Лиминальное сердце

В его хмурой комнате почти совсем нет света. Горит только одна лампа хирургического типа – так он создает контраст в контурах светотени и быстро ищет поломки и неточности, а если ему обходимо, крутанувшись на своем кресле с моноколесом, выйти из королевства вечного света и взять другой инструмент, то тогда он щелкает тоненьким фонариком, который лежит за ухом. Свет в его руках как бы ластик, чтобы стирать ненужное, не способный ни на что больше, кроме как причинить вред и обнажить то, что никто не должен видеть. То, что задумано богом, и за такую поломку он обычно карал, забирая из его рук очередную жизнь. Поэтому, чтобы бог не подглядывал, в его хмурой комнате всегда царит мрак и закрыты тяжелые шторы. Это не комната, это, вообще-то, мастерская. Рядом с его креслом еще одно, длинное, как у стоматологов или тату-мастеров, даром что для лечения зуба или установки пирсинга не нужны ни металлические клешни, ни кожаные ремни. Кэйе важно, чтобы никто не дергался. От этого зависит его благополучие – от того, выживут ли его клиенты, или нет. А они и согласны; они добровольно дают себя связывать и закреплять головы, чтобы мастер, его инструменты, спящие в подушечках пальцев и на хирургическом столике рядом, нажал на что-то сзади их головы или в сгибе локтя, и их кибернетические мембраны разъехались в разные стороны и дали ему спокойно работать. Кэйа почти не использует анестезию. Импланты и протезы лишают человека чувствительности, ну а тем, кто пришел к нему незаконно установить что-то новенькое, он все-таки дает подышать веселым газом. Так у всех уменьшалось количество проблем. Сейчас он сидит в своей захламленной мастерской, комнате одного из огромных домов-муравейников, где через квартиру расселились такие же «гении», как он, которым не хватило на лицензию чего-либо, то денег, то мозгов. Поэтому здесь сшивают, удаляют, отрезают и взламывают, а еще толкают всякую шнягу. Так они все говорят – «всякая шняга». Типа веселого газа, который Кэйа берет у своего соседа через два этажа. – Я закончил, – произносит Кэйа и с облегченным выдохом выпрямляет спину. В ней что-то хрустит – они оба это слышат даже через зубодробящие басы из соседней комнаты. Кэйа натужно стонет. Позвоночник у него пока свой. Он откладывает инструменты в сторону и разминает руку, а следом и все тело, так, чтобы почти касаться потолка и отрываться от пола. Это была тоже рука – не его, конечно. Рука была белая, мягкая, ее почти не отличить от живой. Живой белая рука не была; там, где у человека пробиваются вены, на ее синтетической коже плывут тонкие провода, впаянные в локоть, а в местах наибольшей подвижности, в запястье и в пальцах, лежат тончайшие щели, которые как океаны разделяют одну часть протеза от другой. – Еще раз ее обожжешь – убью, понял? – ворчит он, поднимается и хватает с одного из многочисленных ящиков леденец в прозрачной обертке. Он не включает свет, хотя основная работа закончена: в его глазном яблоке стоит отличный плагин, украденный у милитаристской корпорации, благодаря которому Кэйе в любое время суток светло, как днем. У Дилюка он тоже стоит; это он выкрал маленький квадратик с вытравленными полосочками, а хранящиеся на нем данные впоследствии распространил среди своих, на чем ему удалось неплохо так заработать. Кэйе он достался по скидке. – То, что это протез, вовсе не значит, что он бессмертный. Или что он делает тебя бессмертным. Сидящий в вытянутом кресле Дилюк аккуратно сгибает руку и крутит кистью – рука слушается мозга, инородный зверь в его райском саду. Мозг обманут, и ему же от этого лучше: у него в распоряжении две полностью функционирующие руки, это ли не счастье? – Как будто я сам лезу в огонь или ловлю брошенную в меня зажигалку, – он произносит, продолжая напротив света сгибать и разгибать указательный палец. Мозг видит руку и соглашается ею руководить, когда ему нужно, чтобы рука взяла что-то со стола, подняла яблоко или сдавила кому-нибудь шею, но к опасности, передающейся через боль, он совершенно глух или слеп. Боль говорит ему: тревога! Меня режут на части! Я легла на зажженную конфорку! Мне вывернули сустав! Эти крики остаются не услышанными. Иногда Дилюк надеется, что его мозг наконец-то сдастся и позволит ему почувствовать хоть что-то. С этой целью он тянет указательный палец к раскаленной лампе, но Кэйа успевает раньше: он резко сгибает ее гибкую ножку, и поток света прямым конусом устремляется вниз. Дилюк с раздражением прикрывает глаза. Кэйа как ни в чем не бывало удаляется к комоду и достает из него пачку старомодных вонючих сигарет. – Не удивлюсь, если так оно и есть, – Кэйа наполняет закрытую душную комнату комьями сероватого дыма. Дилюк хочет возразить – хмурятся брови, открывается рот, – как его мастер нагибается к нему, стреляет взглядом по впаянным в кожу проводам, идущим от глаз к вискам и от висков к голове, складывает губы трубочкой и одним выдохом создает вокруг них очередное вонючее облако. – С тебя пятнадцать штук, Полуночник. Наличкой. – Сколько?! – Окончание слова тонет в сдавленном хрипе. У Дилюка слезятся глаза; кашель его шипит и хрипит, прогоркло и громко, от него трясутся стены и даже угашенный сосед с его басами. Кэйа слушает и хмурится. – Да это грабеж! За дырку на пальце ты берешь пятнадцать штук?! – У тебя старая модель, – пожимает он плечами. – Такие мембраны уже не делают. А еще ожог был близко к контрольной панели, по которой из болванки, которую ты по ошибке называешь своей головой, сигнал обрабатывается в понятные твоей ручке единицы и нули. Плюс, я кое-что откалибровал. Ты же жаловался на тремор, да? Так вот: дрожать ты больше не будешь. – Я об этом не просил! – Ну а я сделал. Не благодари. – Даже не собирался, – бубнит про себя Дилюк. Он встает и, найдя у самой двери свой рюкзак, достает из него две котлеты, перетянутые обычной резинкой. Его искусственная рука ловко и быстро кидает их в Кэйю, надеясь, что он не успеет среагировать, и деньги попадут ему в затылок или лоб. Кэйа ловит обе; у него в голове не только всегда светло. – Тут меньше! – Тут столько, на сколько мы договаривались изначально, – разводит Дилюк руками. – Я не ношу с собой лишние деньги. Я же не самоубийца. – О-о-о, ничего мне тут не говори! – Возмущение в голосе Кэйи звенит не хуже визжащей пилы-болгарки. Он на всякий случае еще раз пересчитывает количество купюр и вновь поднимает к нему голову и сверкающие в темноте глаза. – Как, значит, у «Цисин» воровать, так это мы легко, а чтобы в карманах сдачу держать, так «я не самоубийца»? Ах ты бедный, что, боишься, что в темном переулке зажмут? Он стоит перед ним в простой серой футболке с розовой пальмой на фоне заката, а из кармана его старых джинс торчит тряпка. Если бы не провода, если бы не тоненькие трещины между подушечками пальцев и ногтями, под которые он сам себе вставил микроскопические датчики для изучения протезов и имплантов, если бы не едва заметные пчелиные соты из чипов и микросхем в низу спины, он походил бы на обыкновенного механика. Как и Дилюк, если бы не разбирающаяся рука с вшитым лезвием и кучи другого барахла, помогающего ему жить и работать, тоже напомнил бы ему простого пройдоху с кучей родительского бабла. Ни тем, ни другим они не были. Поэтому, наверное, и встретились два года назад. Кэйа хотел развлекаться, Дилюка нужно было подшить. Сначала он сказал ему, что мстит кому-то за смерть отца. Потом – что его обидели копы. Копов Дилюк не любил особенно сильно, они его, впрочем, тоже. Кэйа был с ним совершенно солидарен. Однажды Дилюк приполз как-то с перевязанной культей вместо среднего пальца и заявил, что теперь он не дружит с группкой угонщиков тачек с южного района. В общем, Кэйе было весело. А потом Дилюка притащили к нему, и в его грудной клетке он нашел остановившееся сердце. – Мы договаривались на семь! Я принес семь? Принес. Жди остальное позже! – Мы договаривались на… – он внезапно замолкает, пересчитывает все в третий раз и не находит трех тысяч, которые, похоже, сам округлил в своей голове. – …на десять! Какой ты хитрый гад, а? Ты ведь опять приползешь с отрубленным… – Кэйа теряется, открывая и закрывая