О коллективном отдыхе на природе

      Гейдрих       Я злился. Нет, даже не так. Я был в бешенстве, и на то у меня была уважительная причина. Причину звали Герман Вильгельм Геринг, и слава богу, что он решил поехать во второй машине, а то я бы непременно убил это жирное трепло. Хотя, в том, что случилось, есть и наша с Хайни вина. Вся канцелярия прекрасно знала, что обсуждать личные вопросы там, где даже гипотетически может появиться этот недоблесный недолетчик, категорически нельзя, иначе личное грозится стать общественным. Герман разболтает всё и всем. У него напрочь отсутствуют такие понятия, как «личное» или «секрет». И мы с Хайни отлично знали об этом, но чёрт нас дернул обсуждать предстоящий двухдневный выходной, который мы собирались провести на природе и исключительно в обществе друг друга как раз там, где больше всего любил ошиваться этот недоделанный Карлсон. Но нет, думали, что пронесёт. Не пронесло. И вот сейчас вместо романтики, ночей под звездами и крышесносного секса на природе я вынужден терпеть общество этих идиотов, которых и так вижу каждый божий день. Ну и где, спрашивается, справедливость?       Я покосился на сидящего рядом Хайни. Он отстраненно смотрел в окно и был абсолютно спокоен, но я-то видел, как от злости у него ходили желваки, а рука время от времени тянулась к карману брюк, в котором находились сигареты. Конечно, курить в присутствии фюрера строго воспрещалось, но я сам видел, как иногда мой ненаглядный нарушал запреты Гитлера. Но то были запреты, касающиеся политики, а вот насчет курения я не уверен… Хотя все же лучше не искушать судьбу, а то у меня сил не хватит выслушивать бурчания фюрера и нотации Гесса. Очевидно, Хайни тоже понимает, чем ему грозит курение в салоне казённой машины, а потому каждый раз одёргивает себя и не достаёт из кармана заветную пачку. Да, вот эта выдержка. Горжусь им.       Гиммлер       Дурацкий Геринг, дурацкий отдых, дурацкая идея с коллективным походом. Ну и мы с Рейни, конечно, дураки, однако сделанного не воротишь. Что ж, по крайней мере, это послужит нам уроком, и в следующий раз мы будем обсуждать все наши планы или личные дела исключительно дома, а не на работе. Хорошо хоть, что нам достались более-менее адекватные, а все неадекватные у Штирлица с Шелленбергом. Гитлер, Геббельс и Гесс не из тех, кто любит болтать по пустякам. Правда, и курить мне нельзя, но это мелочи. Зато тихо.       Геринг       Чудесная погода, птички поют, солнышко светит, одним словом — лето. Все-таки хорошо я придумал всем вместе пойти в поход, ведь что может быть лучше, чем провести целые выходные на свежем воздухе? Правда, не все мои дражайшие коллеги восприняли эту несомненно потрясающую идею с энтузиазмом. Гейдрих с Гиммлером вообще сначала хотели не ехать вместе со всеми и отговаривались множеством невероятно важных дел, но наш доблестный фюрер сумел-таки их уговорить. Всё исключительно в добровольно-принудительном порядке. И вообще, если бы не я, то эти двое героев-любовников все выходные потратили бы на какую-то фигню. Потрахаться можно и дома, а хорошо отдохнуть и набраться сил, как по мне, гораздо важнее. Поэтому я и подслушал планы SSовцев и предложил коллективный поход. Я ради такого случая даже пожертвовал мясо и алкоголь из личных запасов, лишь бы укрепить командный дух. А потому что нефиг отрываться от коллектива!       Гиммлер              О счастье, кусты малины на горизонте. Не до макушки, и тем более не до макушки Рейни, но где мы только не прятались. Где нас не заставала жгучая страсть! Что нам малина. Можем и исцарапаться. Скажем, что отойдём набрать ягод к пикнику — или нет, Гера прицепится как банный лист, запретит государственные угодья обворовывать. Ничего никому не скажем. Станем мы отпрашиваться! Не дети маленькие. Кому надо, тот поймёт, зачем нам вдвоём раскачивать заросли. Здесь бы припарковаться.       