Дикий мёд с привкусом горечи.

Видеть живое там,

где должно быть мёртвое,

— вот истинный кошмар.

𓇢𓆸

      Тьма. Она стелилась вязкой тканью, прятала очертания, стирала границы. Не боль — именно тьма. Путала в своих объятиях, вот только они не были пристанищем. Окутываемая тканью, я едва могла разделить тьму и свет. Белые вспышки стремительно ускользали, вынуждая основательно погружаться в объятия мрака. Того, отчего я так стремительно бежала.       «Бежала?» — вторил голос где-то глубоко внутри.       «Отчего?» — раздавалось эхом. Пульсировало.       «Тьма всегда тебя настигнет, Лилит» — чужое звучание. Неприятное, почти пропитанное ядом.

      «Ты свет» — мягкий голос. Мужской. Такой знакомый, будто забытая из детства мелодия.

      И вдруг нарастающий шепот в конечном итоге сменился на крик.

      «Пробудись. Пробудись! ПРОБУДИСЬ!»

      Шелест вороньего крыла.       Стоило мне попытаться вдохнуть глубже, и темнота оживала, пронизывала тело вспышками огня. Губы пекло, словно на них вылили расплавленное серебро. Раны саднили и пульсировали, заполняя болью всё тело от макушки до пят.       Я не понимала, где нахожусь. Камень под щекой — холодный, пах пылью и гарью. Пыталась пошевелиться, но мышцы не слушались, всё тело превратилось в беспомощную оболочку. Лишь пальцы едва подрагивали, как будто не принадлежали мне.       …звук. Отдалённый, резкий. Крик мальчишеского голоса. Я знала его. Я узнала бы его в любой тьме.       — СЕКТУМСЕМПРА!       Когда заклинание с резким хлёстким звуком вырвалось из палочки мир задрожал. В виски ударила боль, словно это заклятие летело не в Снейпа, а в меня. Хриплый смех, выкрики, чьи-то шаги по земле — всё сливалось в одну неразборчивую какофонию.       Тьма снова унесла меня с собой.       И вдруг — холодное прикосновение. Не пальцы. Не удары. Шёпот. Совсем рядом, будто в самое ухо:        — Фините Инконтатум.       Слова мягко коснулись израненного тела, словно заворачивали в мягкую вуаль, и на миг мне показалось, что я могу дышать. Боль отступала, как морская волна, оставляя после себя лишь тяжёлое, звенящее эхо. Руки больше не выгибались дугой, дыхание не рвалось на крик.       Я не открывала глаз, но чувствовала — кто-то рядом. Неловкая пауза. Вдох. Чужое присутствие, полное напряжения. И потом — шаг назад.       Темнота вернулась внезапно, накрыла, как удар. Я упала глубже, туда, где нет ни боли, ни света. Только пустота.       И всё же где-то на границе сна и небытия оставалось одно знание: «Я видела, слышала, узнала.»       Он пытался помочь.

