Mama's boy

Макс не знает, сколько он уже сидит вот так на пыльном полу, пачкая всё сильнее свои джинсы. Сейчас вообще не до мыслей о времени и чистоте одежды на самом деле. Голова занята совсем другим. А всё внимание приковано к мыслям, хоть и очень горьким. Телефон почему-то разрывается от невероятного количества уведомлений о сообщениях. Но их Макс сейчас предпочитает игнорировать. Не до этого, вот вообще. Ни читать, ни уж тем более отвечать нет ни сил, ни желания. Что бы там ни было, он знает, что нет ничего настолько важного, что требовало бы моментальной реакции и не терпело никаких отлагательств. Макс отключает эти самые уведомления, ставит телефон на беззвучный режим и отпихивает от себя подальше. Где-то на глубине души звучат отголоски совести, но их он тоже игнорирует. Пусть всё подождёт, пусть все немного потерпят, пока он приходит в себя. Ему это правда нужно. Он обнимает собственные колени, дрожа всем телом то ли от холода, то ли от общего паршивого состояния. В груди что-то болезненно сжимается, а по щекам ручьями бегут слёзы горькой обиды. Не сказать, что Макс бьётся в истерике или громко рыдает. Нет. Просто тихо роняет слёзы на свои же джинсы и громко шмыгает носом, не в силах что-либо сделать и как-то сдержать порывы эмоций. Ему слишком больно, и далеко не в физическом плане. «Маменькин сынок, посмотрите на него.» В голове снова проносятся те слова, которых Макс предпочёл бы никогда в своей жизни не слышать. Но они теперь застряли в голове, впились в мозг, как осколки стекла, застряли там намертво, а попытки извлечь их ощущаются до жути болезненно. Он будто снова и снова слышит одно и то же. Раз за разом. И с каждым разом становится всё больнее и больнее. Макс был готов терпеть любые оскорбления и подколы в свою сторону от кого угодно. Он всегда стойко переносил нападки, даже отвечал на них с тем же запалом порой, но чаще всё-таки игнорировал. И ни одно издевательство, ни одна насмешка такой боли не приносила, он не был к ним так чувствителен. И казалось, что он от любого колкого слова сможет самого себя защитить. Жаль, что лишь казалось. Брэдли со своей компанией частенько шептались у него за спиной, да и в лицо не боялись сказать пару ласковых. Но Макс искренне старался дать отпор. И у него это почти всегда получалось. Утереть нос Брэду было не так трудно, когда тот использовал свои привычные подколы. Однако то, что Макс услышал в этот раз, буквально выбило у него почву из-под ног. Он тяжело дышит, пытается успокоиться, ведь очень глупо реветь из-за того, чего уже не получится изменить, так ведь? Однако почему-то сердце ноет, а из глаз текут предательские слёзы, как тринадцать лет назад. Столько же прошло со дня смерти мамы? Наверное, да, но почему-то плохо так, словно она умерла вчера… Как же плохо. Руки Макса дрожат, он кусает их в слепой надежде успокоиться, но только громче всхлипывает, а звук из шмыганья стремительно перетекает в жалобный (нет, всё-таки жалкий) скулёж. Лишь бы его никто не слышал, только бы никто не обратил внимания… Иначе ведь… Макс, на самом деле, не может представить, что произойдёт, если некто застанет его зарёванным и беспомощным. Почему-то кажется, будто репутация не пострадает, будто насмешек не последует, будто инцидент предпочтут забыть. Наверное, так кажется из-за отношения, сложившегося в родном городке. Животные там знают друг друга, как родных, потому и не дёргают за болезненные ниточки, знают, на какие темы запрещено говорить. А здесь, в колледже, никто не в курсе о главной трагедии семьи Гуфи, о том, почему Макс не выносит любого упоминания рака и почему старший Гуфи так грустно смотрит на звёзды и томно