Я сказал, остановимся здесь! Ладно, проедем чуть дальше.       Не успели мы взяться за ручки и нырнуть в колючки (именно так), Гера вывалился вслед за нами. Везде-то ему надо возникнуть. Заорал: «Запрещаю в лесу курить!»       — А мы не курить! — ответил Рейни.       — Оставьте до канцелярии, не отравляйте девственный лес!       — От мошек окурим, если потребуется!       Я подпихнул его глубже в кусты, нет, он застрял как вкопанный, в долгу не остаётся.       — Как только окурите, заставлю съесть все бычки! Помяните моё слово.       «Рейни, иди! Не связывайся ты с этим дураком». Он сдвинулся наконец.       Ягоды мы собирали недолго, и не во что было складывать. Я хотел закинуть пару штучек Рейни в рот, он выплюнул, говорит, с червяками снимаю не глядя. А ещё меня принцессой называет.       Аккуратно положил меня на траву на вытоптанной полянке, сам лёг на меня… С каким жаром он меня целовал, как хватался за филейные части… Пика любви упёрлась мне между ног… сквозь четыре элемента одежды, конечно. Разденешься тут при Германе. Произведите его в фюреры, и мы с загранпаспортами долой.       Трудно о нём позабыть, когда вторая парочка позиционно воюет с ним и никак не срывается на открытую брань. «Господин лесничий, можно то? Можно сё? Можно уточек покормить? Можно в речке искупаться? Можно такие ветки в мангал?» Ни Отто с Вальтером, ни даже Ади с Йозефом он неприятен. Не мы одни страдаем от его опеки.       Тем временем Рейни старается, разогревает меня. А я при свидетелях не могу! Помнём эту треклятую малину, и Гера глаз не спустит! Кусты шатаются, я катаюсь в липких ягодах и в колючках, ругаюсь от боли, а Рейни думает, что от нестерпимого удовольствия. Дурачок мой.       — Что с тобой? Геринг мешает? — Догадался.       — Угу.       — Я его в костёр выкину, — он ядовито зашептал мне в лицо, будто я Геринг, — как его жир зашипит!.. И дичь не нужна, и ты будешь доволен, что птичек не подстрелим.       — Это даже для меня жестоко, Гейдрих.       — Отвернись и не смотри. Не ты же костёр разводить будешь и его туда толкать. — Он понял, что дальше окучивать бесполезно, и примостился у меня под бочком. Я погладил его как щенка, попытался остудить. — Но если захочешь, уступлю. И не выдам тебя никому.       — Нет, спасибочки.       Я надел маску благоразумия и захотел отговорить Рейни от покушения, пока не пробил роковой час. Но как? Я, честно говоря, сам был не против расправы — но временной! Отвлекающего манёвра, но не убийства же!       Геринг возник быстрее меня, и у нас двоих сердца оборвались.       — Кто говорил про костёр?       Мы вскочили с земли, отряхнулись, потянули руки к неупавшим ягодам. Забыли спросить персональное разрешение на сбор.       — Только в мангале! Свои жечь нельзя!       Я тихо и крепко выразился. Литература не стерпит этого ругательства, не могу его привести. Уши сквернослова Рейнхарда не увянут, и на том спасибо. Только когда Гера удалился портить жизнь остальным, я спохватился. Теперь-то в драгоценной белокурой голове дозреет план. Мы с Герой погибли. Ждите горячей рубрики в «Цайтунге» о несчастном случае с рейхсминистром авиации и рейхслесником на природе; иронично.       Штирлиц       — Эх! Поработаешь на две Ставки, не грех и развеяться.       «Макс!» Герр Шелленберг первый мягко откликнулся на мою шутку. Иного я не ожидал.       — Я пошутил.       Следующим сострил рейхсминистр пропаганды, который к тому моменту неспешно высадился из второй машины:       — Здравствуйте, господин Пошутил. Называйте меня Йозеф, — и он протянул мне тонкую слабую ручонку. Всё в автомобилях и рядом с ними взорвалось смехом. Кто-то хлопнул по колену от переизбытка эмоций.       Всё заглушило громкое заявление фюрера, что резко развернулся к нам и произнёс:       — Он пошутил впервые за весь год?       — Кажется, да, — отозвался Гесс.       — Непременно это отметим.       Мои единомышленники смекнули, что его слова можно истолковать как приказ провоцировать меня на новые подтрунивания над собой. Партийная верхушка любит мои анекдоты, и хотя мне больше не требуется передавать информацию из будуаров Рейха, я согласен на удовлетворение их желаний. До тех пор, пока это не наносит значительный урон репутации.       Мы высадились в Грюневальде около двух часов дня по берлинскому времени, в субботу. Солнце стояло практически в зените — я не силен в астрономии. Нацистские бонзы захватили меня с собой, чтобы я… нет, не травил шутки. Отвечал на вопросы о разнице между советским и немецким времяпровождением на природе в выходной день. Что же я могу ответить им? Меня много лет не было на родине, и меня не тянуло туда. Не рвало туда над картой Советского Союза, простите.       Я не смог отказаться от коллективной поездки под каким-либо предлогом, ибо причин действительно не представилось, а врать Гитлеру мне не пристало, и сегодня от меня ожидали так называемый «шашлык по-исаевски», то есть по-советски, по тому рецепту, который наш многонациональный народ позаимствовал напрямую от его создателя. Специально для целей нашего похода особым заказом изготовили шампуры по образцу, который я набросал по памяти, и мы вдесятером собрались испытывать эту разработку. Я одобрил форму и состав, умолчал о том, что шампуры можно заменить примитивными первобытными вертелами, уменьшенными в несколько раз. То, в каком виде и интерпретации новый рецепт войдёт в кулинарные книги Германии — страны, к которой я примкнул подлейшим образом — зависит лишь от меня, и я польщён этим.       И герр Шелленберг вполне разделяет моё счастье. Когда-нибудь я отведу отдельный абзац в повествовании, так как в моей личной жизни он играет гораздо более весомую роль, чем все остальные нацисты, и даже больше, чем сам фюрер. Позже об этом.       «Как вы отдыхаете?» — спросили меня, когда я раздувал огонь из поленьев и хвороста, предложенных главным лесничим Рейха. Я ответил как того ожидали бы мои соотечественники в глубине души, а не как потребовали бы под давлением идеологии. Мы, советские люди, хотели бы петь зарубежные — читай, американские — песни как бог на души положит и как мы услышим русским ухом, приподнимая железный занавес и глотая воздух капиталистического Запада. Любить женщин (и, может быть, даже мужчин) и веселиться как в цивилизованном мире, не проеденном ядом уравниловки и социализма…       Я не хочу всепроникающего душного сталинизма на русской земле, но и не хочу опустошения и потерь — и пусть нацисты не торопятся с расширением нордического пространства и освобождением от ига коммунизма. Я дважды предатель для своих.       Как мы отдыхаем, советские люди? Как нас не загребут без суда и следствия, чёрт побери.       Я придержал замечание главным немцам и австрийцам Рейха, что они не умеют шутить. Сомневаюсь, что и мы, советские люди, шутим в полную силу.       Меня одолела ужасная тоска, пока я переворачивал шампуры на мангале, бегал от ароматного, но едкого дыма и слушал тихие разговоры немцев с редкими эмоциональными всплесками Гитлера и Геринга, обрывки приятельской перепалки с Гейдрихом и Гиммлером. В принципе, тихо как в России, ни песен во всё горло, ни гитары в отсутствие хотя бы уличного музыкального образования. Здесь не горланят из-за уважения к лесу и его обитателям, в Союзе — из-за страха перед тройками, чьи уши и диктофоны повсюду.       