Проксемика

      Юнги ворочается: он не может заснуть, какую бы позу ни принимал. Словно дискомфорт не связан с обстановкой — его куда больше внутри. Стараясь не разбудить Хёрин, он встаёт с кровати, дотягиваясь до полупустой пачки сигарет, а затем выходит на балкон. Ночная прохлада и сигаретный дым, к сожалению, тоже не берут на себя роль снотворного. Юнги садится в плетёное кресло, крутя в руках белую зажигалку, и думает о том, как же сильно влип.       Полусонный город оттеняет своим шумом его мысли. Юнги различает рёв двигателей ночных гонщиков, смех подростков, спрятанный во дворах, музыку, звучащую из ещё не закрытых заведений. Не слышит он только голос разума, уснувший, судя по всему, давно и надолго. Его тянет к Чон Чонгуку, и это факт. Но осознанно признать это в разы сложнее, чем просто чувствовать.       Все свои сорок два года Юнги глазами искал исключительно женщин. Лишь их внимание его волновало, лишь их он видел, лишь их хотел и лишь их неизменно получал. И вот перед его взором встаёт мальчишка. Так нелепо, так неуместно, так глупо. Но Юнги оторвать взгляд не может, и это по-настоящему страшно. Неужели он не всё знает о самом себе? Неужели какая-то часть его личности много лет пряталась, пока не появился нужный человек? Неужели он и правда хочет быть рядом чуть ближе, чем позволяют им общественные нормы?       «Не тревожь своё сердце, если будущего там нет и не будет». Слова Хосока всплывают снова, пронзают болью разум. Юнги выкуривает ещё одну, а затем хочет вернуться в спальню, но замирает на пороге балкона. Он смотрит на спящую Хёрин. Девушка, полностью обнажённая, лежит на боку лицом к нему. Изгибы её бёдер прикрыты лёгким одеялом, но легко угадываются под тканью, и они прекрасны, пусть и не идеальны. Это тело подарило миру нового человека — Юнги всегда говорил Хёрин, что она безумно красива даже со всем, что считает изъянами. Волосы разметались по подушке, лицо лишено привычного напряжения, спокойно и безмятежно.       Как в неё влюбиться? Как скучать по ней? Как млеть от её касаний, как ждать её поцелуя, как молить её быть рядом?       Даже специально смотря ей в глаза во время секса, он видит на её месте другого человека. Даже трогая её грудь, даже гладя небольшой животик, даже наматывая на кулак длинные волосы, он чувствует эфемерное присутствие того, кого в такие моменты быть не должно.       Ох, если бы дело было только в физическом! В этом плане Юнги вообще по большей мере страшно, ему очень сложно представить, как именно проходит интим между двумя мужчинами. Внешне Чонгук его привлекает, бесспорно, но его внимание, его умение слушать, его забота, его многогранность, его уважение ….Это всё куда ярче красивой картинки.       С горем пополам Юнги всё же засыпает, но и во сне ему лишь видится, как он отчаянно пытается дотянуться до Чонгука через колючую проволоку, которую натянул сам.                     Сам Чонгук в это время, тоже мучимый до этого бессонницей, не выпускает из рук телефон. Фотографы со свадьбы Соён и Чимина, наконец, подготовили материал, и вот уже добрых полтора часа Чон изучает эти кадры, ища попеременно то себя, то господина Мина. На одном снимке они встречаются крайне редко, но то, что есть, доводит до сумасшествия.       Помимо обычных фото с молодоженами, где Чонгук и Юнги находятся друг от друга на расстоянии из пяти человек, есть одна до мурашек красивая картинка, которую дорогой фотограф, оправдывая свой гонорар, умудряется поймать. Юнги трепетно передаёт Соён в руки жениха, а Чонгук, стоящий позади, тоже попадает в фокус. Его сосредоточенное лицо, его сжатые губы, его распахнутые глаза, вскинутый подбородок… Можно подумать, он сражен красотой невесты и нежностью момента, но правда куда более прозаична. Кадр прекрасен, он такой живой и такой настоящий, что Чонгуку даже больно. Несколько дней назад он чуть было не признался господину Мину в чувствах, но зачем, если всё изначально написано у него на лице? Даже тогда, больше двух месяцев назад, он выглядел влюблённым.       Сейчас смотреть на своё отражение страшно — должно быть, легко ослепнуть от этого внутреннего свечения. Утром, умудрившись всё же поспать несколько часов, Чонгук во время сборов первым делом закидывает в сумку не документы, а бутылочку сиропа. Он не сдерживает улыбки, потому что тепло от проявления заботы всё не может уняться.       