вздыхает. В колледже всем плевать на эту большую трагедию маленьких личностей. «Чувак, у него мать от рака умерла. Даже для такого мудака, как ты, смеяться над этим мерзко, это не круто, чел». Эхом звучит в голове голос Пи-Джея. Он знает про трагедию семьи Гуфи, сочувствует ей, пусть этого не показывает, но срывается, когда кто-то смеет осквернять бесконечное горе, которое затянется на долгие годы. Макс благодарен ему за это на самом деле. Потому что в тот момент не мог сам за себя постоять, ну вот совсем. Он лишь замер, молча выслушивая все издёвки и жестокие подколы. В горле встал ком, перекрыв доступ к кислороду и обрезав возможность что-либо ответить. Из головы улетели все слова. Макс мог лишь беспомощно ловить губами воздух и дрожать. Но не смотря на то, что Пи-Джей пытался поставить богатого выскочку на место, Максу от этого явно ни капли не легче сейчас. В груди что-то больно скребёт, раздирая в кровь очень старые, давно затянувшиеся раны. Прошло так много времени, а Макс всё равно не может полноценно смириться с той потерей, которую пережил так рано. Мама была для маленького Макса всем. Он бы всё отдал, чтобы в таком раннем возрасте не познать этой огромной потери, не смотреть на то, как самый родной в мире человек увядает на глазах и медленно умирает от самой страшной болезни. Видеть страдания человека, подарившего ему жизнь, и не иметь возможности как-либо помочь. Это было самой мучительной пыткой. А Брэдли плевать, и Макс всей душой ненавидит в нём это. У Брэдли никто из родных не умирал, "высыхая" прямо на больничной койке. Он не знает, каково это. Он ровным счетом ничего не понимает. И все равно имеет наглость совать свой мелкий черный нос туда, куда не нужно. Макс уверен, что даже после того, как он расплакался у всех на глазах, не сумев сдержаться, у Брэда даже ничего внутри не ёкнуло. Он ведь наверняка именно этого и добивался. Довести до слёз, унизить, размазать и растереть в порошок. Исцарапать всю душу своими острыми, как нож, словами. Макс уверен, что этот пёс самодовольно улыбался, когда он просто убегал, пытаясь найти поскорее место, где можно спрятаться от лишних глаз. Таким местом и стала пыльная подсобка, в которой темно, мало места, одиноко и просто противно. Макс сидит, прижавшись спиной к стене, сжимается в маленький комок и вытирает руками слёзы. Но становится, кажется, только хуже с каждой секундой. В голову незаметно прокрадывается мысль об одиночестве. Макс сейчас действительно совсем один в попытках справиться с истерикой и взять себя в руки. Нет никого, кто мог бы прямо сейчас обнять и успокоить. Конечно, есть друзья, есть папа, им Макс может доверять. Однако, это не то, что сейчас нужно. Сейчас, как никогда, нужна именно мама. Макс уверен, что её поддержка и забота были бы особенными, не такими, как от остальных. От этого становится только больнее. Макс уже взрослый парень, но ему так нужно сейчас получить материнское тепло. Идти к папе нельзя, пусть он и находится совсем рядом. Не стоит его лишний раз трогать, напоминать ему о главной трагедии жизни, тем более что у Гуфи только-только начала налаживаться личная жизнь. У него появилась милая девушка, впервые после смерти матери… У Макса нет никакого права снова окунать отца в горе. Пусть он отдохнёт, приготовит подарок подруге и будет счастлив. За двоих страдать будет Макс. Он дрожит, скулит и не может взять себя в руки, чтобы выйти и хорошенько треснуть Брэдли по лицу, чтобы разбить ему нос, чтобы поставить на место, чтобы защитить себя и честь умершей мамы. Интересно, а было бы легче в колледже, будь она жива? Наверное, тогда бы семья была богаче, не жила бы в том маленьком городке