𓇢𓆸

      Сознание возвращалось мучительно медленно, и каждая попытка вернуться была хуже небытия. Она сочилась болью, затуманенным сознанием, адом, в который не хотелось возвращаться. Камень под щекой был холодным и влажным, от него веяло чужими страданиями. Запахом металла, который наполнял лёгкие свинцовой тяжестью. Воздух в зале был затхлым, густым, с привкусом пепла и крови, конечно.       «Малфой-Менор.»       Я узнала его ещё до того, как открыла глаза. По описаниям Драко. По рассказам Громлайт. Здесь стены дышали ненавистью. Здесь не было места святости и чистоте. Когда зрение прояснилось, я увидела её. Возвышаясь надомной, Мракс держала в руке фамильный кинжал. Тот, которым высекла метку на моей руке. Тот, который пропитан кровью Морриган. Тот, который когда войдёт в её сердце.       Я знала наизусть каждую черту её лица… когда-то. Знала холод в её взгляде… Но теперь передо мной стояло существо, лишь отдалённо напоминавшее человека. Кожа была непривычно бледной, почти белой, словно вся кровь ушла внутрь. Лицо вытянулось и потеряло естественный румянец. На висках — тени чёрных прожилок, будто сеть тёмных вен тянулась прямо под кожей. Глаза — глубже, темнее, с красным отсветом в зрачках, который не должен был принадлежать никому живому.       Она изменилась. Слишком.       Это было следствием тёмной магии. Той, которую она слишком часто призывала, слишком жадно впитывала в себя, позволив ей искажать плоть. Искажать душу… «Душа. А была ли она у неё? Уверена, нет.»       — Жива, — её голос сорвался с губ ледяным шёпотом. Но в нём было не просто презрение. Было почти безумное торжество.       Моё сердце сжалось. Я видела — она стала похожа на Него. На того, чьё имя всё ещё боялись произносить. Волан-де-Морт. В её чертах проступало то же обезображивание, то же отречение от человеческого, то же самозабвенное подчинение Тьме.       — Значит, слухи были правдой, — сказала она, прищурив глаза. — Лилит Мракс жива. Сколько же усилий ушло, чтобы спрятать тебя от нас… и всё зря.       В её голосе — ликование. В глазах — восторг.       Я попыталась подняться, но тело не слушалось. Попытка вывести руки из-за спины тоже не увенчалась успехом, а когда кандалы неприятно звякнули металлическим звуком, я осознала: выхода нет.       — Даже пытаться не смей, — холод ударил в меня, как заклятье.       Её ненависть была старой, привычной, но теперь она разрослась. Я знала причину.              Книга. Та, что я украла.       Я видела это в её глазах: моя кража стала личным оскорблением, раной, которую она не смогла залечить. Она жаждала расплаты.       — Ты украла у меня то, чего не имела права касаться! — её голос дрогнул на миг, но не от боли — от безумного восторга. Её рука тут же отвесила мне затрещину. Сильнее, чем когда-либо. — И теперь ты узнаешь цену.       Я нахмурилась от боли, не позволяя себе сморщиться. На недавно затянувшемся ожоге проступила сукровица, на губах — кровь. Мракс наклонилась ближе, в отблеске тусклого света одинокого факела её черты ещё сильнее исказились. В этот миг она уже почти не выглядела человеком. И я вдруг поняла: смерть была бы милосердием. Но она не из тех, кто дарит. Она из тех, кто отнимает. И я знала это как никто другой.       Громлайт выпрямилась, и в её глазах мелькнул хищный блеск.       — Посмотрим, сколько тайн ты принесла с собой, — прошипела она, поднимая ладонь.       Ощущая, как одежда прилипала к телу от внезапно поступившего ледяного пота, я зажмурилась. Тело пронзила дрожь. Мир будто сдвинулся в сторону — она тянется к моему разуму. Легилименция.       Глаза её вспыхнули тёмным светом.       Удар, вынудивший открыть глаза.       Я едва не вскрикнула: внутри головы вспыхнула боль, как если бы нож раскрыл старую рану. Перед глазами пронеслись образы — лестница в особняке Блэков, глаза Блейза, тёмные коридоры Хогвартса, Римус, целующий меня на астрономической башне.       Но когда поток воспоминаний готов был вырваться наружу, что-то внутри меня сомкнулось. Не стена — скорее, туманная, но прочная завеса. Я ухватилась за неё всей волей, всеми остатками сил. Браслет на запястье будто отозвался жаром, разливаясь защитой.       В груди зазвенели слова Римуса: «Помни: твой разум — твоя крепость. Он поможет, если ты сама не позволишь им сломить тебя». И я не позволила.       