Ответный жест должен быть достойным. Чонгук не очень-то долго думал, когда в тот же вечер, проводив Мин Юнги до дома, позвонил своего старому другу. И вот сейчас, поправляя ворот рубашки, он неспешно проходит внутрь изысканного ресторана, где его тут же провожают к нужному столику. Скатерть усыпана различными блюдами, великолепными даже по одному виду, и Чонгук усмехается: эта вычурность слишком в стиле Ким Кая.       Зализанные назад волосы, ворох золотых колец и контрастирующие с их изяществом сбитые костяшки, яркий атласный костюм — Кай будет так выглядеть и в пятьдесят, Гук уверен. Они тепло здороваются, обмениваются привычными колкостями, как в старые-добрые. С Каем его познакомил много лет назад отец, и очень долго именно с этим парнем Чонгук активно работал в спаррингах. Вне ринга Кай — просто булочка с корицей, разница в пять лет никогда не мешала им общаться на равных. Но сегодня Ким нужен ему не как друг, а как владелец детективного агентства.       — Там всё предельно понятно, — Кай передаёт ему тонкую бордовую папку, дожидаясь, пока Гук успеет немного прочесть. — Сейчас у адвоката Мина параллельно четыре крупных дела по коммерции, но я бы присмотрелся к тому, где фигурирует HealthPlus. Седьмая страница.       — Ого, не хиленькие у них суммы фигурируют, — Чонгук присвистывает.       — Дело даже не в них, — Кай наклоняется вперёд, опираясь руками на бёдра. — Я покопался. Там есть связи с чёрным рынком, и вообще всё мутно, если честно. Если кто и может угрожать твоему Мину, то я ставлю на этих ребят.       — Не моему, — Гук поджимает губы. — Он просто отец моей подруги, я переживаю.       — Хорошо, понял, — Кай выставляет ладони вперёд. — Но в любом случае у не твоего Мина проблемы скорее всего из-за них.       — И что, их можно как-то прижать? — Чонгук захлопывает папку, кладя её на стол, а потом отпивает свой чёрный кофе, приправленный необычным сиропом.       — Не думаю, — признаётся Кай. — Там слишком высоко, не мой уровень, да и не твой. И не уровень Мина тоже. Может, твой папа…       — Нет, — тут же отсекает Чонгук. — Мин представляет интересы матери в разводе, к отцу я с этим не пойду, — конечно, про собственное отвращение он решает тактично умолчать.       — Тогда посоветуй ему ходить осторожнее, — Кай говорит это максимально буднично, тут же принимаясь за тёплый салат с баклажанами.       — Неужели они способны на что-то реально опасное? — Чонгук весь подбирается.       — Ну, — Кай несколько секунд жуёт, а потом продолжает, — не исключено. Хотя вряд ли доведут до того, чтобы коснуться его самого, смысла подставляться и лишний раз отсвечивать нет. Если переживает за тачку — пусть ставит в гараж. И собаку выгуливает, не отпуская поводок.       — Не станет он меня слушать. Вообще не буду говорить, что я в это влезал. Хочу его уберечь невидимо, чтобы он не знал.       Кай видит напряженное лицо друга и тупит взгляд. Для Чонгука этот Мин важен куда сильнее, чем он демонстрирует.       — Ну хочешь, я тебе человека выделю, который за его тачкой у работы будет ненавязчиво приглядывать? Будут реже его дёргать с этими детскими проделками. А уж на ночь пусть ставит куда-то. Посмотри, есть ли рядом с его домом какие-то крытые паркинги.       — Насчёт человека. Если ты серьёзно, то да, давай, я заплачу, сколько нужно. А по поводу парковки надо решать, — Чонгук перебирает пальцами по столу, отстукивая какую-то дурацкую мелодию, а сам смотрит в одну точку, усиленно раздумывая.       — Гук, — Кай накрывает его ладонь своей, — не переживай так сильно. Ему осталось меньше трёх недель вести это дело. Финальное слушание запланировано на двадцать четвертое августа, а там только с апелляциями работа пойдёт, если они вообще будут.       — Я не переживаю, — врёт Гук.       Наверное, он и правда полный дурак. Встреча с Каем и прибавляет, и съедает часть его переживаний, но объективно Чонгук понимает, что не может запереть Мин Юнги в клетку (хотя было бы, конечно, интересно) и оградить от всего. Он и права-то никакого на это не имеет, не говоря уже о возможности. Желание хоть по касательной поучаствовать в решении его проблем одолевает невероятно, кожа изнутри от этого горит, не позволяет успокоиться бурлящей крови.       Оставшийся день проходит туманно, Чонгук не помнит съёмку, не помнит перекус на бегу, не помнит, к сожалению, очередную чашку кофе и количество выкуренных сигарет. Он оживает на вечерней тренировке, снова благодаря себя за то, что максимально занимает своё время. Так меньше возможности погружаться на дно сознания. Дыхалка неизбежно начинает подводить, и Гук с трудом сдерживает приступ кашля после заминочного бега. Он знает, что курение вредно, и пока его спасает лишь молодость, однако, чем дольше сигаретный дым пропитывает лёгкие, тем быстрее приближается точка невозврата.       