и имела бы приличный уровень дохода. Мама имела высшее образование, занимала приличную должность в фирме и должна была переводиться в крупный филиал в большом городе, и Гуфи собирался последовать за ней. Всё было прекрасно. А потом рак забрал всё... Наверное, он украл кусок и от души Макса, плюнул в него и погрузил в болото нескончаемых несчастий. Макс обнимает себя за плечи и вспоминает, как однажды к нему в комнату зашёл дрожащий папа с застывшими слезами на глазах, сел рядом и обнял, прижав к себе так крепко, что у Макса заболели кости, а потом тихо сказал: «Макс, мама умерла». Три слова, которые перевернули жизнь с ног на голову. И дело даже не в упущенных возможностях, не в бедности и не в статусе, а в самом факте, что умер самый близкий зверь. Брэдли вряд ли способен так же плакать. Наверное, он бы остался высокомерным засранцем, что и всегда, даже при условии смерти кого-то из близких. Он бы просто погрустил для вида, а потом ушёл портить жизнь окружающим в своё удовольствие. Макс чувствует, что каждая мысль о Брэдли заставляет его кровь закипать от злости и отчаяния. Он ощущает абсолютное бессилие, когда думает обо всех колких словах, брошенных в его сторону. Потому что Брэдли нельзя никак исправить и сделать лучше, чем он есть. Он, кажется, навсегда останется нарциссом и эгоистом, который получает удовоетворение, когда причиняет кому-то боль. «Что молчишь? Сказать нечего? Не будешь вопить о том, что я неправ? Нет? Оу, это удивляет.» Брэдли тогда думал, что Макс молчит от того, что ему всё равно на чужие слова, потому давил на него лишь сильнее, пытаясь вывести на ожидаемые эмоции. Только потом он заметил эту потерянность и искренний ужас в глазах Макса. Однако, было уже поздно. Именно в тот момент из глаз брызнули слёзы и Макс сбежал, ни разу не обернувшись. Макс не видел, как Брэд сглотнул и побледнел. Макс не видел, как «Гаммы» с неприкрытым осуждением смотрели на своего лидера. Макс не хотел видеть уже ничего. Брэдли тогда стало действительно стыдно, но было правда слишком поздно. Ситуация уже дошла до своей точки невозврата, и теперь Макс уже ни за что не поверит в то, что у этого самодовольного болвана есть сердце. По крайней мере, пока слёзы ещё стекают по щекам. Сейчас слишком больно. Слишком много обиды на весь мир. Хочется закрыть глаза и не видеть никого и ничего. Сердце, кажется, разбилось на тысячу осколков, и его уже ничем не склеить. Максу давно уже не пять лет. Но он так и остался где-то в глубине души маленьким мальчиком с хрупким и шатким внутренним миром. Хотелось бы уже наконец вырасти и смириться с тем, что есть. Но всё никак не выходит. Макс шмыгает носом слишком громко, однако старается затихнуть в тот момент, когда слышит шаги за дверью. Только этого нехватало. Чтобы кто-то узнал, как он, будто побитый щенок, скулит тут и убивается. — Макс? Ты здесь? — слышится тихий, но встревоженный голос. Макс замирает и старается даже не дышать. Это голос Брэдли. И верить в это вообще не хочется. Он добить его пришёл или что? Нос предательски сопит, выдавая Макса. У него не получается собраться и полностью затаить дыхание. Хочется, чтобы Брэдли просто развернулся и ушёл, но этого не происходит, как на зло. Брэдли медленно заходит в подсобку, закрыв за собой дверь, видит Макса и кашляет в руку, чтобы привлечь внимание, чтобы на него посмотрели, чтобы можно было поговорить без всепоглощающего чувства стыда. Он разжигает в груди отвращение к ситуации и собственному скотскому поведению. В конце концов, каким бы надоедливым, приставучим и бесячим не был Макс, он не заслуживал этих шуток о главном горе своей жизни. — Макс… — Брэдли обращается к нему, но