.
16 ноября 2024 г., 12:21
Кацуки понимает, что со стороны это должно выглядеть странно. В один прекрасный день всё становится нормально. Но один раз они приходят в школу, и Шото следует за ним, как вторая тень. Двое подростков находились на расстоянии не более нескольких футов друг от друга. Постоянно. Потому что Кацуки позаботился об этом.
Это немного шокирует. Это должно шокировать. Но никто в классе 1А не сказал ни слова по этому поводу. Даже Киришима, который, похоже, уже несколько дней подряд хотел расспросить об этом угрюмого блондина. Его рот автоматически открывается, прежде чем он заставляет его закрыться, снова и снова, день за днём, как рыба, задыхающаяся от воздуха.
Кацуки знает, что это странно наблюдать. Их внезапная, глубокая связь. Он это понимает. А Тодороки в эти дни выглядит таким грустным — явно грустным. А это значит, что его одноклассники слишком боятся ухудшить ситуацию, спросив их, почему это происходит. Вместо этого молчат, давая им пространство. И Кацуки рад. Но это не мешает им думать об этом. И это, конечно, не мешает им наблюдать за неожиданным дуэтом, пока они вместе проводят школьные дни в почти идеальной тишине. Вечно бдительные глаза Кацуки бродят вокруг них, как будто он недоверчивый медведь, укрывающий раненого детёныша.
Шото Тодороки всегда был добрым, дружелюбным и внимательным, даже если он никогда не был самым разговорчивым из людей. Но сейчас кажется, что весь его темперамент изменился за одну ночь. Как будто вся его личность изменилась прямо на их глазах.
Сейчас же юноше трудно поднять глаза, когда с ним разговаривают — он вообще их почти не слышит. Он мало успевает на уроках. Не то чтобы Айзава злился из-за рассеянного внимания мальчика. Что-то, что заставляет остальных его одноклассников волноваться ещё больше, потому что на самом деле это просто означает, что их учитель точно знает, что происходит, и он тоже беспокоится об этом. А это, в свою очередь, означает, что они все беспокоятся об этом, о Тодороки. О Тодороки и его выражении лица. Но, похоже, никто не обеспокоен так, как Кацуки Бакуго. Они все это видят. Поразительная разница. Все они видят внезапную, ошеломляющую мягкость блондина. Нежная привязанность пронизывает всё, что он делает для Тодороки. И он делает очень многое. Хотя, если бы вы спросили его об этом прямо сейчас, он бы сказал, что почти ничего не сделал.
В начале каждого урока Бакуго открывает учебник Тодороки, даже не взглянув на свой. Проверяет два или три раза, чтобы убедиться, что он на нужной странице, даже несмотря на то, что есть девяностопроцентная вероятность, что на него даже не обратят внимания. Затем он даёт ему ручку из своей сумки, нажимая на верхнюю часть, чтобы открыть серебристый наконечник, прежде чем положить её рядом с рукой Тодороки — хотя Тодороки проводит большую часть уроков, глядя в окно. Его разум сосредоточился на другом времени и месте. Но Кацуки не теряет надежды. Он никогда не теряет надежду. Потому что Кацуки не боится испытаний.
Каждый раз, без малейшего колебания, блондин выполняет свою небольшую рутину. Его маленький школьный ритуал. И каждый раз он пытается облегчить жизнь парня, о котором никто даже не подозревал, что он заботится.
Щедрость Кацуки простирается и за пределы четырёх стен класса. Без сомнения, Кацуки поможет Тодороки переодеться для физической тренировки — его руки медленные и нежные, когда он помогает отдалённому парню надеть и снять спортивную одежду. Используя своё растущее тело, чтобы оградить застенчивого подростка от блуждающих взглядов других. Блондин всё время что-то шептал ему, так тихо, что никто больше не слышал ничего из того, что он говорит, кроме успокаивающего гула его низкого, ровного голоса.
