лето близко

Смотреть на него было невыносимо всегда; раньше — когда у него на шее были следы поцелуев Янека, когда у него на шее висела принадлежность ему, заключённая в серебро с высеченным витиеватым написанием имени. Кличкой. И сейчас, когда он смотрит в ответ своими янтарными глазами, пока волосы светлой волной растекаются по подушке. А Ин не может привыкнуть даже спустя столько времени; впрочем, привыкать — затея не слишком хорошая. Ни для человека, ни для волка. По крайней мере так было раньше.

× × ×

У Янека Бахбарова не было друзей. Ему не было положено — ни по роду деятельности, ни из-за особенного места в обществе. И то, что он подпустил к себе — выпить в баре, раскинуть партию в карты, выкурить на крыльце несколько его дорогущих сигарет, а спустя неделю уже встретиться снова, — должно было насторожить А Ина ещё тогда. Работа под прикрытием лишь в исключительных случаях была не про длительность; впрочем, все те месяцы, что пришлось провести с Янеком бок о бок, можно было вполне назвать неплохим сроком. Этим никто в отделении полиции не мерялся. Завершёнными делами тоже; вернулся живым — и отлично, спасибо на этом. Не привёл за собой хвост и никого не подставил — превосходно, можешь надеяться на крохотную, но всё же премию. А Ину не слишком повезло. Жизни людей, правда, были куда дороже любых премий и выплат. — Ты ведь, — говорил Янек, небрежно стряхивая пепел, — мне друг. Там, где я родился, дружба была чем-то особенным. Друг — это считай что брат. Мы с тобой разной крови, но ты мне брат, так ведь? А Ин тянулся ближе, чтобы прикурить ещё одну. Спустя полгода у них была одна марка сигарет на двоих, один запах на двоих, одни и те же предпочтения в еде и досуге. А Ин подстраивался — это было работой, но делал он её совсем не ради денег. А потом появился Дизель — потрескавшиеся губы, следы оков на запястьях и лодыжках, проколы от иголок и едва слышное дыхание, — и всё пошло наперекосяк.

× × ×

— В следующий раз придётся придумать что-то более интересное, чем прошлое в качестве военного. Звонки были под запретом, а вот визиты в его магазин — так себе прикрытие, но которое почему-то работало на ура, — не запрещались, пусть и были крайне редки. Видеть коллег, якобы пришедших за рыбой, было странно: у одного имелась на неё аллергия, у другого была аллергия на огромные тесаки, которыми А Ин обычно отрубал головы сёмге. Впрочем, оба знали, что терпеть запахи и вид ножей куда проще, чем строить из себя друга (почти брата) для сыночка местного наркобарона. — Лучше бы надеялся, что следующего раза не будет, — фыркали ему в ответ. А Ин вскидывал бровь, не донося нож до рыбины, и поворачивал голову. — В смысле не… не потому что что-то случится. — Расслабься, — и сразу следом — хруст переламываемого позвоночника. — Мне тридцать пять, и я шатаюсь по группировкам больше четырёх лет. Иногда и мне начинает хотеться просто пару месяцев посидеть в отделении, протирая штаны и перекладывая бумажки с места на место. Вероятность, что такое случится — один к девяноста девяти. Не потому что не одобрит руководство — а потому что скука захлестнёт уже на второй день. — Передать что-нибудь начальнику? А Ин качал головой и протягивал увесистый пакет. — Ничего. Ваша рыба, господа, с вас сорок три восемьдесят. Оставалось только закрыть дверь — в этот раз на замок, чтобы точно никаких званых или не очень посетителей. И в очередной раз задуматься о правильности решения молчать, а ещё о том, что светлые волосы, слишком яркие для берлинской серости, мелькали на этой неделе за окном подозрительно часто.