Любезный Вальтер составил мне компанию, обнаружив меня в одиночестве рядом с металлической дырчатой коробкой на длинных ножках. Я бесконечно рад его вниманию. Когда мои нынешние союзники в кураже срываются с цепей и безо всякого приличия ржут надо мной и моей предыдущей работой на Центр, герр Шелленберг реагирует скорее, чем я успеваю замять щекотливую ситуацию. Пылко защищает моё личное достоинство, хотя я того напрямую не требую, и верит в мои лучшие стороны. Любит меня, в конце концов, и открыто и безбоязненно в этом сознаётся… В отличие от него, мне сложно выразить, какие чувства я испытываю, но определённо ничего отрицательного. Несколько лет длится моя молчаливая замешка, но начальник внешней разведки готов вытерпеть ещё дольше.       Он сидит со мной на бревне, оставленном кем-то задолго на нас, сыревшем дни и недели до нас, и тоже молчит. Знает, что меня воротит от тех диалогов, что напоминают скорее допрос, чем дружеский обмен неподкупными мнениями и сантиментами — и меня это безмерно привлекает. Я уважаю герра Шелленберга именно за это. Для него, однако ж, руководителя шестого отделения РСХА, не имеет значения, гражданином какой страны я являлся в прошлом, он ценит меня сегодняшнего.       Мы угрюмо смотрели на куски маринованной свинины и на то, как с них сочился сок на угли, как шипели чёрные брусочки от влаги. Медленно, крадучись я положил свою руку на руку Вальтера. Обхватил, и его ладонь перевернулась. И вот они в прочном липком замке. Моё сердце расширилось и забилось. Я вот-вот наговорю чепухи, якобы не свойственной мне как бывшему советскому разведчику.       — Спасибо, что любишь меня. — Я начал. Отважился узнать, что в очередной раз последует за этим скупым заявлением.       — Это несложно, не стоит благодарности… Гитлер хотел у тебя спросить кое-что, передал через меня.       — Что?       — Вы все в Союзе такие… — «М?» — Неэмоциональные? Он полагает, что тому виной климатические условия и, скажем так, особенности политического режима. Так ли это?       — Разведённые, без возможности видеться с сыном и чьи кровные родственники много лет как похоронены? Не все, я полагаю. Так и передай господину фюреру.       Герр Шелленберг заметно сконфузился, суетливо поскакал взором по мангалу, повернулся к нашим коллегам, но моей ладони не разжал, пока я не встал перевернуть шампуры. Когда я вернулся на прежнее место, я нарочно прислонился ближе к Вальтеру. Продолжил, ибо понимал, как тлетворно влияет на моего начальника гробовая тишина:       — Не могу знать, как переменился институт брака за годы моего пребывания здесь.       Я совершенно не ожидал следующей реплики Вальтера, вопиющей и кощунственной в моих глазах:       — Когда Сталин издохнет, будет лучше?       — Но я туда не вернусь.       Герр Шелленберг облокотился на меня, положил голову на плечо.       Пропади всё пропадом, я люблю этого сукина сына! Ничьи глаза не смотрели на меня с такой нежностью, ни одно сердце не любило так бесхитростно и нелицеприятно, без корыстного умысла, просто так. И я слишком суров с ним, неоправданно груб и суров. Постоянно, по застарелой привычке ожидаю козни сродни гестаповским… Однажды я признаюсь ему.       Геринг       Я чувствую запах богомерзкого курева… Генрих! Опять за своё!       Они как подростки, которых мало колотили в детстве. Стоит мне отвернуться, они за своё. Курить, плавать до синих губ, ломать деревья, как будто они медведи. Великодушно позволил им лопать государственные ягоды и орехи, потому что витамины не повредят мозгам верховного командования — а они садятся мне на шею и ведут себя в лесу как на детской площадке. Я в них разочарован! Сколько побегов в малиннике выдержат кувыркания в них господ Гейдриха и Гиммлера? Я сбился со счёта, сколько раздалось оружейных залпов на берегу — и боюсь представить, как поредеет поголовье диких уток!       Господин Геринг, на тебе все заботы! Ты единственный воспитатель в ясельной группе!       Если не я, то кто наведёт тут порядок?       Адольф — и тот хочет поскорее смыться с моих глаз с министром пропаганды, обсудить с ним что-то чрезвычайно секретное. Чем-то настолько тайным, что обязано ускользнуть от прочих министров, может быть только государственная измена!.. Ах, почему я не фюрер.       