Его одноклассники никогда не слышали, чтобы он говорил так тихо. Даже Деку удивлён беспокойством, которое затуманивает глаза Кацуки, и он видел, как Кацуки разваливается, он видел, как он действительно разваливается. Он видел, как Каччан падал и снова поднимался. Это никогда не выглядело так.
Но они не знают того, что знает Кацуки. Никто из них не знает. Они не знают, что Тодороки уже много лет подвергается насилию со стороны собственного отца. Они не знают, что Кацуки узнал об этом случайно или что они рассказали об этом Айзаве вместе — с буйно порхавшими в обоих животах бабочками.
Они не знают.
Остальные не видели неумолимых ожогов на руках, спине и ногах Тодороки. Некоторые из них потускнели, другие по-прежнему яркие и некрасивые. Они не понимают, почему Тодороки вдруг пахнет цветами. Они не знают, что его кожа покрыта слоем цветочного крема от ожогов. Крем, который ему дал Кацуки, — его нужно обильно наносить каждое утро и тщательно наносить повторно каждый вечер.
Они не знают.
Они не знают, почему Тодороки внезапно переехал в школьное общежитие или что Бакуго поменял комнату, чтобы они могли быть рядом друг с другом. Все они были удивлены выступлением Кацуки, когда он шёл по коридору с переполненной коробкой в руках и рычанием на лице, когда он огрызался и рычал по поводу «глупой грёбаной сантехники в этом дурацком здании».
Они не знают.
Кацуки дал обещание. В два часа ночи, во время первой ночи Тодороки в общежитии. Он сел на кровать дрожащего парня и пообещал — он поклялся — что всегда будет рядом с ним. Не важно где. Он будет рядом. Держась за руку Тодороки, он сказал: «Я здесь, рядом с тобой, Половинчатый, и я не сдамся. Ни за что. Итак, ты и я, мы теперь вместе в этом дерьме».
И он имел это в виду, он до сих пор имеет в виду это, хотя с каждым днём это становится всё труднее и труднее.
***
— Пожалуйста, попробуй, — тихо призывает Кацуки, пока они вместе обедают, его взгляд устремлён исключительно на Тодороки, а Деку, Эйджиро, Денки, Ханта и Мина молча наблюдают за ними. Их глаза широко раскрыты, когда они пытаются осознать искренность и отчаяние в голосе Кацуки. — По крайней мере, попробуй съесть бутерброд, Шото. Тодороки нерешительно кивает, подносит ко рту треугольник цельнозерновой муки и откусывает самый маленький кусочек. Жует его снова, и снова, и снова, прежде чем закроет глаза и проглотит его. Приходится глотать половину воды, чтобы не подавиться ею. Он одаривает Кацуки грустной улыбкой. Откусывает ещё раз. Кацуки улыбается ему в ответ и говорит необычно тихим и теплым голосом: — У тебя всё хорошо, Половинчатый. У тебя сегодня чертовски хорошо идут дела. Между ними всеми неловко повисает удивлённое молчание, пока Киришима не начинает говорить с Миной о девушке, в которую она была влюблена годом ранее, отчаявшись отвлечь всеобщее внимание от мягкой сцены, которая всё ещё разыгрывается перед ними. Это пустые сплетни, которые обычно заводят Кацуки, но сейчас он благодарен за них, он так благодарен за это. Для отвлечения внимания. Для нормальности. За внимательность. Когда всё это будет сказано и сделано, он будет многим обязан Киришиме, многим им всем. Прошло три недели с тех пор, как Тодороки начал с ними тусоваться, и все они были терпеливы и гостеприимны. Никогда не давить, никогда не давить. Доверить Кацуки справиться с этим, доверить Кацуки позаботиться о парне, который так явно разваливается перед ними, шаг за шагом, кусочек за кусочком. Каким-то чудом Тодороки начинает прислушиваться к их тупому разговору, к Мине, которая