В пробке по дороге домой Чонгук практически набирает номер отца. Он зависает с телефоном в руке, игнорируя недовольные сигналы машин позади, и тупо смотрит на до боли знакомые цифры, с ужасом понимая, что, если потребуется, он и правда позвонит. Стоит хоть волоску упасть с головы Мин Юнги — Чонгук переступит свою гордость и свяжется с Чон Хэином, будет в ногах у него валяться и руки целовать, лишь бы отец подключил свои связи.       Остаётся лишь верить, что до такого не дойдёт. Ким Кай всё же профессионал. Если он считает, что паниковать незачем, девяносто девять процентов, что так и есть.              Есть много способов избежать реальности. Кто-то с головой уходит в чтение, проводя часы с любимыми и не очень персонажами, проживая их жизни, осуждая и поддерживая. Кто-то играет в игры, вымещая свою агрессию на глупых сокомандников, забывающих сообщать о точках, где базируются противники. Кто-то, воодушевленный, в своём приступе вдохновения проходит один обучающий курс за другим, не успевая даже переваривать информацию. Другие не успевают переваривать уже еду — заедание тоже помогает оградиться от проблем.       Мин Юнги же выбирает самую худшую, самую мучительную, самую жестокую и беспощадную форму эскапизма. Кто бы мог подумать, что он до такого докатится, кто вообще бы предположил эту ересь? Как от этого спасаться, как остановиться?       Но факт есть факт. Мин Юнги, к своему ужасу, ударяется в спорт. Утром — силовая тренировка под руководством тренера, днём — пешие прогулки с зелёным смузи в руках, вечером — часик-другой на эллипсоиде дома или пару раундов секса (первое предпочтительнее, потому что сжигает больше калорий, это Юнги уже проверил по отчётам на своих умных часах).        Страшно? Юнги тоже. Но молодая кровь, будоражащая его собственную, заряжает похлеще всяких допингов. Он мысленно оправдывается, прикрывается стремлением к здоровью, но даже самого себя обмануть не удаётся. Хочется соответствовать. Хочется нравиться. Хочется как можно дольше оставаться в форме, не терять привлекательность, не обрастать комплексами. У них с Хосоком происходит приятнейший продуктивный диалог на эту тему, Юнги чуть ли не с блокнотиком сидит, записывая советы друга, который всегда выглядит, как с обложки.       Конечно, Мин никогда не был неряшливым, от него всегда вкусно пахнет, одежда подобрана со вкусом и голову он моет вовремя. Дело не в базе — дело в мелочах, про которые Юнги не просто забыл, а не знал вовсе. Он и раньше ухаживал за собой, но так — впервые. Ухаживания такие напористые, что по всем законам жанра Юнги уже должен поднять белый флаг и дать самому себе.       Прилично зарабатывая, он инвестировал в себя чересчур маленькую часть, а, оказывается, стоило всего лишь спросить Чон Хосока, как бы грамотнее их вложить. Друг в глубине души понимает, что мотивируют Юнги новые чувства, но сам тему не поднимает, решая не бередить то, что и без его замечаний слишком очевидно болит.        Всю последнюю неделю его не тревожит ничто извне, и это ощущается реальным затишьем, а не предвосхищением бури. Мин уверен, что над его покоем хлопочет Намджун. Очень важно иметь рядом человека, которому не всё равно, и Юнги с этим повезло.       Он смотрит в зеркало придирчиво, впервые коря себя за редкие, но такие искренние улыбки — без радости в жизни морщин на лице явно бы осталось поменьше. Вопрос — чем из этого ты готов жертвовать? Юнги на секунду задумывается, щурится, словно пытается подсмотреть ответ. И всё же улыбается отражению, не сдерживается. На удивление, Юнги не чувствует отвращения, не хочет, сражённый ужасом, отпрыгнуть в сторону, разбив попутно зеркало. Он всегда любил свои морщинки, с появлением на горизонте Чон Чонгука это не меняется. Может, дело в блеске, поселившемся в глазах, но мужчина не кажется себе старым. Да и, в конце концов, что плохого в том, чтобы быть собой и выглядеть на те годы, которые это тело прожило, пронесло на себе?       