Какая-то жалость

Иногда Кислицыну было жутко смотреть на Ваню — после открытия коробочки с сигарами. Становилось ясно, что Дионисов уже где-то в себе, но с открытой в мир форточкой. Когда они гуляли с его компанией, форточка немного прикрывалась, потому что Аркаша чувствовал себя лишним — слишком адекватным для них. Только Блондинка мог ввести его в курс дела, поясняя, сколько Ваня будет в прострации. За что Кислицын благодарен. Если Дионисов затягивался сильнее, то чутка закашливался и опирался о какую-нибудь подвернувшуюся стену. Широкая улыбка казалась не естественной. Не той, которая нравилась Аркаше — лживой. Когда лживость достигала своего пика, Ваня закрывал лицо руками — чаще всего прижимал одну из них к губам и отворачивался от Кислицына. Если тот просил повернуться обратно, то прикрикивал. Приходилось уговаривать его сесть. Тот садился. Аркаша пристраивался радом с ним. Обхватывал за плечи и старался поймать взгляд, вертя головой. Если контакт налаживался, то он медленно отпускал — руки перебирались на лицо, хватая щеки. Кислицын напоминал, что он рядом, все хорошо. Ваня отвечал, что ничего хорошего нет — его немного отпускало и он утыкался другу в ладонь. Даже при условии, что ему через несколько месяцев шестнадцать, даже с учетом его ума — такие эпизоды продолжались. У Аркаши как-то получилось забрать у него косяки. Безуспешно. Дионисов достал из пенала клей и сидел с ним в липких ладонях, пока Кислицын не отобрал и его — через день Ваня уже обзавелся новой коробочкой. И в кино они все-таки пошли. Выбрали бегущего в лабиринте — сеанс с более дешевыми билетами, на утренний, когда особо никого нет и можно занять практически любые места — всем же все равно, кто куда сел. Поэтому, взяв билеты на шестой ряд, они пересели на одиннадцатый, найдя цифры двенадцать и тринадцать. Дионисов, на удивление, полностью трезвый, сказал, что так будет лучше видно и распластался по ткани, закинув ноги на соседнее кресло, оперся о локоток между тринадцатым и местом Аркаши. Посидели, посмотрели. Дионисов почти не затыкался, и в этом мысленном потоке, пригласил друга на блинчики. Кислицын сразу же согласился. Ему нравилось проводить время с трезвым Ваней. С нормальным Ваней. А не с вылезавшим из него нечто.