хвастается девушкой, которая, по-видимому, высокая, такая сильная и имеет самый красивый оттенок синего, который она когда-либо видела. Он даже начинает улыбаться, пока Эйджиро и Ханта поддразнивают её по поводу румянца фуксии и мечтательных вздохов, его внезапный взрыв смеха звучит для ушей Кацуки как самая сладкая музыка. И на мгновение Кацуки наполняется ощущением, что, возможно, они достигли пика, что, возможно, с этого момента дела пойдут лучше. Но затем какой-то тупой кусок дерьма спотыкается о его собственные ноги и, пытаясь спасти бессмысленный поднос с едой, яростно бьёт Тодороки в спину. Это беспорядок. Это всё такой колоссальный, спиральный беспорядок. Через несколько секунд левый бок Тодороки вспыхивает. Его глаза широко раскрыты, рот сжат в болезненную линию. Все смотрят. Все смотрят на них. Наблюдают за ним. Кацуки вскакивает на ноги, отталкивает парня и его дурацкий поднос с едой, его руки резко шлёпают его по груди, так сильно, что он падает навзничь, а его рубашка вся в горячем бульоне и лапше. Он издаёт болезненное шипение. Киришима тут же появляется, проверяет, всё ли с ним в порядке, и протягивает ему руку. Кацуки было плевать на него. Он слишком занят, крутясь вокруг, крепко сжатые кулаки, его голос низкий и опасный, когда он рычит: — На что, чёрт возьми, вы все смотрите?! Если тебе есть что сказать, чёрт возьми, скажи это! Но как только он снова сталкивается с Тодороки, всё его поведение меняется. Всё, что он видит, — это слишком быстрое дыхание своего друга, огонь и его лицо. Он напуган. Он действительно напуган. И Кацуки не знает, что делать, особенно когда на него глазеют все эти люди. Он не знает, как сказать: «Твоего отца здесь нет» или «Никто не причинит тебе вреда», сохраняя при этом конфиденциальность Тодороки. Но он знает, что слишком далеко, он знает, что ему нужно быть ближе, поэтому он двигается, приседает к правому боку Тодороки и зависает рукой над его бедром. Его губа зажата зубами, когда он пытается решить, стоит ли ему прикасаться к нему или нет. Тодороки не причинит Кацуки вреда, Кацуки не позволит причинить себе боль, прежде всего ради другого, но он не хочет делать всё ещё хуже. Затем, так же внезапно, как и появилось, пламя угасло, не оставив после себя ничего, кроме усталого и сломленного парня. Айзава. Он приближается к ним через столовую. Все молчат. — Шото? — говорит Кацуки, вернув себе уверенность в присутствии учителя. Его голос тихий и осторожный, его рука наконец опустилась на ногу друга. Ему холодно. — Ты в порядке. Ничего плохого не произойдёт. Деку молча кивает со своего места, и Кацуки остро осознаёт, что это первый раз, когда кто-либо из их класса прямо признал, что видит, что дела не в порядке. И он не злится, Кацуки нет, потому что это Деку, и он волнуется. Они все обеспокоены. Но, тем не менее, никто из них не обеспокоен так, как Кацуки. Только сегодня утром, когда Кацуки проскользнул в его комнату, чтобы помочь ему встретить этот день, Тодороки тяжело вздохнул и сказал: — Я не знаю, почему я такой, Кацуки. Его уже нет. Разве я не должен чувствовать себя лучше? Почему всё становится хуже? Я не хочу быть таким… таким. — Я знаю, — быстро сказал Кацуки, схватив руку, которой Тодороки с отвращением жестикулировал на себя. — И я тоже не знаю, почему это так, но это нормально. Ты в порядке. — Ты, наверное, действительно меня ненавидишь, — фыркнул тогда Тодороки. — Могу поспорить, что сейчас ты пожалеешь, что последовал за мной. Могу поспорить, что ты пожалеешь, что когда-либо