Громлайт резко отшатнулась, а глаза сверкнули яростью.        — Что это?! — её голос был сдавленным, хриплым, будто ударившимся о камень.       Я тяжело дышала, но смотрела прямо на неё.       — Ты никогда не узнаешь истины, — произнесла я едва слышно, и в голосе моём дрожала не только слабость, но и вызов.       На мгновение её лицо исказилось — не только злобой, но и… удивлением. Она привыкла ломать, привыкла вырывать чужие тайны силой, привыкла к тому, что никто не сопротивляется. А я сопротивлялась. Громлайт снова шагнула ближе. В её глазах плескалась не просто ярость — одержимость.       — Ты думаешь, сможешь прятать свои тайны вечно? — прошипела она, вскидывая палочку. — Легилименс!       Внутри черепа ударило снова. Острая боль, будто раскалённые когти царапали по извилинам мозга. Картинки рвались наружу: книги, закрытые замки, лица друзей, смех Фреда… Я закричала, но удержала внутреннюю завесу. Браслет на запястье раскалился, как кусок солнца, обжигая кожу.       Мракс резко отступила и ударила меня ладонью. Голова мотнулась, во рту появился привкус крови. Я задрожала, но не сдалась.       — Упрямая тварь…       Снова.       — Легилименс!       Боль. Снова чужие когти, чужой голос, чужой смрадный смех, рвущий мои воспоминания. Я прикусила губу до крови, лишь бы не дать ей крика.       — Откройся! — её голос сорвался на хрип. — Ты не сможешь противостоять мне!       Я не отвечала. Только держала перед внутренним взором ту единственную мысль, что помогала выжить: мой разум — моя крепость.       Громлайт снова отступила. В её глазах уже не было холодного презрения. Теперь там был огонь фанатичного безумия. Она взмахнула палочкой. Тело моё выгнулось в воздухе, и я рухнула обратно на камень. Лёд боли прокатился по позвоночнику, я вскрикнула. Она снова наклонилась.       — Будешь молчать, ничтожная девка?!       Снова.       — Легилименс!       Раз. Ещё. Снова. Я считала, пока не поняла как это было бессмысленно. Сбившись со счёта, я приняла свою участь. Каждый удар её магии был как нож, входящий в рану. Каждый миг — новый поток боли. Между попытками вторгнуться в сознание она ломала тело, заставляла содрогаться от ударов и заклятий. А затем снова возвращалась к сознанию, снова пыталась прорваться внутрь.       Я не знала, сколько это длилось. Часы? Дни? Вечность?       Где-то между вспышками боли и темноты я уже не различала, где реальность, а где её вторжения. Но я знала одно. Она не пройдёт. Я была готова сломаться, сойти с ума, но не выдать планы ордена. Не раскрывать тех, кто дал мне приют, кто встал на мою сторону.       Каждый раз, когда её тьма обрушивалась на меня, я цеплялась за образы, что остались моими: глаза Гарри. Улыбка Тео. Тихий голос Римуса. Смех Пэнси. Кудряшки Гермионы. И браслет, который пульсировал, будто второе сердце.              Громлайт металась, как зверь в клетке. В её лице проступало то, что уже превращало её в подобие Волан-де-Морта: искажённые черты, безумные глаза, губы, тронутые судорогой ненависти.       — Ты сломишься, — прорычала она, вновь поднимая палочку. — Иначе я превращу тебя в обезумевший кусок оболочки! От Лили Сейр останется лишь пустая, никчёмная пустота!       И снова тьма накрыла меня.       Сколько раз это повторялось, я уже не знала.       Боль, заклинание, обрушение чужой воли, а затем — темнота. Снова и снова, пока мои собственные мысли не начали растворяться в этом кошмаре. Я пыталась держаться. Цеплялась за голоса, за лица, за память. Но постепенно всё начало меняться.              Сначала — шёпот. Где-то рядом, в темноте. Мамино пение, знакомое и тёплое, но оно обрывалось истерическим смехом Беллатрисы.       Затем — лица. Гарри, зовущий меня, но когда я тянула к нему руки, он оборачивался Руквудом. Я закрывала глаза — и снова видела коридоры Хогвартса, но они были пусты, залиты кровью и тьмой.       Я не понимала, что реально, а что нет.       — Сломайся, Лили, — слышала я голос тёти. — Я вскрою все твои тайны.       Легилименс.       Мой разум снова разорвали. Но теперь я уже не знала, где мой собственный голос, а где её. Воспоминания мешались, чужие лица прорывались в мои сны. Даже боль стала иллюзией — я не могла отличить магический удар от того, что сама придумала.       И всё же… оставалась одна точка.       