резко замолкает, сопит, поджимает губы, смотрит в потолок, но не на Макса, не знает, что говорить. — По-пошёл ты, — сплёвывает он, не поднимая головы. Заикается, но пытается изо всех сил показать свою злость. Голос звучит на самом деле очень жалобно и разбито, будто мама умерла не много лет назад, а вчера. Брэдли моментально делает вывод – Макс со своей мамой был чертовски близок, а отпустить её не смог. Осуждать за это глупо и низко, особенно, когда изначально надеялся унизить самолюбие, а не вскрыть детские раны. — Я никуда не пойду, пока ты в таком состоянии, — Брэдли не садится рядом, «ковыряет» ногой пол и нервничает. Кто-кто, а он – Брэдли – не привык перед кем-то извиняться, испытывать стыд за свои поступки и видеть, как другой зверь рыдает не из-за унижения и разбитой репутации, а из-за невыносимой боли, распластавшейся по всему телу. По ощущениям, Брэдли залез в чужой дом, разгромил его, осквернил, а потом столкнулся лицом к лицу с хозяином, вложившим душу в каждый миллиметр своего жилища. — Я при-придушу т-тебя, если-ли не отвалишь, — шипит Макс, по чьему телу табуном бегут мурашки. — Сейчас ты даже говорить нормально не можешь, какое придушу? – усмехается Брэдли и тут же прикусывает язык. Макс пытается свернуться клубком и закрыть себя всего руками, чтобы не было видно слёз, заплаканного лица, опухших глаз и всего прочего. Хочется встать и вышвырнуть отсюда Брэда, но сил на это действительно нет. От осознания этого факта становится только хуже. Макс чувствует себя так, будто тонет в чем-то склизком, гадком и мерзком, не имея возможности выбраться. Барахтается изо всех сил, но результатов это не даёт никаких. — Че-чего тебе от меня ещё нужно?! — рычит Макс куда-то в свой локоть. Ему и так плохо, хуже некуда, потому он не понимает, зачем Брэдли вообще сюда явился, — Оставь меня у-уже в покое нак-к-конец. Макс выглядит настолько разбитым и несчастным, что у Брэдли что-то ёкает внутри. Это он во всём виноват. Довёл его до такого состояния. Выбил почву из-под ног. Сломал и растоптал. Хотя совсем не этого хотел на самом деле. Чувство вины накрывает с головой. Что-то подсказывает, что прямо сейчас нужно броситься и начать успокаивать Макса, но в то же время внутренний голос заставляет сомневаться. А нужно ли это вообще Максу? Нужны ли ему извинения и слова утешения от того, кто ещё десять минут назад бросался в его сторону самыми мерзкими издёвками? Брэдли неловко мнёт в руках края своего свитера, пытаясь подобрать слова. Макс так и не предпринимает попыток встать и выгнать его отсюда или же, в крайнем случае, самому сбежать снова. Он будто смирился уже. — Макс, я... я правда не хотел, чтобы так вышло, — Брэдли впервые говорит подобное, потому ему тяжело даётся каждое слово. Приходится по крупицам собирать это низкосортное извинение, — Я не знал о том, что у тебя случилось. — Теперь знаешь! Мо-можешь издеваться дальше, — огрызается в ответ Макс, жмурясь, — Нов-вый повод д-для твоих язвит-тельных шуточек, — он заикается едва ли не через каждое слово, но все равно пытается сказать хоть что-то. Показательная злость смешивается с жалостливым голосом, потому выходит не особо убедительно. — Я не такой урод, который будет шутить о смерти кого-то близкого, — фыркает в ответ Брэд, но в его голосе проступают нотки грусти. Он всё-таки подходит поближе и осторожно садится на корточки рядом, однако боится, что его сейчас пнут из последних сил и оттолкнут куда подальше. Но этого не происходит. — Да что ты говоришь, — Макс трёт свой нос, хмуря брови. Ему совсем не хочется смотреть на Брэдли, но он всё же поднимает на него глаза, наполненные злобой и обидой, а ещё солёными