спрашивал меня об этом. — Нет, — сказал Кацуки, покачав головой, — Нет, конечно нет. Всё, чего я хотел, и всё что я когда-либо буду хотеть — это чтобы ты был в безопасности, и ты будешь. Теперь ты в безопасности. Здесь безопасно. Он не сможет связаться с тобой. — Может быть... но, возможно, ему не обязательно связываться со мной, Кацуки. Может быть, ему даже не обязательно быть здесь, чтобы причинять мне боль. Потому что я всё ещё чувствую его. Я всё ещё чувствую гнев и жжение, и я просто... — тогда Тодороки покачал головой и попытался отвернуться, но Бакуго не позволил ему сдвинуться с места. — Эй, — вмешался блондин, серьёзно и мягко, — Ты сможешь сделать это. Ты уже можешь. Понемногу. Просто принимай это понемногу. И скоро это не будет так больно. — Ты не можешь этого знать. — Могу, — твёрдо сказал Кацуки, когда их глаза встретились впервые за день, — Да, я могу. Боль не может длиться вечно. Ничто не вечно. Не очень хорошие вещи; не такие уж и плохие вещи. Нам просто нужно продолжать идти, нам просто нужно продолжать бороться. Понемногу, ладно? Ты и я. Мы можем сделать это. Мы ледяные и взрывные. Трахни каждый дерьмовый кусок своего отца. К чёрту все это. К чёрту боль. К чёрту кошмары. К чёрту всю эту ерунду. К чёрту всё остальное. Теперь это ты и я. — Ты и я, — повторил Тодороки, словно пробуя и проверяя слова. — Я не знал, что ты такой, Кацуки. Действительно. Не на долгое время. Мне... мне очень жаль, что я недооценил тебя, когда мы впервые встретились. Ты такой добрый и заботливый, и — нет, ты такой — и ты мне так помогаешь. Я даже не могу собраться сам утром. Это жалко. Действительно. Просто... мне жаль, что я думал, что буду ненавидеть тебя до самой смерти. — Ха! — Кацуки засмеялся, отпуская руку одноклассника, чтобы вместо этого похлопать его по спине. Вызов честной улыбки Тодороки. — Не извиняйтесь, это вся моя атмосфера. Правонарушители-засранцы — это моё дело. Остальное смогут увидеть только особенные люди. Зачем мне тратить свои лучшие качества на идиотов? Зачем мне это всем показывать? Кроме того, люди пользуются добротой. Мне не нравится дисбаланс сил. Они действуют мне на нервы. Мне нравится, чтобы все были одинаковыми, равными. Что... чему ты улыбаешься, Половинчатый? — Ничему, — Тодороки широко улыбнулся, его голос был высоким и сладко-медовым. — Именно так я и думал. А теперь давай, нам нужно причесаться, твои красные и белые волосы перепутались, — сказал Кацуки, таща Тодороки за руку в его крошечную ванную. — Мы не можем этого допустить. Теперь мы настоящие друзья, и нам нужно поддерживать имидж.***
Тодороки не может перестать плакать. Он сидел в их классе, рыдая в свои руки. Айзава стоит перед ним и говорит ему, что всё в порядке, его голос низкий и ровный, его тон молит о понимании и признании, в то время как Кацуки ходит вокруг них, как только что освобождённый зверь. Руки блондина сжаты в кулаки. Его ногти врезались в ладони полумесяцами. Он в ярости. Он так зол, что хочет разнести всю школу на куски. Кирпичик за дурацким кирпичиком. Эти слова пронзили его мозг, произнесённые с такой ненавистью к себе, что Кацуки чуть не задохнулся от собственной желчи. Чувства резко царапали его последние нервы. Как длинные ногти по классной доске. Ему стало противно то, насколько честным выглядел Тодороки, когда он упал на стол и сказал, широко раскрыв глаза и испугавшись: «Я потерял контроль. Я такой же, как он. Я потерял контроль. Я такой же, как он, Кацуки. Я такой же, как мой отец». — Кацуки, — говорит Айзава, прерывая бурлящие