Юнги мечется. Физические нагрузки его не пугают, над телом он готов работать, это важно по многим параметрам. Однако лицо… Всегда он считал, что не ляжет ни под нож, ни под иглу, обойдётся внешними процедурами, которых, благо, пруд пруди. Главную роль в этом убеждении сыграл неудачный опыт Джису ещё в период, когда они были в браке. Головой Юнги понимает, что технологии ушли далеко вперёд, сейчас полно потрясающих врачей и их довольных пациентов, но себя Юнги среди них увидеть пока не в силах. Может, если он окончательно сойдёт с ума…       Встреча с Чон Джунг проходит стабильно утомительно. Мать Чонгука имеет «высокоранговую» привычку растягивать слова так сильно, что собеседник невольно ищет глазами кнопку ускорения. Юнги за полтора года так и не смог отыскать, как включается эта функция, хотя, чувствует, всё окружение Чон Джунг было бы ему благодарно до гроба.       — Я так понимаю, до его адвоката это тоже доведено? — она читает оповещение, хмыкая.       — Конечно, госпожа Чон, всё, как мы обговаривали, — Юнги нервно стучит ногой по полу, но из-за звучащей в ресторане музыки собеседница этого не замечает.       — Отлично, — женщина своевольно накрывает его руку своей, и это касание кажется до жути неуместным, но Юнги успевает привыкнуть к тому, что плевать она хотела на какую-то субординацию. — Я рада, что Вы меня слышите, господин Мин. Рада, что Вы…       — Мама! — звонкий детский голос раздаётся сбоку, и сидящие за столом синхронно поворачивают головы в сторону.       Чон Джунг будто сразу чувствует ожог от проницательного взгляда старшего сына — она резко убирает свою ладонь от Юнги. Чонгук даёт Туёну возможность бежать впереди, а сам идёт медленно, с каждым шагом всё сильнее сжимая челюсти. Юнги сглатывает, понимая, что увиденный Гуком жест можно было понять двойственно, однако лица не теряет. Он не должен ни перед кем отчитываться. В конце концов, это именно Чон Джунг то и дело норовит ворваться в его личное пространство — очевидно, вкус у них с сыном одинаковый.       — Вы пришли раньше, — растерянно произносит женщина, обнимая младшего. Чонгук достигает стола, убирая руки в карманы и смотря на всех сверху вниз.       — Да, мам, я написал тебе сообщение, — спокойно говорит он, — но ты, видимо, была занята, — сверкает глазами в сторону Юнги, лишь на секунду. Слишком долгую.       — Мы с господином Мином и правда увлеклись обсуждением дел, — Джунг хихикает, а потом указывает взглядом на свободное место. — Садись, выбирайте с Туёном, что будете.       — Я, пожалуй, пойду, — Юнги встаёт из-за стола, поправляя полы пиджака. — Основное мы вроде успели обсудить, если что, я на связи.       — Может, останетесь на ужин? А то вы даже кофе не допили.       — Да, господин Мин, присоединяйтесь к нам, — Чонгук садится рядом с матерью и смотрит на Юнги в упор, даря себе удовольствие от каждой черты, за которую успевает зацепиться взгляд.       Он взбудоражен тем, что увидел беспечное прикосновение к коже, которую он сам избегает, которую сам боится, как огня, которая для него запретна и опасна. Ведь если касаешься Мин Юнги — сразу умираешь от всплеска дофамина, разве не так? Мать, надо сказать, удивительно жива. В любом случае, Чонгук слишком рад его видеть, чтобы обращать внимания на выходки Чон Джунг. Да и на ревность он не имеет права.       Юнги тоже так думает, но всё равно ловит себя на необъяснимой неловкости, на глупой вине. Он её осколочные крошки кожей чувствует, ровно там, где его несколько мгновений назад касались. Надо будет сейчас же помыть руки. Видеть Чонгука — приятно, Юнги против воли приподнимает уголки губ. Он одинаково искренне улыбается и от его забавных сообщений, и от его проступающей наружу ревности.       — Нет, я всё же сбегу, у меня планы, — «например, не терять голову». — Хорошего семейного вечера.       — До свидания, — Туён оказывается единственным, у кого хватает сил попрощаться с Мин Юнги.       Чонгука это истерично веселит. Он делает заказ, выбрав салат позеленее и поменьше, а сам принимается подначивать мать шуточками на грани с адекватностью. Ему почему-то куда больнее видеть лёгкий интерес к Юнги от своей матери, чем от влюблённой по уши Хёрин. Может, дело в том, что Чон Джунг в его глазах — пострадавшая от неверности мужа женщина, всё ещё формально находящаяся в браке, пусть и работа над разводом усиленно идёт. И её внимание к другим напрочь сбивает с неё ореол невинности, который Чонгук ей своими руками создал.       — Чон Чонгук, прекрати, это просто случайность, — Джунг отпивает белое сухое из бокала. — Да даже если и нет — Мин Юнги ведь завидный мужчина, не удивительно, что я тоже не слепая.       — Мам, он в отношениях, и уже много лет, так что тебе лучше бы ослепнуть, — Чонгук цокает.       — А можно вы оба станете не слепыми, а немыми? — не выдерживает Туён, тут же получая от матери возмущённый взгляд. — Не хочу слушать ваши ссоры. Я думал, мы поедим вместе, посмеемся, а вы… Ну вас! — мальчик в сердцах даже бросает вилку в сторону.       — Устами младенца, — Чонгук разводит руками в стороны, понимая, что, может, и правда перегнул, совсем забывая, что брату на взрослые проблемы кристально всё равно.       — Мы немного увлеклись, извините меня. Оба.       — Да, всё, проехали, — отмахивается Чонгук. С матерью они схожи. Ему тоже порой стоит вспоминать, что Мин Юнги в отношениях.       — Гук, лучше скажи, ты решил насчёт Лондона? — в голосе младшего брата легко узнаётся замаскированная грусть.       — Да, я улечу до своего Дня Рождения, — эта фраза для Туёна звучит, как приговор. Слишком сильно он привык к тому, что в любой момент может видеть любимого брата, получить его внимание! Няня ни за что не будет с ним так играть, а мама и подавно.       — Как? Неужели не отпразднуешь в семье? Там и до Чусока недалеко, Чонгук, может, изменишь планы? — Джунг чувствует печаль, хоть их общение с сыном не такое тесное, как могло бы быть. Его близость, его нахождение в городе всё равно её греет.       — Нет, я уже сообщил агентству, меня ждут новые контракты. Кстати, благодаря съемкам здесь у меня появилось много классных предложений. Я думал, что буду в Сеуле отдыхать, а по факту выхлоп от проектов больше, чем за последний год.       — Ну, никто не отменял преобразование количества в качество. Поздравляю, — мать говорит сухо, но для Чонгука и это звучит, как самая отборная похвала. Всё же Чон Джунг не сильно любит его деятельность.       — Спасибо. Билеты взял на тридцатое. Туён, — ласково треплет мальчика по голове. — Не расстраивайся, я потом обязательно прилечу на Новый год.       Чонгук бы хотел, чтобы и его успокоили, но сердце болит, разрывается, и некому наложить швы. Он делает глубокий вдох, наслаждаясь сохранившимися в воздухе нотками пачули, и образ Юнги, ещё полчаса назад сидевшего в полутора метрах от него, кажется слишком реальным.              Реальный вызов для своей рациональности Юнги получает вместе с коротким сообщением от Чонгука. Приглашение срочно встретиться пробуждает в нём страх, и страх этот обращён больше к собственным желаниям, к тому, как ёкает сердце, жаждая увидеть того, кто ритм биения нарушает. Юнги режется об острие угнетаемых чувств, ранит себя, загоняя их глубже. Но на сообщение отвечает. Избегать встречи с ним невозможно, нельзя! Юнги хочет его увидеть, хочет услышать голос, хочет подставиться под изучающий взгляд, пусть это и кажется чем-то сумасшедшим. Плевал он на эту грёбаную рациональность.       Чонгук встречает Юнги у подножия лестницы офисного здания, и его улыбка явно соревнуется в яркости с переливающимися огнями вечернего города. Мегаполис безбожно проигрывает, ровно как проигрывает и сам Юнги, отводя взгляд, не выдерживая его глубины.       — Добрый вечер, господин Мин, — Чонгук делает лёгкий поклон.       — Добрый, — соглашается Юнги, ощущая, как тёплый ветер играется с его отросшими прядями.       — Вы торопитесь? Или я всё же могу рассчитывать на чашечку кофе в Вашей компании?       — Только если без кофеина.       Чонгук хмыкает, и они медленно, размеренно идут в сторону кофейни, которую уже можно смело называть неизменным местом их встречи. Юнги наслаждается рассказом Чона о последней съёмке, ловя внутри себя ни с чем не сравнимое ощущение уюта, смакуя его, наслаждаясь тем, как хорошо просто быть рядом. Чонгук придерживает для него дверь, пропуская вперёд, и Юнги проходит слишком близко, едва не задевая парня плечом. Оба они чувствуют приближающееся столкновение, ждут его, молят о нём, но пространство играет против них. Жалкие тринадцать миллиметров, каждый из которых похож на глубокую пропасть.       Чонгук делает заказ, пока Юнги искоса за ним наблюдает с «их» места. Этот парень великолепен в каждом своём жесте, в каждом слове. Отрицать это бесполезно, да Юнги уже и не пытается с собой вступать в полемику. Чонгук ему, чёрт возьми, нравится.       