Сделал объявление на всю компанию как главный лесничий: «Только сегодня и в этом участке леса можете кого-нибудь поймать и зажарить либо запечь. Попомните мою доброту!»       Цитирую ответ с берега, обращённый не ко мне, а в воздух — или в уши ненаглядного Гитлера: «Дались нам твои утки»       Ответ из малинника, ещё тише и мрачнее: «Твой жирный зад». Пришлось напрячь слух, чтобы расслышать и как следует возмутиться.       Хотел поговорить наедине с Рейнхардом, когда он досыта насладится обществом своего чернокнижника, — да по его крыльям носа и бровям видно было, что он ни капельки мне не рад. Выбрался из кустов, покоцанный, злой, прямо концентрат ярости, едва её удерживал в себе. Или на кочку встал, или я убавился в росте, или я прежде не стоял так близко к Рейнхарду — он на целую голову меня выше. Стояли, молчали. Он пыхтел как бык, и я усердно притворялся, что этого не замечаю. Что он, дескать, от пылкой любви к Хайни так разгорячился и не остынет до пары-тройки заплывов «торпедой» поперёк реки.       Я решил сбавить его напряжение, говорю то, к чему господин Гейдрих должен был привыкнуть за столько лет:       — Как погодка наверху?       Если он настроен серьёзно, а не паясничает, пусть ударит меня здесь и сейчас! Потребует сатисфакции! Я одолжу два ружья у наших охотников, и состоится дуэль, если Рейнхард захочет!       — Град наверху, — отвечает. — Скоро до вас долетит, коротышек.       Клянусь богом, без своего любимчика он не пикнет, петушиться не станет. Он только рисуется и доказывает свой авторитет, он трус… Договорится у меня, прохвост. Я второе лицо Рейха, а этот мальчишка-язва попляшет.       Ухмыльнулся как-то значительно и пошёл. С голубком разлетелись по своим делам: он к Штирлицу на шашлыки смотреть, колдун — к фюреру. Каждой твари по паре в рейхсканцелярии, подозреваю, что и с Мартином-Генрихом всё не так просто.       Мюллер       Пока друзья крутили шуры-муры и грызлись, мы с Мартином прочёсывали берег, созерцали уточек, но с дурным умыслом. Дурным относительно уток. Ружья-двустволки в руках, манки на шеях, сапоги по колено в иле и гнилой осоке. У нас своя природная романтика, и с нами её разделить способен, пожалуй, один сиротка Гесс, но его захватила охота с приставкой «фото-». В добрый путь.       Процессия уток двигалась, как будто их тянуло за верёвочку беззаботное небесное дитя. Отдельные птички окунались и отряхивались, отставали, но всегда догоняли и примыкали к разрозненному ряду. Не могу сказать о Бормане, его глаза сверлили всё живое даже в моменты глубочайших раздумий, а я, признаться, задремал. Всё бы ничего, да комары звенели над головой и запах шашлыка (ай да Штирлиц!) разлетался по лесу, манящий до одури.       Тявкнул манок Бормана. Я от неожиданности запутался ногами в воде, и Мартин чуть в глотку мне не вцепился. Пришлось выждать пару минут, прежде чем завязать тихий разговор — и как оказалось, не развлечь его, а отвлечь.       — Охота — это естественный отбор в животном царстве, — сказал я — Какие лицензии, какие разрешения на отстрел? Гнёзда разорять, пожалуй, и ниже человеческой чести, но стрелять и охотиться — право каждого. Не находите?       — Нахожу, что вы слишком много и громко болтаете на вашей хвалёной охоте.       Он вскинул ружьё, долго-долго прицеливался, не пошатнулся от внезапного выстрела, и тушка камнем шлёпнулась в Хафель. Я следующим хлопком попытался настигнуть кого-то из вспорхнувшего выводка — безуспешно, но Борман не разозлился. Я дождался, пока он выкарабкается из воды с утиной окровавленной шеей в кулаке и вручит мне.       — Увезём их домой?       — Зачем? Мы не жадные евреи, поделимся завтра с коллегами.       — А как же маринад? Испортится ведь. У нас есть маринад?       — Я привёз всё необходимое, не беспокойтесь. Вы лучше бы коньяк опустили сюда, на мелководье.       — Кто вас этому научил? Житейская практика?       — Господин Исаев.       — И накормит, и выпить организует, полезный русский человек… — Я опять рискнул его разговорить: — Для них с Вальтером и для прочих это поездка для двоих. Репетиция их медового месяца, можно сказать. Что вы об этом думаете?       — Кто сказал про медовый месяц?       — Ну, это образное сравнение, — встрепенулся я. Мы вылезли на сушу, грязные как болотные черти.       — И что за медовый месяц…       — Репетиция, — уточнил я.       — Какая, к дьяволу, репетиция?! — Я сполна испытал на себе разрушительную силу его угрюмого взора. — Уже и дружить невозможно, чтобы за спиной не сосватали. Поди и докажи, что вы старые приятели и не более того. Плохо об этом думаю.       Он прислушался к резкому кряканью, но в Хафель не вернулся. Дичи нам на первое время предостаточно, более того, мы слепо надеялись, что Геринг ради нас поумерит аппетит и с ужина ещё останется. Мартин продолжил:       — Теперь и нас поженили заочно, потому что вдвоём от группы отбились?       — Как знать. Геринг пустит слух и пошло-поехало, не задержишь.       — Недалёкий наш Герман. Скажем прямо — близкий. Кто его чепуху слушает? Гляди: из наших никто его добрым словом сегодня не помянет.       Он замер-таки, засмотрелся на обратную миграцию уток; манком подтянул их к себе — и нырнул обратно в засаду. Я захлёбывался слюной от мясного аромата, парившего вокруг, но повиновался жесту Бормана и обосновался рядом с ним, перезарядил ружьё. Неудобно было управляться с занятой рукой, но изловчился, не сунул вялую шею себе в зубы. Борман покрякал ещё, птицы покружились по затону и направились к нам — до того оцепеневши, что жутко. Как будто плыли заклёвывать нас заживо за то, что потревожили их покой. Доказывать на деле, кто главный на этом участке леса, и метка спасения тут явно не над венцами эволюции… Борман наставил двустволку на них.       Внезапно! невдалеке гулкий всплеск, лай Гитлера и перебранка. Утки с грохотом взрыли слабое течение и исчезли из поля зрения, некоторые затаились в непролазных зарослях. Бормана прорвало, он в сердцах издал страшное проклятье, которое я меньше всего от него ожидал. С этого момента ему впору и себя распекать за то, что своим выступлением никогда не вернёт сюда будущую дичь, пока сам лично не уберётся в лагерь — всё же стоит признать, с мизерной добычей.       Гитлер       Наконец-то мы все вместе выбрались еще хоть куда-то помимо партийных съездов. Эх, красота, вот только Герман всё портит. Я, конечно, все понимаю, он рейхслесник и всё такое, но зачем портить остальным отдых? Даже до противоположного берега долетают крики летчика и ярые возмущения моих подчиненных. А убийственную ауру Гейдриха чуть ли не видно невооруженным глазом. Раньше хоть Гиммлер сдерживал любовника, но теперь, кажется, даже он не против покушения. И если они все же осуществят задуманное, то я буду не особо-то возражать…       На противоположном берегу от нашего небольшого лагеря тихо, спокойно. Вот бы сюда мольберт и краски — такой шикарный пейзаж написать. Но увы, остаётся довольствоваться лишь Гессовыми фотографиями. Ничего, вот приеду домой и непременно все нарисую. Даю себе слово, или я не фюрер.       Геббельс       Вражда с Герингом набирает обороты. Отто с Вальтером просто не вмешиваются, но их кислые лица говорят сами за себя. Мюллер, Борман и Гесс под шумок куда-то смылись. И мы с Ади лично от Рудольфа ждём целую катушку фотографий местности, иначе чем ему так долго заниматься с камерой и в одиночку, вдали от наших междоусобиц. Я тоже предпочел не лезть и отошёл поближе к реке. А все-таки красиво тут. Стоило выбраться из Берлина хотя бы ради шикарных видов. Бьюсь об заклад, что Ади сейчас жалеет, что не прихватил чистую бумагу и пару карандашей. Он просто обожает такие виды, да и рисовать их не сложно.       