мысли подростка, — Мне нужно, чтобы ты успокоился. — Как мне успокоиться?! — резко кричит Кацуки в ответ, его глаза дикие. — Вы вообще слышали, что он только что сказал?! — Конечно, я его слышал, — говорит Айзава с измученным выражением лица. — Как я мог его не услышать? — Тогда почему вы не расстроены? — кричит Кацуки, драматично размахивая руками, раздражённый всей ситуацией. — Вы сказали, что заботитесь о нас! Вы сказал, что вам не всё равно! — Я забочусь о тебе, — быстро говорит Айзава, в его тоне просачивается отчаяние, — Я всегда буду заботиться о вас обоих, Кацуки. — Тогда сделайте что-нибудь! — кричит Кацуки, делая сердитый шаг к учителю. — Скажите ему, что он не прав. Скажите ему! Скажите ему, что он совсем не похож на этого куска дерьма! Скажите ему, что он мягкий, добрый и любящий! Пожалуйста, просто остановите всё это дерьмо! Руки Кацуки дрожат, он замечает это, как только его кожа начинает покалывать, и Айзава отходит от Тодороки, чтобы схватить его за запястье. Его прикосновение твёрдое, но поддающееся, так что, если бы он действительно захотел, Кацуки мог бы мгновенно отстраниться. Но он не может, потому что всё, что он чувствует в этот момент — это собственная трясущаяся рука и влажный пот, покрывающий его ладони, руки, всё его тело. — Кацуки, всё в порядке, — говорит тогда Айзава с такой нежностью, что Кацуки тоже начинает плакать. Слёзы, застилавшие его глаза, наконец нашли выход, скатившись по покрасневшим щекам блондина. — Тебе нужно дышать. — Я... я не могу, — говорит Кацуки, задыхаясь, как будто именно в этот момент он понимает, что его грудь вздымается, — Я н-не могу... — Нет, ты можешь. Ты можешь, — говорит Айзава, и он тоже начинает выглядеть немного паникующим, хотя он так старается держать себя в руках ради своих учеников. Ради детей. Но это тяжело. Тодороки всё ещё тихо рыдает в свои руки, в то время как Кацуки выглядит так, будто рискует спонтанно взорвать что-нибудь и, кто знает, может быть, даже себя. Потому что он не думает здраво. Он в панике. И Айзава не хочет использовать на нём свою причуду, не сейчас. Это может принести больше вреда, чем пользы. Он просто хочет, чтобы с ними обоими всё было в порядке. В последнее время Бакуго находился под таким большим давлением. Последние несколько недель он так старался помочь Тодороки, а теперь, похоже, всё пошло не так, и он разваливается на части. Но ему позволено развалиться. Айзава поймает его, он всегда будет рядом, чтобы поймать его, даже если не сможет. — Давай, — говорит Айзава, — Просто сделай глубокий вдох, ты же можешь это сделать? Попробуй. Вот и всё, не торопись. Вдох и выдох. Ты можешь сделать это, Кацуки. Я знаю, что ты можешь. Вот и всё. Спокойно и медленно. У тебя отлично получается. Продолжай. С тобой всё в порядке, я обещаю. Просто выпусти всё это наружу. Ты так много работал, Кацуки. Я так горжусь тобой. Я так горжусь вами обоими... Лицо Кацуки падает, его рука поднимается вверх, когда его дыхание выравнивается, и он может потереть кулаком влажные глаза. Айзава не отпускает другое запястье, сохраняет свободную хватку, не хочет внезапно отстраниться, на случай, если Кацуки почувствует, что его бросили. Он просто наблюдает и ждёт, пока Кацуки не взглянет на него: его глаза наполнены слезами, его губы тихо дрожат, когда он говорит, как будто это грязное признание: — Сенсей, мне страшно. — Тебе не нужно бояться, — быстро парирует Айзава, качая головой. Он чувствует себя больным. — Бояться нечего. Не здесь. Я обещаю тебе. Вы оба в безопасности. — Но