Я ухватилась за неё в последний миг, когда силы почти иссякли. Тёплый свет. Серебристый отблеск луны. Римус. Его голос. Спокойный, тихий, будто сквозь тьму.              «Помни: твой разум — твоя крепость».       Я держалась за это из последних сил. Громлайт снова вошла. Я чувствовала, как её воля пробивает оборону, как стальной клин. Она рвала меня изнутри, обрушивалась всеми ударами тьмы. Я уже не могла сдержаться, завеса рухнула.       И тогда она увидела.              Не тайные знания.       Не заговоры.       Не орден.              Только одно.       Римус.       Его глаза — ясные, голубые. Его руки, осторожно обнимающие. Его тихая, едва заметная улыбка, полная усталости и тепла. Всё, что оставалось внутри меня ещё живым. Я услышала, как Мракс резко выдохнула, словно сама ударилась о стену. На её лице промелькнуло искажённое, яростное выражение — не победы, а унижения.       — Вот значит что держит тебя… — её голос сорвался, стал рваным, пропитанным злостью. — Он!       Она отступила, но в её глазах было уже не просто презрение. Была ненависть, личная и глубокая.       — Ты заплатишь за это, Лили. И он тоже.       И вновь тьма сомкнулась надо мной, окончательная и беспощадная.       Я очнулась от боли. Не от слабого жжения, не от привычной ломоты в теле — от огня, который прожигал кожу, мышцы, кости. Я закричала. Кричала пока голос не сорвался, превратился в сиплый стон. Запах палёной плоти ударил в нос. Руки. Мои руки. Громлайт держала палочку так близко, что от кончика вытекал язык огня, вгрызавшийся в кожу.       — Значит вот оно что… — её голос был низким, хриплым, искажённым почти животным торжеством. — Не орден, не клятвы, не сила воли… Любовь.       Она произнесла последнее слово так, будто это было грязное клеймо.       Я пыталась отдёрнуть ладони, но заклятия держали меня, прижимая к каменному полу. Огненный след уже тянулся от запястья вверх, кожа пузырилась, и от боли в глазах всё плыло. Она нарочно удерживала меня в сознании.              — Скажи мне, — её лицо склонилось ближе, искажённое, бледное. — Ради него ты держишься? Ради того, кого сам Лорд назвал слабым щенком?       Я задыхалась, глотая крики. Слёзы текли сами по себе, но я не произнесла ни слова. Громлайт сильнее вдавила заклятие в руку, и я почувствовала, как огонь разрастается под кожей.       — Любовь, — прошипела она, — это не защита. Это слабость. Это то, чем я буду ломать тебя снова и снова, пока ты не захлебнёшься в собственных чувствах.       Боль перекатывалась волнами, я теряла дыхание. Но внутри всё равно что-то оставалось неподвижным, упрямым. Я прошептала — сама не веря, что голос вообще прорвался:       — Любовь сильнее тебя.       Её глаза вспыхнули. Она взмахнула палочкой, и новый огонь обрушился мне на плечо. Я закричала — впервые по-настоящему. Крик сорвал горло, в нём был ужас, и боль, и отчаяние. Но даже сквозь него я всё ещё держала внутри один-единственный образ.       «Римус.»       И это сводило её с ума больше, чем мои крики.       Сознание уходило, тело казалось выжженным дотла. Каждое движение отзывалось адским огнём, дыхание рвалось сквозь кровь и хрип. Громлайт удовлетворённо выпрямилась, её палочка погасла, и на миг тишина повисла, как саван.       — Оставьте её, — приказала она, не глядя. — Лорд найдёт для неё применение.       Она развернулась, её шаги гулко отдалялись по каменной темнице. Я не должна была говорить. Я едва могла дышать. Но слова сами вырвались из меня, хриплые, сорванные, едва походившие на человеческие.       — У меня… есть друзья.       Шаги Громлайт замедлились.       — У меня есть… любовь, — голос дрожал.       И я выдохнула последнее, уже почти срываясь на шёпот, но каждое слово было острее ножа:       — А Морриган… снова человек. И она придёт за тобой.       Тьма перед глазами дрогнула. Я не видела её лица, но услышала тишину — густую, вязкую, напряжённую. Мракс остановилась. На миг воздух в зале стал ещё тяжелее, будто поместье затаило дыхание вместе со мной. Я лгала, нарочно. Но знала, что это сразит её.       Потом — короткий смешок. Глухой, почти звериный.       — Пусть попробует, — произнесла Громлайт, и в её голосе уже не было привычного превосходства. В нём была едва ощутимая трещина.       Она ушла. Дверь закрылась, оставив меня на холодном камне, опалённую, разбитую… но не сломленную. Почти.       