Мысль о любимом заставила улыбнуться. Я вижу его сидящим на другом берегу, он помахал мне. Я откликнулся тем же.       — Жарко, Йозеф? Освежиться решил? — услышал я над ухом голос Гиммлера. Почувствовал лакомый запах его премиальных сигарет, увидел дымок у его пухлого лица. Очевидно, наши голубки решили отдохнуть и оставить несчастную малину в покое. Рейнхард самозабвенно ругался с рейхсмаршалом авиации, и Генрих был ненадолго предоставлен сам себе.       — Да, жарковато что-то стало, — миролюбиво ответил я, пощипал на нём колючки. Черного иезуита я тоже не очень жаловал, но если выбирать между ним и Германом… Уж лучше Хайни.       Тот как-то гаденько улыбнулся. Я напрягся, и как оказалось, не зря.       — Ну раз жарко, то… — глава охранных отрядов сделал театральную паузу, — почему бы тебе не окунуться полностью?       Секунда — и я уже лечу в воду. Мой истошный вопль, наверное, слышали даже в Берлине. Я воды не боюсь, но плавать из-за больной ноги не умею и никогда не хотел научиться. Последним, что я увидел, прежде чем меня поглотила вода, было искажённое от ужаса лицо Ади и довольная улыбка Гиммлера.       Река шуршала и взрывалась вокруг и надо мной. Чьи-то мясистые руки не давали барахтаться. Не то топили, не то вытаскивали. Схватили за волосы, и пока я старался в воде отлупить этого кретина, кто-то ещё выдернул меня за ногу. Больную ногу!.. А, это Гитлер. Как он здесь оказался так быстро? спаситель мой, ангел. Я кое-как прочистил уши одной рукой, второй вцепился в Ади как клешнёй.       «Гиммлер, ты…!» — Он рвал и метал, топтался по колено в воде. Генрих был защищён от него двумя метрами расстоянием, однако не злорадствовал.       Сигаретный дым рассеивался и больше не дразнил моё обоняние. Не знаю, какое из зол — бычок во рту или в земле, втоптанный — меньшее для Птицелова.       Предыдущие крики фюрера заглушал сначала плеск воды, а потом истошный рёв Бормана где-то за кадром, как гром среди ясного неба: «Чёрт бы вас всех перетрахал! Распугали нам уток! Завтра без обеда останетесь!!» Раздался из ниоткуда и там же растворился. Гиммлер почуял, что дело запахло керосином — и под чьё крыло поспешил забиться? Здесь излишни комментарии.       — Ах, меня, кажется, позвали в лагере, надо с ужином помочь… — и поминай как звали.       Адольф резко наклонился, я чуть не клюнул волну, отпустил его и сел, так что Хафель коснулась подбородка — и из занесённой руки моего благодетеля в сторону рейхсфюрера вылетел не то камень, не то грязевой комок. Я с трудом подпрыгнул и поймал запястье Ади, когда снаряд уже хлопнулся в высокую траву без всякого ущерба для затылка и одежды Генриха. Волосы Гитлера растрепались, он весь покраснел, но великодушно позволил их пригладить мокрыми пальцами. Чернокнижник целиком занял его внимание, и до охотников, неосторожных в выражениях, очередь явно не дойдёт.       — Ему бы ноги повыворачивать и в реку столкнуть! И я б посмотрел, как он выплыл. На пятые сутки! Сволочь!       — Невинная шутка, — я похромал к берегу, и Ади поддержал меня. — В его понимании невинная.       — Он у меня неба не взвидит, когда мы вернёмся в город. Он последние выходные живёт как раньше, передайте ему. Я ему…!       Он не договорил, не придумал, что взыскать с него за мои страдания. Гиммлер ещё пригодится ему на высоком посту как исполнительный и верный слуга, но я, я-то дороже.       Гесс       Все мои мечты о тихом отдыхе в компании хороших друзей разбились вдребезги. Нет, друзья-то как раз рядом, но на меня никто не обращает внимания. Все разбились на парочки и наслаждаются только друг другом, а на бедного Руди им наплевать. Даже Адольф меня бросил. С недавних пор я чувствую себя лишним в их с Йозефом компании. И стоило сидеть вместе с Гитлером в тюрьме и вступать в партию, чтобы по итогу остаться совсем одному. Спасает только давнишнее хобби, а то я бы совсем загнулся. Иногда я подумываю тоже найти себе любовника, но кто меня такого вообще будет терпеть… Эх, тяжела и неказиста жизнь зама фюрера по партии.       