Шото действительно думает... — начинает Кацуки с гримасой боли. — Я просто... я просто не хочу, чтобы он так думал о себе. Он не монстр. — Я знаю это. Я знаю это, Кацуки. Никто так о нём не думает, — мягко говорит Айзава, вместо этого его рука тянется к плечу Кацуки. — Он так думает о себе. Он так думает. И моё сердце... — пытается объяснить Кацуки, его рубашка дрожит, а сердце сильно бьётся под рёбрами. — Это больно. — Я знаю, — говорит Айзава, его рука поглаживает руку Кацуки. — Я знаю, что это больно. Но мы знаем, что это неправда. Мы оба это знаем, не так ли? Так почему бы тебе не прийти и не посидеть с нами? Почему бы нам не поговорить какое-то время? Я уверен, что Шото мог бы помочь тебе прямо сейчас. Я знаю, что твоя близость к нему очень помогает ему. И я знаю, что ты был для него очень хорошим другом. Я знаю это. Итак, пойдём и поговорим с ним немного. — Хорошо, — шепчет Кацуки, кивая головой. Следуя за Айзавой обратно через помещение к сгорбленному Тодороки. Его плечи всё ещё трясутся, хотя тряска и уменьшилась. Кацуки садится на стол рядом с ним, обнимает его за спину, крепко прижимая ладонь к подушечке плеча друга. Наклонившись к нему, он сказал тонким от эмоций голосом: — Эй, Половинчатый, это такой беспорядок, да? Шото ничего не говорит, не двигается. Кацуки ждёт, позволяя себе наблюдать, как Айзава сидит на столе перед ними, их ноги всего в нескольких дюймах друг от друга. Как в тот день, когда они пришли к нему за помощью. Затем он напевает про себя и говорит: — Когда я сказал, что ты не один, я имел в виду это, Шото. Ты помнишь? — Да, я помню, — тихо говорит Шото, его голос кажется усталым. Кацуки нежно сжимает его тело. Его глаза на мгновение закрылись. — Хорошо, — бормочет Кацуки, слегка покачиваясь в сторону друга. — Мне нужно, чтобы ты меня выслушал, ладно? Я знаю, что ты, должно быть, устал. Но всего секунду. Хорошо? — Хорошо, — говорят ему в ответ, поднимая голову, чтобы посмотреть на Кацуки, впервые с тех пор, как в столовой всё пошло к чёрту, — Хорошо, Кацуки. — Ты мне доверяешь? Я имею в виду, правда? То есть ты веришь, что я не стану тебе лгать? — спрашивает Кацуки, слегка улыбаясь, когда Шото кивает в ответ на его слова. — Тогда послушай меня, — говорит Кацуки, его глаза ищут в чужих более глубокого понимания. — Ты не такой, как он. Ты совсем не похож на него. — Но я... — грустно начинает Шото, его глаза снова наполняются слезами. — Я не знал, что делаю. У меня не было контроля. Я потерял контроль над собой. — Я знаю, — честно говорит Кацуки, слегка кивнув, — Я знаю, и я знаю, что это, должно быть, было ужасно, но именно поэтому я знаю, что ты совсем не похож на своего отца. Потому что он знал, Шото. Он знал, что делал, когда причинял тебе боль — ты не причиняешь людям столько вреда, как он причинял тебе боль снова и снова. Нет, если это был несчастный случай. Если с тобой произошёл несчастный случай, ты его исправишь, не так ли? Ты позаботишься о том, чтобы это никогда не повторилось, волнуешься и выводишь себя из ситуации, если это необходимо. Ты не делал это снова и снова. Ты не делал это намеренно. Он причинил тебе боль, потому что хотел этого. И ты бы никогда не сделал что-то подобное. Ты никогда не сможешь быть таким жестоким. — Прости, Кацуки, — наконец шепчет он, закрывая глаза, заставляя слёзы течь по его щекам и бежать по шее. — Я никогда не хотел тебя пугать. Я знаю, что со мной трудно быть рядом. Я знаю... я знаю, что этого слишком много. — Нет, это не так, — убеждает Кацуки, поднимая свободную