рот, и Дилюк чувствует свое над ним превосходство, и с улыбкой смотрит на то, как от досады он делает перерыв и сильно затягивается, как пропускает дым через синтетические легкие и выдыхает его через ноздри, как разъяренный бык. – Чем угодно через неделю. Тогда, будь добр, неси деньги вперед. Давно надо было так сделать. Последнюю фразу он произносит себе под нос и снова затягивается, и, не дожидаясь, пока обожжется о горящую кайму, вжимает сигаретный бычок в стеклянную пепельницу. Он смотрит, как Дилюк накидывает на плечо свой рюкзак. Дым дотягивается до него, и не курящий Дилюк снова морщится и кашляет, закрываясь рукой. Снова этот механический, отвратительный кашель, от которого звенит в окнах старомодное стекло. Кэйа хмурится. Одним махом он распахивает шторы и открывает одно из громоздких окон, и дым вытягивается через него в темное, прорешеченное огнями небоскребов небо. – Ты плохо кашляешь. – Само собой, ты дымишь, как пароходная труба, – Дилюк прочищает горло и глотает слюну. Но, видя, как мастер возвращается за свое рабочее место и крутит к нему свой стул на моноколесе, тяжело давит еще пару слов. – Ну нет, Кэйа, я… – Ты сроду так не кашлял. Иди сюда. – Мне казалось, сердце и легкие – это две разные вещи. И что человек твою дрянь вдыхает легкими, а сердце просто по соседству лежит. Он послушно, но крайне неохотно возвращается к креслу и снимает футболку с курткой перед тем, как сесть под палящий свет лампы, пока Кэйа обрабатывает руки и находит ключ. Его поймали и пытали, прицепив к телу два проводника. Напряжение росло с каждым неправильным ответом, и сердце в конечном счете не выдержало. Просто чудо, что нашедшая его Барбара умудрилась избежать смерти мозга, хотя после четвертой технологической революции любое чудо, касающееся человеческого тела, уже не казалось таким чудесным. В любом случае, когда Дилюка принесли к нему, номинально он был жив и нуждался в новом сердце. Это было долго. Это было жутко, плохо, страшно и зло. Он засыпал на рабочем месте, просыпался и чуть не падал сам от инфаркта, видя перед собой вскрытую грудную клетку и невозможное лицо, которое он никогда не хотел бы видеть вместе со всем остальным. Сначала в нем просто поддерживали жизнь, потом Кэйа вспомнил, кем он был и где находился. – Задержи дыхание. Он достает ключ, тонкий конусообразный рожок, который любому непосвященному покажется очередным странным инструментом. Ключ, исключительный и единственный на весь мир. Возможно, на всю Вселенную. Этим ключом он поддевает совсем незаметную щель внизу диафрагмы, которая как океан разделяет одну часть туловища от другой. Слышится шипение. Две небольшие створки лучшего в их городе волокна, имитирующего человеческую кожу, разъезжаются в разные стороны. Дилюк поджимает губы и отворачивается к окну. Ни капли крови. Все сшито, расставлено по своим местам и напоминает особо загруженный сервер с ярко-красным компьютером, расположенным в самом центре. Человеческое тело – крайне герметичная вещь. Поэтому из него и течет все, что может, когда его повреждают. Поэтому оно останавливается и теряет форму, когда из него вытекает его ихор. А он все оставил внутри, подарил ему собственный маленький кибернетический заводик, зашил и расставил по своим местам. Проводок к проводку, а в центре – главный компьютер, мерно постукивает своими короткими судорогами, перенаправляя туда-сюда кровь. И ни капли – мимо. Это был апогей его мастерства и отчаяния. Каждый раз открывая его, беря в руку совсем небольшое сердце и чувствуя, как оно бьется об его ладонь, он не верит, что все получилось. Это был долг, который он простил ему еще тогда, когда перекладывал холодное тело на свое рабочее место. – Выдыхай, – напоминает Кэйа и, задумчиво коснувшись его сердца, совсем легко прощупывает его снизу вверх. На выдохе легкие двигаются, но Кэйе уже не страшно, его не тошнит и не хочется сбежать, как это было в первые разы. – Кашель может говорить о том, что сердце плохо качает кровь. А у тебя кашель был как будто бы механический. Эй, ты меня слышишь? – Слышу, – сдавленно