× × ×

У Дизеля, он знает, не было секретов от Янека — кроме одного. Двух, если считать визит в магазин той ночью. И А Ин не знает, какой из них было бы нести в себе тяжелей, если бы тогда всё кончилось как-то иначе. Он не уверен, что у этой истории и вовсе мог быть другой конец. Не для человека, который с каждой поставкой наркотиков наглел всё сильней. И не для того, кого Янек держал рядом на невидимом поводке как свою личную игрушку, не давая выходить за границы дозволенного. А Ин помнит взгляд Дизеля, когда не сказал ему ничего против в ответ на укус. А Ин помнит тот удивлённый взгляд, когда ничего не последовало за полосы от ногтей на спине или за наливающиеся на шее метки. Он не уверен, что когда-либо вообще сможет забыть тот вечер: несдержанные стоны, эхом ударяющиеся в железные панели кухни, где слишком сильно пахнет рыбой, светлые волосы, липнущие к покрытой испариной коже, ладное тело, в его руках изгибающееся дугой, стоило огладить по бёдрам или пробраться пальцами между ягодиц. В тот день хотелось стереть все-все прикосновения Янека с его бледной кожи. В тот день хотелось втиснуть Дизеля в себя и стать с ним единым целым, показать ему, что за пределами того дома есть совершенно другой мир, где можно быть бо́льшим, чем чьей-то игрушкой — с биркой на шее и страхом отойти хоть на шаг. А Ин знал, что он сам не сильно-то лучше Янека. У них у обоих руки вымазаны в крови, вот только в борьбе за совсем разные идеалы. Тянуть Дизеля из одной темноты в другую было, наверное, не очень-то честно. Об этом не слишком сильно думалось тогда, в полумраке магазина, среди металла, прохлады морозильных камер и отблесков тесаков. Тогда были только они двое, разделённое на двоих же дыхание, теснота и жар тела, куда он вбивался снова и снова, ещё и ещё, пока не начинало сводить бёдра, пока не темнело перед глазами, и пока дрожь не обхватывала так плотно, как никогда раньше. Тогда даже не нужно было что-то говорить. Всё было понятно по прикосновениям губ и рук; Дизель лежал головой у него на коленях, пока не провалился в сон окончательно, и А Ину хотелось бы поклясться себе оберегать его спокойствие, но время клятв пришло чуточку позже. После того, как лезвие ножа вошло прямо ему под рёбра. После того, как пуля обожгла ничем не защищённое плечо. После того, как уже Янек истёк кровью, ничего не сказав напоследок. После того, как Дизель прошептал: — Не бросай меня. Ты единственный, кто у меня остался.

× × ×

Смотреть на него не стало проще. Только страх наконец заместился осторожным спокойствием. То же самое было и в янтарных глазах; А Ин, проведя кончиками пальцев по бледной щеке, наклоняется ближе и целует, вклиниваясь меж разведённых бёдер так просто и правильно, будто ничего проще и правильней во всём этом мире и нет. Дизель не перестал быть Дизелем в день, когда тело Янека наконец бросили в землю. Путь к настоящему и путь к доверию был долгим, но стоил каждого прошедшего дня. — Знаешь, — он улыбается, так открыто и легко, как делал раньше крайне редко, и обхватывает руками за шею, чтобы притянуть для ещё одного поцелуя. — Мы могли бы съездить в Ильсан. Как-нибудь. А Ин смеётся, утопает в поцелуе, проталкивает руку под поясницу, чтобы ощущать ладонью изгиб, который появляется всякий раз на особо глубоких толчках. И прикусывает Дизелю — Лето — нижнюю губу, зная, что он не будет сдерживаться в ответ. — И ты решил предложить это именно сейчас? — А Ин упирается лбом во взмокшее плечо, гладит по бёдрам и давит под коленями, чтобы прижать его ноги почти к вздымающейся тяжело груди. — Сожми меня крепче. От послушности, основанной на желании, а не на страхе, приятно мутнеет в голове и темнеет в глазах. — Кое-что вспомнил, — тихим шёпотом между поцелуями, после роняя глухой стон уже в подушку, отзываясь на мягкое «Перевернись» от А Ина. Они делят эти воспоминания на двоих: тот же конец мая, что и сейчас, совершенно безлюдный парк, куда оба решаются впервые выбраться едва ли не через полгода после приезда в Сеул, капающее на руки мороженое, которое успело подтаять, пока оба в осторожной тишине смотрели на кроны деревьев и на несмелые звезды над ними. А Ин помнит, что было не холодно даже ночью. А Ин помнит ладонь в своей и бесконечное тепло в груди, несмотря на то, что тогда — два года назад — они и близко не были к той безопасности, которую знают сейчас. — Скучаешь? — А Ин тянет Лето ближе к себе, прижимается губами к светлой макушке. Кожа всё ещё влажная, но вставать не хочется. Он ведёт ладонью по закинутой на него ноге и прикрывает глаза. — По ощущениям, — шёпот щекотно задевает плечо. — По мороженому и ледяной воде из круглосуточного магазина. По дурацкой лестнице на площадке для собак и по звёздам. Здесь они другие. Здесь всё другое. Кроме времени, проведённого неизменно вместе. Кроме утренних часов за пробежками с остальными и кроме вечерних — полных уюта и размеренности, надежда заполучить которую не угасала в них никогда. — А Ин? — М-м? — Он отзывается, тихо выдыхая и так и устраивая ладонь на вдоволь заласканном за сегодня бедре. — Лето уже близко. А Ин улыбается. Лето и правда близко.