Какая-то жалость

2. В июне, ещё не все разъехались по морям или бабушкам. Они гуляли маленькими группками, держась рядом. Потому что ходить в их районе одному — либо ты изгой, либо настолько опасный, что все шарахаются. Группки побольше начинали цепляться к первым, ко вторым не совались. Мальчика записали к в первых. Аркаша стоял перед кассой в художественном магазинчике. Сумка-почтальонка через плечо — тетрадь, ручка, листики и ноты. — У вас есть черная тушь? — восьмиклассник редко покупал скетчбуки, рисовал в отдельных тетрадях. Про анатомию не слышал. — Конечно, какая именно тебе нужна? — тучная тетка смотрела из-за плеча. Кислицын отвлек ее от игры в змейку. — Знаете, так, чтобы чернее, чем ночью. Как дно впадины или на край черной дыры сесть и умножить на несколько процентов. Тетка обернулась, посмотрела из-под своих огромных очков. Толстые пальцы засунули телефон в карман. — Молодой человек, какая фирма туши нужна? Аркаша уставился в ноги. Обычно, он брал случайную, но в начале месяца все переставили. Женщина измученно вздохнула, уже собралась его отчитывать. Но потом вздохнула ещё глубже, отвернулась от греха подальше — на плечо Кислица опустилась рука с черными ногтями. За такие, обычно, били за гаражами, но если рука сейчас у него на плече, то все, видимо, под контролем. Иван казался настолько несгибаемым и странным, что его автоматически определили в группу задир. — Так чё говоришь, дно океана и тьма дыры? — парень с немного казахскими чертами лица, но с каким-то немецким носом, сверлил его карими глазами — Чернее моих ноготочков, такая нужна? Он надавил Аркаше на плечо. Прошли одну стойку, второй ряд, третий, завернули направо — тушь стояла на верхней полочке, закрытая большим холстом в липкой пленке. Табуреточка рядом усыпана мелкими угольными пятнами. — Да… Вообще, я просто забыл название, начал фигню нести. — стал оправдываться Кислицын. — Я так и понял. Они учились в одном классе, но так никогда не разговаривали. Ваня придвинул стульчик, аккуратно встал на него и посоветовал собеседнику держать холст, который рисковал упасть. Сам Аркаша поежился, когда они зашли в это узкое пространство, странно. — Если бы я так быстро всякие сравнения строил, как ты выдал очкарке, то я б в сценарное дело пошел, — он на секунду замолчал, потом его грязные адидасы оказались на полу, в руках две баночки с тушью — Могу только каверкать слова, как твои. Он убрал волосы с лица. Никогда не получалось понять, зачем Ваня стригся под айдолов, оставлял челку — потом все равно жаловался, что патлы на глазах. Закрывали длинные ресницы и маленькое родимое пятнышко на правом виске. Дианисов шутил, что там был чип, но он вырвал его, когда стал девиантом, много синей крови пролито. Еще, потихоньку учился играть на бас гитаре — выпросил у отца на день рождения. Кислицын не хотел, чтобы на него вешали какие-то ярлыки из профессий. Не если носишь узкие джинсы и широкие футболки, кроссовки с рынка — красные с белыми шнурками — обречён. Так и стали гулять почти каждый день, делясь увлечениями и музыкой. Как и всегда, музыкалка убивает музыкантов — как Аркаше казалось. А школа убивает художников — как ему сообщила одноклассница в конце мая, готовясь к каким-то просмотрам. В любом случае, он не собирался бросать фортепиано, потому что ему, во-первых — не разрешат, во-вторых — ему хотелось купить себе клавитару и играть не только по праздникам. Играть чаще. Иван наклонялся, заглядывал в его тетрадь. Разок, Аркаша не успел перевернуть страничку, и веселый друг ткнул в целующихся персонажей пальцем и странно хихикнул. Они вышли настолько криво? Одноклассница говорила, что у него нормально получается, если бы ему было нужно, то он мог бы пойти в художку и стать художником — не сразу, когда-нибудь. Но Аркаша не считал себя таким — не родился он с карандашом в руке. Только длинные пальцы для клавиш и временами повторяющийся кошмар — он в позе какого-то эмбриона, в бордовой липкой массе, которая сжимает его со всех сторон. Такой сон, обычно, заканчивался не стояком, а по́том и мокрыми от слез глазами. В детстве он как-то рассказал Кислицыной об этом, но та пожала плечами. Сказала, что таких снов полно. Вырастешь и поймешь, радуйся, что только сны, Аркашенька. А Аркашеньке было страшно, и он боялся спать до двенадцати лет, кутаясь в одеяло, дрожа и жадно хватая ртом воздух.