и тихо отвечает Дилюк. Куда-то очень быстро исчезла его привычка острить, даже если не смешно и не к месту. Кэйа этого не замечает; его детище всегда завораживает его, отрезая от внешнего мира. Он равнодушно кивает ему и продолжает: ­– Если сердце перестанет справляться и замедлится, будет плохо. Как я уже говорил – много, к слову, раз говорил, – протез не делает тебя бессмертным. Даже если это очень хороший протез, в который встроены разнообразные биочипы и вшиты плагины. Он не может перестать трогать сердце и уходящие от него нервы-вены; ему не верится, что это реально, но после четвертой технологической революции… – Еще раз задержи дыхание. Снова тот самый блестящий изогнутый ключ, которым Кэйа подкручивает одну из синтетических вен. Ему кажется, что он сошел с ума, что он снова мальчик, который специально сломал голограммную рамку и пытается в ней разобраться. Что он тот ненормальный, который ради своего любопытства разбирает котов, и Кэйа не замечает ни шума, ни вдохов, вполне для него ощутимых. А когда видит, то вспоминает, что он уже не мальчик и что он точно не живодер. Он поднимается, чувствуя легкое волнение. Дилюк сидит так, каким он его бросил перед тем, как полезть что-то подкручивать и калибровать. Он смотрит куда-то в стену, туда, где висят плакаты и когда-то украденный им дорожный знак «ВЫЕЗД НА НАБЕРЕЖНУЮ». У него блестят губы и щеки, блестят глаза. Он старается не дышать, но не потому, что так было сказано. Кэйа просыпается окончательно. – Что такое? – спрашивает он по-обычному резко, зная, что Дилюка не заденет его тон. Дилюк кусает губу, закрывает глаза – опускаются мокрые, слипшиеся ресницы. Вниз тянутся слезы. – Ничего. Просто… больно. То, что он проделал с Дилюком, уже само по себе было чудом. Оттого они не сразу заметили, что вопреки привычной потере ощущений, ожидаемой при протезировании чего-либо, Дилюк чувствовал все. Кэйа не знал, почему. Может, тому виной слишком много операций. Может, какой-то из материалов, которые он использовал, открыл в себе новые качества. Может, он просто случайно задел какой-нибудь нерв. Может, у Дилюка просто всегда было настолько большое сердце, что даже смерть не смогла заставить его измениться. Кэйа выдыхает. Ему тоже становится больно, совсем чуть-чуть и даже терпимо, но он тянет к его щекам руки и мягко касается их. Тогда Дилюк всхлипывает по-настоящему. Ниже опять начинается движение. – Что именно больно? – Спрашивает он, а пальцами гладит по щекам. Его пальцы не чувствуют, что намокли. – Дилюк, объясни. То, что я трогаю? – Просто больно, – Дилюк шепчет и открывает глаза. Глаза блестят, и в них отражаются яркие неоновые огни просыпающегося города. – Больно, что ты можешь вот так просто взять и вскрыть… меня, а еще что трогаешь все, что там… что там находится. Что все это на виду, что ветер обдувает. Но я понимаю, что надо. И что сделать ничего нельзя, ни мне, ни тебе. Так что все нормально. Просто не обращай… – «Нормально». Я бы так не сказал, но ты прав – ничего другого не сделаешь. – Вот и я о чем. Кэйа тянется к нему, касается лбом его лба, держа в своих руках. Дилюк старается не шевелиться, поэтому его можно вертеть, можно поцеловать ему лоб и глаза, и щеки тоже можно мягко-мягко поцеловать, и губы. Он не сопротивляется, просто тихо плачет и старается дышать не рвано. Они дышат вместе – Кэйа не смотрит на него, запутавшись взглядом где-то в его волосах, но присутствует здесь, пока не высыхают неоновые слезы. Ему совсем не жалко, что никто не знает о том, что он сделал. Узнай общественность, и его бы посадили, в лучшем случае продали правительству, и он под дулом государственного ружья пытался бы повторить то, что у него получилось единожды. Ему вполне достаточно местечковой славы, старой квартирки в лиминальном человейнике, своего кресла, на котором он большую часть рабочего времени ставит тупые микрочипы и импланты отрезанных пальцев. Кэйе вполне достаточно того, что живой Дилюк на днях занесет ему недостающие пять тысяч, а еще через время снова явится с чем-то сломанным или обожженным.