𓇢𓆸

      Когда я очнулась, не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Дни? Всё перепуталось. Я думала, что если долго всматриваться в темноту, глаза привыкнут. Что стены обретут очертания, что появится хоть слабый свет. Но тьма оставалась сплошной, глухой, такой плотной, что я начала бояться: «А вдруг я ослепла?»       Я водила пальцами по камням, ощупывала каждый шов, каждую неровность, в надежде найти хоть намёк на выход или трещину. Но здесь не было ни единой зацепки. Ни царапины, ни выбитого камня. Камера была создана, чтобы ломать, а не удерживать.       Воздух был тяжёлым, затхлым, пропитан чужими моими криками. Я пыталась уловить запахи: трав, пищи, хоть чего-то, что выдало бы время суток или жизнь за стеной. Но воздух был мёртвым.       Я стала считать удары сердца, потом дыхание. Теряла счёт. Заново начинала. Снова сбивалась. Время утекало, как вода сквозь пальцы. Я вспоминала заклинания. Перечисляла их вслух. Читала стихи. Делала всё, чтобы не сойти с ума.       Время от времени появлялась еда и вода. В рваных, скудных количествах, просто чтобы я не сгинула прямо здесь. Первые порции, если их можно было назвать таковыми, я не ела из принципа. В третий раз решилась выпить воды. Затем, когда желудок, казалось, прилип к позвоночнику я стала есть.       А потом пришли звуки.       Сначала лёгкий шорох, будто мышь пробежала по полу. Я вздрогнула, замерла. Тишина. Потом — шёпот. Едва уловимый, словно кто-то произнёс моё имя за стеной.       — …Лили…       Я бросилась к стене, прижимая ладони к холодному камню, но там не было никого.       Следом — шаги. Чёткие, размеренные, слишком настоящие. Я затаила дыхание, вслушиваясь. Шаги приближались. Я ждала, что проход откроется распахнётся, что меня снова вытащат, снова попытаются сломать. Но шаги стихли. Растворились.       Я прижала ладони к вискам, вдавливая ногти в кожу.       «Это не реально. Этого нет.»       И всё же, когда тишина вернулась, я услышала ещё один звук. Смех. Громкий, пронзительный, до боли знакомый.       Смех Беллатрисы.       Я зажала уши, но он звучал внутри меня. С губ сорвался вопль.       Тьма больше не молчала. Она нашёптывала, дразнила, смеялась. Она напоминала, что я здесь не пленница — я здесь её добыча. И я начала бояться не только Мракс. Я начала бояться, что рано или поздно перестану различать — где они, а где я.       Если я вела верный счёт, то моё заточение длилось вот уже несколько недель. Когда, через несколько дней, я вновь услышала голос, подумала, что это очередная игра сознания.              «Голос. Мужской. Молодой.»       Негромкий, будто донесённый сквозь толщу камня.       — …Поторопись… пока он занят…       Я замерла. Сердце болезненно ударило в груди. Прикрыв глаза, я затаила дыхание. «Мне уже мерещились шаги, смех, крики. Что ещё один голос изменит?» Но этот был другой. Чёткий, слишком похожий на настоящий.       Я прижалась к стене, вслушиваясь.       — Драко, ты же понимаешь, если нас поймают…       Имя пронзило меня, как удар. Драко.       Нет. Этого не может быть. Они — галлюцинация. Ещё одна издевка. Моё подсознание могло соткать даже из надежды обманку, чтобы потом сбросить меня обратно в бездну. Я зажала уши, но голос не исчез. Он становился ближе. Слишком реальным.       Проход открылся внезапно. Прежде внутри что-то щёлкнуло, почти треснуло. Темница на миг озарилась слабой красной вспышкой, а затем появилась лестница.       Ноги дрожали, когда я поднялась. Каждое движение отдавалось болью — ожоги, синяки, сломленные мышцы. Но я всё равно пошла. Вслепую, ощупью, пока под пальцами не нащупала прохладный металл прутьев.       Я подняла взгляд. И тьма дрогнула. За решёткой — тусклый свет. Лестница, уходящая вверх и две фигуры. Одна — хрупкая, бледная, с опущенной головой: Драко. Другая — тёмная, высокая, с решительным профилем: Блейз.       Я не верила глазам. Не верила сердцу, что заколотилось так, будто готово вырваться.       — Блейз… — одними губами прошептала я.       И в тот момент он обернулся. Его взгляд заскользил по стенам… и замер на мне. На миг мы оба застыли, будто между нами раскрылась пропасть.              