Какая-то жалость

1. — Аркаш, помоги маме, пожалуйста. — Кислицына пыталась открыть какую-то банку своих же солений на кухне. Сын сидел за столом с учебником в руках. Мать сидела на корточках с большой стеклянной банкой огурцов, завернутой снизу в тонкую белую тряпочку с красными и желтыми точками. Рядом еще несколько таких склянок — с перчиком, помидорками. Из того, что без соли — суп, но его открыть проще всего. — Ленивый мешок, подойди ближе. — нахмурилась женщина с черными длинными волосами и худым лицом с ярко-выраженными скулами, как у сына — Держи вот тут ручками, а я открою. Ее серые глаза сверлили банку, словно и правда хотели сделать дыру. Она не так часто просила Аркашу о помощи, но если просила, то лучше не выделываться и помогать — помогал. Склонился над банкой и схватил ее. Кислицина потянула желтую металлическую крышку. Потянула два. Три. Та не поддавалась. — Не умеешь ты ничего. Дай сама. — пальцы щипнули запястье сына, придвинув банку поближе. Аркаша отшатнулся и продолжил наблюдать за раздраженной мамой. Делать литературу доставляет меньше адреналина, чем его помощь. Ну, попытки в помощь, потому что Кислицына могла позвать, а потом пихнуть. Как сейчас. Он присел обратно за стол, на котором обнаружил пакетик с печеньем, разорвал его — румяные печеньки на фоне голубого неба и красной ленточки в бордовый ромбик. Кислицына борется с банкой огурцов. Начинает терроризировать банку с супом. Та, скрипнув, поддается и отходит от банки, выскальзывая из рук. Женщина оборачивается на катящуюся банку, поднимает взгляд на сына — тот принимается играть вид бурной деятельности, обводя цифры в номере, который решил уже как минут десять. Аркаша еще какое-то время понаблюдает за этим и пойдет к себе в комнату. Там, он начнет собирать сумку, чтобы порисовать на улице и пополнить запасы материалов. В музыкалку он по воскресеньям, ясное дело, не ходил, потому в сумке оказалась зеленая тетрадь в клеточку — с вложенными листиками в линию. Ручка и наточенный карандаш, тетрадка с нотами. (на всякий случай) Кислицына что-то крикнула вслед, но зря. Сын открыл дверь, покрутил щеколду, переступил через порожек, придержал, чтобы вторая дверь не ударилась о стену, окрашенную в голубой до счетчика, то есть до половины и дальше в белый. Он раньше мог провести по шершавой поверхности по пути вниз. Под его тонкими ногтевыми пластинами скапливалась грязь. Когда такое происходило раньше, мама брала маленькие ножнички и вычищала. После этого возвращалась к своим делам, как ни в чем не бывало. Мальчика это раздражало — было неприятно из-за резкости движений. Да и не маленький он. Потому с девяти его руки не касались стен, песка в песочнице и прочего. Солнце пробивалось сквозь грязные стекла пролетов. Он нажал костяшкой среднего на кнопку. Дверь открылась. Дело за малым — дойти. Летом, так-то грустить нельзя. Ну вот это вот…приподнятое настроение якобы должно играть во всех. Видимо Аркаша к ним не относился. Выборгское лето прохладное, оттого местами серое и приподняться никогда не выходило. Если солнце-таки оказывало честь, то мозг плавился. А разлагаться в своей комнате лучше, чем на улице.