руку вверх, чтобы вытереть слёзы из-под глаз друга. — Нетрудно находиться рядом с тобой, просто тяжело видеть, как тебе больно. И я не боюсь тебя, я только боюсь, что ты можешь поверить, что ты такой же, как он, когда ты такой добрый, любящий и нежный. — Я просто очень устал, Кацуки, — говорит Шото, открывая глаза, и Кацуки и Айзава знают, что он не говорит о том факте, что ему иногда трудно заснуть. Ему надоело всё, жить так, как он живёт, жить почти в постоянном страхе. Этого слишком много. — Я знаю, — говорит Кацуки, и по его щеке скатывается новая слеза. — Но уставать — это нормально, если ты не сдаёшься. Пожалуйста, не отказывайся от меня, Половинчатый. Не сейчас, когда мы зашли так далеко. Просто... ещё немного. — Я пытаюсь, — честно говорит Шото, и блондин рядом с ним кивает. — Я знаю. И это всё, что я хочу, — говорит Кацуки, кладя свою голову поверх головы Шото. — Это всё, что я могу у тебя попросить. — Шото, — говорит тогда Айзава, привлекая внимание усталых учеников, — Ты всё ещё разговариваешь со своим терапевтом? — Да, — говорит Тодороки, резко вытирая глаза. — Да, по средам и пятницам. Айзава задумчиво кивает, затем мычит, прежде чем сказать: — Как бы ты отнёсся к тому, чтобы поговорить с нашим специалистом по травмам героев? Когда ни один из его учеников ничего не говорит, он добавляет: — Только если хочешь, но они мне действительно очень помогли. После всего, что произошло. И со многими вещами в моём прошлом, которые были для меня трудными, особенно с моей семьёй. Я думаю, это действительно поможет тебе добиться большого прогресса. — Но я ещё даже не герой, — в замешательстве бормочет Тодороки, и Айзава улыбается ему. — Это просто формальность, — машет рукой их учитель, потому что в его глазах они уже герои, они были ими уже давно. — Я уверен, что они будут рады помочь вам обоим. Я действительно должен был предвидеть это; до этого никак не должно было дойти. Пожалуйста, позвольте мне помочь вам. Я мало что могу сделать, но всё же. — Я... — нерешительно говорит Шото, глядя на своего друга и нахмурив брови. — Кацуки? — Я думаю, мне бы хотелось? — предлагает тогда Кацуки, хотя и немного осторожно. — Я хотел бы помочь тебе поправиться. И я думаю... Я думаю, мне было бы полезно поговорить с кем-нибудь о том, что я чувствую по поводу некоторых вещей. — Хорошо, — говорит Тодороки, слегка всхлипывая, просто и ясно, — Хорошо, тогда нам следует это сделать. — Да? — спрашивает Кацуки, притягивая Тодороки немного ближе к себе. — Да, — говорит Тодороки. — Мы в этом вместе, не так ли? — Готов поспорить, — усмехается Кацуки. — И однажды мы вместе сразимся со всеми злодеями мира. Ты, я и все тупые зануды из нашего класса тоже. Верно, сенсей? — Я рассчитываю на это, — говорит Айзава с нежной улыбкой, его сердце наполняется гордостью, когда он наблюдает, как Тодороки без колебаний кладёт голову на грудь Бакуго. Он наблюдает, как блондин держится за своего друга, как будто от этого зависит их жизнь. И он знает, что с ними всё будет в порядке. Он знает. Потому что он видит в них многое от себя и Хизаши. В том, как они разговаривают, прикасаются и заботятся друг о друге. Они оба сильны, но вместе они ещё сильнее. Его дети всегда сильнее вместе. И он не может дождаться того дня, когда это перестанет причинять им боль. День, когда всё станет проще и они не будут бояться. Но до тех пор он будет тут, прямо рядом с ними. По правде, он всегда будет тут. Надеясь на все силы вселенной, что он сможет поймать их, когда они упадут. Этого будет достаточно.
