Какая-то жалость

Аркаша редко кого-то приглашал. Можно сказать, что никогда, потому что его школьные "друзья" разъехались, либо не писали до сентября. Это многое говорит о дружбе, как ему казалось. Не надо писать человеку двадцать четыре на семь, чтобы быть ему интересным. Напротив – это отобьёт интерес. Желательно подавать себя дозированно и будет во взаимоотношениях счастье. В обычных взаимоотношениях. Ивану же хотелось знать, куда Аркаша собирается, когда они смогут снова увидится и прочие штуки, которые тот списывал на общительность. Кислицыну казалось, что Ваня из тех друзей, которым можно доверять. Ну, когда завязывается первый диалог и приходит понимание, что с этим человеком можете общаться всю жизнь. Свои минусы были, но Аркаша старался закрывать на них глаза. Пришлось чаще видится с Бритым и остальными. Блондинка ухитрился пригласить его в кино, на что Дионисов ответил плевком тому в спину. Он и сам мог пригласить. – Ты говорил, что играешь на пианино. Давно? – Ваня шел, оборачивался на Кислицына. Тот плелся сзади, стараясь не выдать своего беспокойства. Отец на работе – в какой-то командировке. В какой, сын, разумеется, не знал, но, наверное, оно и к лучшему. Мать вернётся раньше – из-за пятницы. – Лет с восьми или семи. Меня отдали туда, когда в школу пошел. Ваня, скорее всего, устал постоянно оборачиваться. Поэтому просто остановился, схватил его за рукав – потащил вперёд. – Я лет в семь только читать научился. – Угу… В четырнадцать курить. – Аркаше не нравился факт, и он нашел возможность вставить его. – Почему сразу курить? – Дионисов подошёл к железной двери и пропустил друга вперёд – Ну, немножко покуриваю, ну с кем не бывает… Ваня стоял рядом, выправляя широкую футболку с карикатурным Оптимусом Праймом. – Например со мной. – Кислицын открыл дверь магнитным ключом и стал подниматься по лестнице. Голубые перилла стёрлись, держать их было, мягко говоря, противно. Если кто-то ел жвачку по пути или пил из баночки, то и жвачка, и баночка оставались между пролетами и на голубой краске. Остановились рядом со входом в общий коридор – дверь в квартиру вторая. Коричневая, с будто вставленной рамкой в пяти сантиметрах от краев, обходя черную ручку. Напротив нее – другая и помещение два метра на два с половиной в квадрате. Ограничено оно еще одной тяжёлой дверью. Высокий порожек. Их встретила безмолвная прихожая, по цвету похожая на какой-то вулкан. По температуре не лучше – Аркаша аккуратно поставил свои кроссовки у маленькой тумбочки и пошел открывать окно. Он был из тех, кому посчастливилось не делить свою комнату ни с кем. Кухня прямо напротив двери, по правую руку раздельный санузел, по левую – коридор, справа вход в комнату. Сам коридор упирается в относительно просторную гостиную с диваном болотного цвета и картиной над ним. На холсте лес. Подвин в табурет в своей комнате, Кислицын сел на него и придвинулся к фортепиано напротив кровати. Тотальная чистота. Ни одного бесхозного носочка. Ваня хотел ещё что-то сказать, но руки взметнулись над фоно. Потом замерли, плавно опустились на белые клавиши. Ключ на ля миноре. Первые несколько нот вступления правой рукой, вводя левую, резво бегали по дереву.

We're standing here by the abyss

And the world is in flames

Two star crossed lovers reaching out

To the beast with many names

Аркаша бережно провел пальцем по черной клавише и начался припев. Си-до-си половину первого его такта во второй октаве. Четыре шестнадцатых и шесть восьмых. Текст он тихо пел себе под нос, язык заплетался в словах с удвоенными согласными.

He's the shining and the light

Without whom I cannot see,

And He is…

Insurrection, he is spite,

Нога нервно тряслась, из-за этого подрагивало все тело – пальцы немного соскальзывали с клавиш, но слушатель этого не замечал. Сам-то учился играть на басу – свойственно не замечать. Фортепиано хотя бы слышно, сказал бы отец – Ваня прекрасно знал, что слышно и его самого, но молча кивал. Сейчас немного не об этом.

He's the shining and the light

Without whom I cannot see,

And He is…

The disobedience

That holds us together.

Дионисов подошёл к нему ближе и медленно опустился на пол – сел по-турецки, облокотившись о табуретку. Ладонь аккуратно положил Аркаше на ногу, чтобы та не тряслась. Си-до-си, одна рука игравшего ближе к минору. Ноты в одной кости, и он с силой ударил по клавишам в конце такта.

And we are falling

Over the precipice.

Последние две строки пропел ещё тише и опустил на Ваню глаза. Улыбнулся шире. Дионисов поднялся с пола и направился на кухню, смотря в пол. На лице румянец и он начал занимать руки случайными кухонными приборами. Будто песня была самой личной вещью из всех. Ну, как в сериалах – режут друг другу ладошки и клянутся в вечной дружбе. Примерно такое настроение. – Отец скоро домой придет, – Ваня провел рукой по столу – Поэтому не хочу тебе мешать. – положил руку на плечо подошедшего Кислицына, хлопнул по нему, впившись ногтями после. Тот вздрогнул, но выдавил очередную улыбку. Положил свою ладонь на плечо, на котором лежала рука Вани и как бы пожал ее.