сиропах, словно ему читают сказку на ночь.       Будучи студентом в академическом отпуске и ухаживая за новорожденной дочерью, Юнги, пока Джису преподавала, нашёл подработку. Три часа в день за Соён приглядывали родители, а он варил кофе в небольшом семейном заведении. Хозяйка делала сиропы сама, они были удивительно грамотно и интересно продуманы, и ещё тогда Юнги советовал ей расширять производство, однако получал лишь отговорки.       Спустя десять лет, разведенный и разбогатевший, он снова вышел на эту кофейню, но уже в качестве спонсора. Всеми правдами и неправдами он молил женщину дать своим рецептам ход. Она сдалась и ни разу не пожалела, обеспечив себе и всей своей семье беззаботную жизнь на десятки лет. Приняв когда-то на работу молодого отца, сжалившись над ним и согласившись на эту смешную подработку и из сострадания выплачивая ему денег куда больше положенного, она в итоге получила кешбэк от Вселенной.       — Я больше люблю классику, но её сиропы — это вершина блаженства, — Юнги почти ощущает эти волшебные вкусы на языке. — Вообще они идут с сахаром, но я попросил сделать особую версию. Поэтому они дошли до тебя чуть позже, чем хотелось бы.       Чонгук снова цепенеет, продолжая наблюдать за резвящимся в нескольких метрах от них Холли. Сил посмотреть на Юнги нет — Гук точно не выдержит и кинется его обнимать, совершенно позабыв все нормы приличия.       — Уже не терпится попробовать их, — тихо проговаривает Чонгук.       — Я надеюсь, что не задал тебе слишком высокую планку своими рассказами. А то рекламирую тут, а тебе не понравится. Всё индивидуально.       — Мне понравится каждый. Без сомнений, — наконец, бросает на него взгляд, и в сердце становится ещё жарче.       Чонгуку делали много подарков, в том числе баснословно дорогих. Его много раз пытались купить, просили дарами прощения, радовали роскошью. Всё это для него привычно — планку задала ещё с детства расточительная мать, а потом и друзья, у которых что ни день рождения, то конкурс «кто больше потратился». Но именно подобные жесты, оказывается, бесценны. И пусть эти сиропы могут оказаться дешевле тонального, которым пользуются визажисты на съемках, для Чонгука они сейчас самое дорогое. Знак внимания от его любимого человека, врученный в первый день августа.       — Хей! — Юнги вскакивает с места, своим громким возгласом выводя Гука из размышлений. — Отойди от моей собаки!       Чонгук бросается вслед за господином Мином, стремительно бегущим к Холли. Незнакомец, несколько мгновений назад пытающийся что-то скормить питомцу, скрывается в парке, и Юнги жестом показывает Гуку не бежать следом. Пальцами открывая пасть послушного в таких случаях Холли, Юнги достаёт кусок мяса, тут же понимая, что в нём есть нечто инородное. Какая-то таблетка.       — Нет, этого мудака надо догнать, — Чонгук ускоряет шаг, явно намереваясь выполнить то, что сказал.       — Оставь, Чонгук, — Юнги почти дёргает его за локоть, но сдерживается. — Я опрометчиво спустил его с поводка. Не надо нарываться на психов. Главное, что Холли ничего не съел. Уверен, он бы сам не взял у незнакомца еду, тот точно силой впихнул. Мы просто не заметили этот момент.       — Если не Холли, то другая собака пострадает.       — Я займусь этим, Чонгук. Не переживай. Спасибо за рвение.       При любых других обстоятельствах Юнги не стал бы останавливать попытки догнать мерзавца. Но он быстро складывает два плюс два, прекрасно понимая, что Холли был выбран вовсе не рандомно. Пару часов назад Юнги пришла очередная угроза, но, к ужасу, впервые за много лет кто-то пошёл дальше порчи имущества. Пора привлекать помощь Намджуна.       Они медленно возвращаются к дому Юнги, каждый погруженный в свои мысли. Чонгука раздражает, что он для господина Мина бесполезен: тот не в первый раз обещает всё решить сам, не посвящает его в свои дела, достаточно чётко означая границы, которые безумно хочется стереть. Чонгук не просто мечтает решать его проблемы — он жаждет, чтобы те его даже по касательной не затрагивали.       Юнги угощает его своей тонкой сигаретой, а Холли отходит от них так далеко, как позволяет тугой поводок. Оставляет наедине или избегает пассивного курения — непонятно.       — Господин Мин, — Чонгук не открывает взгляда от тлеющей сигареты. — Я, — запинается, как часом ранее, — мне кажется, что я… — замолкает, понимая, что не стоит.       Слова застревают не в горле — они решают остаться в сердце, там тепло, уютно и спокойно. Там нет шанса, что их не примут, отвергнут. Нет шанса, что они тоже кого-то заденут, сделают больно. Поэтому Чонгук не выпускает их наружу, делая глубокую затяжку вместо рвущегося признания.       Юнги не допрашивает его, не мучает расспросами о том, что там ему «кажется». Это было бы издевательством, бесчестьем.       «Мне тоже кажется, Чонгук. Мне тоже», — застревает и в его сердце.