слезами. — Ты сам понимаешь, насколько мне важен авторитет, он всем нужен… — Глупо пытается оправдаться Брэдли. — П-поэтому решил мне в душу на-нагадить? Это твой гени-ниальный способ показать, что ты луч-ч-чше, чем я?! Да что ты во-о-обще можешь знать о тех, кого с говном мешаешь?! Ничего! Потому что ты тупой самовлюблённый идиот, который ни черта, кроме себя, не видит! Ты ро-родился с золотой ложкой в жопе, а сам из себя… — Макс замолкает, шмыгает носом и закрывает лицо ладонью, испачканной в пыли. – Я-я не опущусь до твоего уровня… просто уйди, исчезни и дай мне успокоиться. — Да ты же не успокоишься сам, раскиснешь ещё больше, и тебя не найдёт никто из твоих дружков, — Брэдли предпочитает пропустить мимо ушей большую часть монолога Макса, поскольку знает — звери на эмоциях всегда говорят много глупостей, к которым не стоит лишний раз прислушиваться. — Поэтому ты снова решил поиздеваться? – Шикает Макс. — Нет, я пришёл лишь извиниться. Сказал же, что я не такая сволочь, как ты думаешь, просто не знал про твою мать, - терпеливо говорит Брэдли. — Ты не можешь извиняться, кто угодно, но только не ты, - снова громко хлюпает носом Макс, не поднимая глаз. — Макс, не будь идиотом и услышь, что я перед тобой извиняюсь, мне жаль, что… что всё так сложилось, — Брэдли придвигается поближе к Максу, поддавшись странному порыву, который глушил столько месяцев. Макс ничего не отвечает, обнимает себя за плечи и продолжает беззвучно реветь, будучи не в силах успокоиться. Сколько лет он бегал от воспоминаний о маме? Сколько лет не плакал? Сколько глушил эту боль? Долго. Теперь все чувства прорвались наружу и уходить не собираются, продолжая позорить перед «Гаммой». Брэдли сжимает зубы, пытаясь понять, что ему делать. Стоит ли продолжать оправдывать себя? Стоит ли вымаливать прощения? Стоит ли пытаться успокоить на словах? Если говорить откровенно, ему кажется, что вся эта болтовня бесполезна. Вместо того, чтобы продолжать молоть языком, Брэд придвигается как можно ближе и тянет к Максу руки. Уже не так уж и страшно, что тот может оттолкнуть и отвергнуть. По общему состоянию Макса очевидно, что он сейчас особо остро нуждается в объятиях. Никто из его друзей не пошёл за ним. Они переживали, да, звонили и писали, но телефон Макс отключил почти сразу. И только Брэдли, который изначально позиционировал себя в роли бесчувственного и бессердечного камня, пошёл его искать, а главное — нашёл. Не только ради усмирения собственного чувства вины, но и потому, что хотел убедиться, что Макс в порядке. Макс сначала искренне не понимает, что его пытаются крепко обнять, потому не дёргается и не пинается. А когда Брэдли уже сжимает его в своих руках, кажется бесполезным вырываться. Всё это слишком странно в понимании Макса. Он привык думать, что Брэдли моральный урод, не умеющий проявлять сочувствие, признавать свою вину, выслушивать, извиняться и поддерживать. И уж тем более не умеющий искренне и с теплом обнимать других. Но нет, вдруг оказывается, что на подобное тот даже более чем способен. И от этого крайне странные ощущения. Вот вроде Брэд калечит, а вроде и лечит. Пытается исправить то, что натворил. Стыдится своих слов. Просто поразительно. Макс всё-таки позволяет себе прижаться к тёплому телу, уткнуться в него и закрыть глаза, пока по щекам продолжают течь горючие слёзы. Тело укутывает чувство безопасности и бесконечного комфорта. Это странно и неправильно, учитывая, как постоянно вёл себя Брэдли, что обычно говорил и как отзывался об окружающих. Однако сейчас он обнимает, гладит по волосам, утешает и позволяет выплакаться в полной мере без капли осуждения. Возможно, Брэдли не так уж и плох.