Лёгкость, с которой эта мысль, играючи преодолевая все препоны, проникает в сознание, обескураживает. Юнги не хочет её поселять в своей голове, не хочет смаковать, не хочет давать шанс ей пустить свои корни. Какая разница, если у возникающих чувств нет будущего, нет смысла? Рядом с мужчиной Юнги никогда не будет, это за гранью разума. А томиться никто не запрещал. В конце концов, мы не можем повлиять на свои чувства. Куда важнее то, что мы с ними делаем. Конкретно сейчас Юнги становится их убийцей, хотя занесенный нож рассыпается в пыль, когда Чонгук, радостный и такой прекрасный, возвращается за столик, держа в руках два небольших стаканчика. Юнги пододвигает к себе свой напиток, прекрасно зная, что под крышечкой прячется традиционный латте. Вот бы и ориентация его собеседника была такой. Ох, как всё стало бы легко…       — Не хотите? — Гук протягивает ему открытую бутылочку с сиропом. — Это «тибетская ромашка и вишня», просто вау!       — Спасибо, Чонгук, мне и без того вкусно, — Юнги улыбается, отмечая про себя, что нужно бы заказать у знакомой вторую партию сиропов.       — А я добавлю.       — Я в тебе не сомневался, — делает первый глоток, смакуя. — Так о чём ты хотел поговорить?       — Да, точно, — Чонгук вспоминает, что встретились они не просто так, тупит взгляд, а потом достаёт из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенную бумагу, пододвигая её в сторону Мина. — Вот.       — Что это? — Юнги хмурит брови. С его профессией сложно ожидать от документов обещаний счастья. — Так, ты с ума сошёл? Нет, убери, — резко отбрасывает документ, чуть ли не роняя его со стола.       — Господин Мин, я пытался сделать это раньше, но всё затянулось, к сожалению. Примите. Это не просьба.        — А что, приказ? — Юнги хмыкает, вскидывая подбородок. — Оставь себе, Чонгук.       — Если хотите, то приказ, — снова двигает документ в сторону Мина. — Вас же беспокоит сохранность автомобиля, и место на подземной парковке — отличный вариант.       — Чонгук, я пытался его купить несколько лет назад, соседи загнули двадцатикратную стоимость. Никто не виноват, что застройщик не доработал этот момент. Мне хватает места во дворе. Тем более, сейчас меня абсолютно перестали задевать.       — Рад слышать, — его спокойствие стоит Гуку всего лишь пятьсот тысяч вон в день. — Но это и правда не просьба.       — Зачем? Что это за жесты, Чонгук? — будто он не знает.       — Вы подарили мне сиропы, а дарю вам машиноместо, всё честно.       — Ну ты сравнил! — Юнги возмущенно фыркает.       — Для меня это абсолютно равносильные вещи, господин Мин. Вы дарите мне сиропы, чтобы я не переживал за калорийность, я дарю вам место на охраняемой парковке, чтобы вы не переживали за свои шины.       — Чон Чонгук, кто я тебе, чтобы такие подарки принимать, м? Если некуда девать деньги, можешь, например, сходить купить себе мозги, — Юнги шипит сквозь зубы, еле сдерживая злость, но уже коря себя за излишне резкие слова.       — Я сделал что-то плохое, позаботившись об адвокате своей матери, об отце своей подруги или о тесте своего лучшего друга? — Гук вынужден довольствоваться лишь чужой агрессией.       — Чонгук, я просил тебя не лезь в мои дела, — Юнги говорит это спокойнее, возвращая голосу привычную громкость. — Ты не понимаешь, что сейчас словно тычешь меня носом в то, что я не смог сделать сам?       — Я не думал, что Вас это так заденет. И не знал, что Вы уже пытались купить место. Простите, господин Мин.       — Это ты меня прости, Чонгук, — Юнги снова берёт в руки себя, а потом и стаканчик, отпивая латте. Он злится не только поэтому. Он злится, что Чонгук, плюя на всё, вкладывается в него куда больше, чем позволяют нормы приличия, что он заставляет Юнги чувствовать себя обязанным, ничего на самом деле не прося.       — Я даже не успел расстроиться, — не врёт. Он знал, что «просто» с Мином не будет. — Возьмите. Это и правда хороший вариант, и мне это ровным счётом ничего не стоило. Правда, — а вот сейчас уже врёт, но это мелочи.       — И как же я должен с тобой расплачиваться? — Юнги снова, пусть и с опаской, берёт документ в руки. Это просто уму непостижимо! Так за ним не ухаживала даже Хёрин, и дело, опять же, не в стоимости подарка, а во внимании, заботе. Чонгук слишком хорош для того, чтобы тратить свои чувства на мужчину, который лишь слегка младше его отца. Юнги не хочет, чтобы парнишка зацикливался на нём, но в то же время собственное сердце подводит, тая, млея от пропитывающих всё нутро чувств.       — Да никак, — Гук еле успевает затормозить, едва не сказав пошлое и неуместное «собой». — Хотя, знаете, есть одна вещь. Приходите на наш финал, поддержите меня на футболе, — Гук обхватывает свой стаканчик двумя руками, на самом деле не сколько держась за него, сколько унимая таким образом желание дотянуться до изящных пальцев Мина.        — Но у вас же на днях должен быть лишь полуфинал, как я знаю, — Юнги старается не подать виду, что усиленно следит за этим соревнованием.       — Да, но мы точно пройдём. Я верю.       — Вот сначала пройдите, а там уже поговорим с тобой насчёт финала. Когда он?       — Через две недели, двадцать третьего августа. Чимин с Соён уже тоже обещали быть.       — Я внесу себе напоминание, — Юнги берёт в руки телефон, открывая календарь. Двадцать третьего — финальная игра Чонгука. Двадцать четвертого — его собственная финальная игра на судебном корте с делом HealthPlus. — Постараюсь быть.       — А я в эту субботу сделаю всё, чтобы тоже там оказаться, — Чонгук уже прекрасно знает, что будет отражать удары с особым рвением, будет бороться, ожидая самой лучшей в мире награды.       — Сильное заявление, — Юнги улыбается, смотря на него исподлобья, — я сейчас приму твой подарок, но лишь потому, что ценю вложенные в него усилия. Больше, прошу тебя, ничего не делай, не согласовывая со мной.       — Не могу обещать.       — Постарайся, Чон Чонгук. Постарайся.       Они переводят тему, говоря, цепляясь за фразы, подхватывая мысли, заканчивая предложения друг за друга. Гук светится рядом с ним, и Юнги, играя роль далёкой манящей Луны, отражает этот свет, тоже переливается, тоже сверкает, как алмазная россыпь. Кажется, до появления Чона Юнги даже не знал, что с людьми бывает так хорошо, так спокойно. Но этот парнишка удивителен. Он слишком хорош, чтобы быть правдой, слишком приятен, слишком добр, слишком светел, чтобы быть для Юнги. Чтобы быть с Юнги. Ведь Мин совсем позабыл, как дарить любовь, разучился быть правильным партнёром, абсолютно потерял навык делать кого-то счастливым.       Или это лишь ошибочные убеждения, вбитые им самим в грешную седеющую голову?              Голова кружится — Чонгуку слишком хорошо. Он как наркоман, получивший очередную дозу, хотя Мин Юнги ему каждый раз чертовски мало. Секунда рядом с ним стоит куда больше, чем часы с кем бы то ни было. Эмоции распирают, Гук смеётся, падая на кровать прямо в одежде и обуви. Всё пропитано им. Даже с закрытыми глазами Чонгук продолжает чувствовать чужую близость, задыхаться от его аромата в лёгких, ощущать взгляд и слышать в голове проникновенный голос.       Ему кажется, что он заходит слишком далеко в своих мечтаниях, видит в каждом жесте Мина куда больше, чем положено, но не может остановить сердце, так трепетно желающее счастья. Он дурак, но влюбленному человеку прощается многое. Через три недели его фантазиям придёт конец, они разобьются о разлуку, но Чонгук решает, что постарается за это время быть так близко, как только позволит ему сам Юнги. Может, он разглядит его чувства, сможет посмотреть не только на его пол и возраст, но и на него самого, любящего, готового на всё? Чонгук чувствует горечь от этих мыслей. Слишком много он просит от человека, всю жизнь позиционирующего себя в качестве гетеросексуала.       Через приложение на телефоне Гук проверяет камеру над парковочным местом Юнги, убеждаясь, что тот без происшествий добирается до дома. Послушав совета Кая, он организовал дополнительную съёмку, не привязанную к общедомовой, исключительно в целях усиления безопасности и собственного спокойствия.       Он вспоминает реакцию Мина на подарок, и понимает, что это и правда могло выглядеть как укол в сторону его состоятельности. Но что Гук способен сделать с безграничным желанием ему помочь? Как он может отключить внутри тягу подарить ему покой, избавить от раздражителей? Как друг Чонгук, конечно, поступает не совсем грамотно. Как влюблённый — вполне себе.       Снова изучает бессметное количество фотографий со свадьбы, любуясь снимком, тем самым, который обнажает его нутро, выставляет все эмоции напоказ. Стоит Юнги тоже покопаться в бесконечных файлах — и даже он, отстраненный от чужих чувств, прочтёт все так же легко, как и детскую азбуку. Чонгук хочет и спрятать фото, и вывесить огромный баннер с ним в центре Сеула. Но пока что на эмоциях лишь выставляет кадр в историю Инстраграма, что уже откровенно.       «красиво»       Тэхён не заставляет себя долго ждать. Чонгук стыдливо вспоминает, что забыл ему ответить на последнее сообщение, но да ладно. Они немного переписывались, максимально на общие темы, выбираемые Тэхёном. Гук пытается быть вежливым, но для него всё ещё странно такое общение. Стоит ему улететь, на несколько месяцев пропасть с общих вечеринок, и Ким Тэхён зачем-то вспоминает о нём, втягивает в неловкие диалоги, слишком далёкие от того уровня их близости, который у них сформирован за время редких личных встреч.       «Да, фотограф постарался»       «природа тоже»       Чонгук закатывает глаза и ставит безликое «палец вверх» на эту фразу. Он уже не первый раз замечает, будто бы в словах Ким Тэхёна проскальзывают нотки флирта, но постоянно одёргивает себя, говоря, что это бред. И вот, опять. Гук помнит некоторые слухи, говорящие о том, что Тэхён играет на оба фронта, но до следующей личной встречи решает не делать поспешных выводов. В переписке зачастую не до конца понятны интонации, ошибиться в посыле куда легче, чем кажется.       Поэтому Гук очень ценит в Юнги его отношение к общению в сети. Да, он может поддерживать диалог, иногда даже пишет что-то первым сам, но всегда выступает за живой разговор, пусть и на жалкие пять минут. Они куда дороже километра текста.              Текст кажется Намджуну абсурдным. Он резко сминает бумагу и с силой отбрасывает в сторону, злясь на врачей, на больницу, на весь мир. Юнги поджимает губы, а Сокджин успокаивающе обнимает Намджуна со спины, так нежно и так интимно, что Мину хочется отвести взгляд, чтобы не смущать их своим присутствием.       Когда Юнги утром сегодня заходит за букетом для Аёнг, он получает и смс от Чонгука с официальным приглашением на финал. Мин уже и без того был в курсе их победы на последнем матче. Он предвкушает, как увидит Чонгука на поле — конечно не потому, что хочет сам, а лишь из-за того, что нужно расплатиться за парковку. Да-да. Но сейчас его собственные радостные переживания нужно отодвинуть на задний план, прожить их позже, даря возможность другу выплескивать горе, быть с ним на одной волне.       — Джун, — Юнги встаёт с места, приближаясь. — Прошло почти десять лет. Она не вернётся. Ты её не вернёшь.       Намджун смотрит на истонченное его усилиями тело жены, потерявшее и жизнь, и надежду на смерть. Её волос, так трепетно им любимых когда-то, почти не осталось. Её руки иссохли, скулы впали, а кожа, когда-то отдающая бронзой, из-за нехватки солнца давно почти что сливается с белоснежным постельным бельём. Исходящий от неё несмотря на всю заботу медсестер запах Намджун из раза в раз игнорирует, но это не значит, что его нет.       Он думает о Минче, о том, как она смотрит на него, прося хоть немного внимания. Пока она ещё не теряет надежды, но Намджун понимает, что и её сердце не всю жизнь будет столь мягким и добрым. Наступит время, и дочь обозлится на него, поставит в укор всё то, что сейчас он ставит на первое место.       — Последний раз, — Намджун выпутывается из приятных объятий Джина, подходя ближе к Аёнг, осторожно проводя пальцами по её руке. — Я продлю контракт последний раз, — тёплые слёзы жгут его щёки. — Три месяца, Аёнг, любимая, дорогая. У тебя есть три месяца, чтобы снова ко мне прийти.       Резко разворачиваясь, он, прикрывая ладонью плачущие глаза, выходит из кабинета, громко хлопая дверью и обдавая своих друзей сильным потоком ветра. Юнги порывается догнать Намджуна, но Джин останавливает его.       — Не нужно. Он сейчас придёт.       Мин смотрит на Аёнг, вспоминая их совместные поездки, вспоминая, каким светлым человеком она была, как она поддерживала его во время развода с Джису, как помогала Соён, иногда заменяя ей мать. Их любовь с Намджуном казалась сказочной, одновременно такой нереальной и такой настоящей.       Но не всем чувствам суждено прожить долго. Какие-то засыхают, теряют свой былой вид, перестают быть тем, что представляли из себя десять лет назад. Аёнг научила Намджуна любить, подарила ему прекрасную дочь, а потом исчезла, оставив после себя лишь боль. Юнги понимает её выбор: она прекрасно знала, что, оставшись, будет болеть сама. Намджун не может ей простить именно самовольный уход, он избегает понимания, что клиническая депрессия — такая же болезнь, как и, например, рак. Она убивает человека, даже если какая-то его часть цепляется за спасительную реальность.       Намджун и правда быстро возвращается в палату. Его глаза всё ещё красные, но слёз больше нет. Джин ненавязчиво переплетает их пальцы, и Намджун не протестует, лишь сильнее сжимая, чувствуя горячую кожу друга своей, холодной. Он винит себя за возникающие внутри лишние чувства, винит за то, что тянется к Джину, но Аёнг, кажется, видя их рядом, приподнимает уголки губ.