Но в его глазах не было иллюзии.       Не было тьмы.       Только шок и узнавание.       И тогда я поняла — это реально. Блейз Забини.       Я шёл за Драко, слушая его приглушённые, обрывочные фразы. Мне не хотелось здесь находиться, не хотелось видеть его, но выбора не было. Этот дом давил, и я всегда чувствовал — стены дышат тьмой.       Мать отправила меня чтобы забрать что-то необходимое, я даже не понимал что, да и интересовало меня это мало, по-правде говоря. Когда мы подошли к лестнице, я уже поднял ногу чтобы встать на первую ступеньку…       …и вдруг… голос. Тихий, хриплый, будто надорванный. Произнесённый из последних сил.       — Блейз…       Я замер.       Сначала подумал, что мне почудилось. Что это лишь отражение моих собственных мыслей — я слишком часто слышал её голос внутри себя. Слишком часто прокручивал те минуты, когда стоял у могилы, когда клялся, что никогда не забуду.       Но потом… я увидел.       У прутьев, в глубине камеры — силуэт. Бледный, едва различимый, истончённый. Я вглядывался, пока сердце не ударило так, что воздух вышибло из груди.       «Нет. Это невозможно. Она мертва! Я видел её. Я стоял над её могилой. Каждый день!»       Но вот — лицо, изрезанное шрамом через губу. Волосы — тусклые, спутанные, лишённые света. Тело — исхудавшее настолько, что можно было сосчитать кости. Она едва ли походила на ту Лили, которую я помнил.       И всё же… это была она. Я рванулся к прутьям, пальцы с силой сжали холодный металл.       — Лили…       Драко дёрнул меня за плечо.       — Не смей! Ты не понимаешь, что делаешь!       Я не слушал. В груди клокотало нечто большее, чем ярость. Вина, боль, отчаяние — всё сплелось в одно. Я поднял палочку, и в голове билось лишь одно заклятие, тяжёлое, непростительное, готовое сорваться с губ.       — Убери руку, Малфой, — процедил я, оборачиваясь к нему. Голос сорвался, стал чужим, хриплым. — Ещё миг — и я убью тебя! — в моих глазах мелькнуло животное чувство защиты.       Он отступил, в его глазах мелькнул ужас, но я не видел в нём мальчишку, которого знал. Я видел лишь преграду между мной и ней. А за прутьями, в темноте, Лили всё ещё стояла. С дрожащими коленями, взглядом, за который я был готов уничтожить любого кто был причастен к тому, кем сейчас являлась Шеферд.       — Живая.       — Проклятье, Забини! Почему так долго? — Нотт недовольно оттягивал надоедливый галстук, когда поднял взгляд и замер. Лили Сейр.       «Живая.»       Слово ударило в сердце, как заклинание, вырывая меня из вязкой тьмы. Я не сразу поняла, что оно было не моим — оно сорвалось с губ Блейза, и я почувствовала, как колени подгибаются от той веры, которая прозвучала в его голосе.       Я смотрела на него сквозь прутья, и не могла дышать.              Он видел меня. Не иллюзию. Не фантом. Меня.       Подняв руку, обожжённую, дрожащую, я едва коснулась холодного металла между нами. Хотелось сказать что-то — его имя, крик, что я жива, что всё это не сон, что мне до ужаса стыдно за ложь, — но голос застрял в горле. Будто шею стянула металлическая колючая проволока.       И вдруг голос Малфоя, резкий, сдавленный, но полный такой паники, что кровь стыла в жилах:       — Убирайтесь отсюда. Быстро! Она будет здесь с минуты на минуту.       Блейз резко обернулся к нему, сжимая палочку. Приставляя её к горлу Малфоя с нарочитой силой.       — О ком ты говоришь?       Драко метнул на меня короткий взгляд. В нём было что-то между виной и отчаянием. Его губы побелели.              — Громлайт.       Имя обрушилось на меня каменной плитой. Горло сжало сильнее, я почувствовала, как пальцы соскальзывают с прутьев. Но Забини и Нотт переглянулись лишь недоумённо. Они не знали. Они понятия не имели, кто она.       — Уходите, — повторил Драко, почти шипя, срываясь на злой шёпот. — Пока не поздно. Если она застанет вас здесь, не останется ничего. Ни от вас. Ни от неё.       Я закрыла глаза, чувствуя, как под грудью поднимается волна паники.       «Неужели я нашла их — только для того, чтобы потерять всё снова?»