Я окинул взглядом наш лагерь. Все сидят по парам и о чём-то болтают. Геринг уже с фингалом под глазом по-прежнему зорко следит за порядком. Хотя сейчас не так уж и зорко… Гейдрих отгоняет Геру как назойливую муху, а Генрих, который Гиммлер, чертит на земле руны защиты. Адольф крепко прижимает к себе Геббельса и шепчет ему что-то успокаивающее. Я завидую. Нет, быть на месте министра пропаганды я не хочу, но обидно, что тот забрал всё внимание моего единственного друга. Штирлиц травит анекдоты Шелленбергу. Вальтер тихо смеется, а глаза влюбленные-влюбленные. Охотники унаследовали их мангал, и теперь Мюллер жарит мясо и параллельно объясняет Борману, как правильно нужно его готовить. Правильно — это по древним баварским рецептам и никак иначе. Иногда к их разговору присоединяется Гиммлер и поддакивает тёзке-земляку. А я сижу в гордом одиночестве и всем видом показываю, как мне плохо. Судьба — дама капризная.       Ловлю и вмещаю в объектив фотоаппарата уток в поднебесье, ветви в сумерках, чтобы вечер с переменной облачностью не пропал зря. Комары мешаются; река всё-таки. И за шиворот набиваются, и голые ноги искололи, и перед фотоаппаратом вьются стаями.       Тёплый свистящий ветерок, направленный чётко мне в ухо, сдул одного из треклятых пискунов. Я не заметил, как сзади подкрался Гейдрих, уселся на траве, которую я примял и истоптал как будто именно для него. Что их разлучило с рейхсфюрером?       — Выручай меня.       Знают мою доброту и безотказность и уже никогда не просят, лишь заставляют.       — Предложишь заманить Геру в Хафель и утопить? — прошептал я.       — Нет, хлопот полон рот будет с мокрой одеждой и трупом. И этакую громаду жира разве удержишь под водой? Выскочит и поплывёт как яблоко. Я про другое.       — Тебе при любом раскладе придётся с его телом возиться и оправдывать его гибель.       Я как можно незаметнее и осторожнее наставил фотоаппарат на его бесподобный профиль, и он так грозно на меня зыркнул… И на меня скалится, в точности как на Германа. Тяга к уединению с бесценным солнышком, помноженная на вспыльчивый нрав, или старые разногласия с Герингом его раздражили на сей раз, так, что и на меня нападает?       — Я шеф службы безопасности. Думаешь, я не знаю, как устранить врага и выставить это несчастным стечением обстоятельств?!       — Нет-нет-нет, я в тебе нисколько не сомневаюсь. — Я оглянулся, не услышит ли нас Геринг. Отнюдь нет, дегустирует шашлык с «заграничниками».       — Не недооценивай меня никогда.       — Я понял.       — Подойдёшь к Гере и потребуешь встречи наедине у машин в два часа ночи.       — Прям уж и потребую? — Вопрос очень некстати. Когда я что-то у кого-то требовал?       — Прикажешь ему, чёрт побери, замфюрера!       — Слушаюсь. А под каким предлогом?       — Посовещаться и предложить, как нас покарать за дерзости, и хватит с тебя.       — Вас с Генрихом?       — Нас двоих достаточно. Если не согласится и спать завалится, можешь Макса и Валли приплести. Твоя задача — подозвать его к машинам любой ценой. Любой, ты понял?       — Да, шеф. — Я убрал фотоаппарат в чехол, зашагал к мангалу, куда стягивалась вся наша компания.       — Сейчас не беги! — Гейдрих поймал меня за жилет. — Дай свинье остыть, иначе она сразу поймёт, что я подослал. Всё объяснять надо, обалдуй.       Я худо-бедно сгладил его негодование, сказал, что иду мирно, в абсолютном нейтралитете сродни швейцарскому, со всеми трапезничать, и он помиловал. Не присоединился к поеданию горячего и душистого мяса, Гиммлер набрал и принёс ему под конец ужина. Конфликт двух наших приятелей как нельзя радикален, сложно отрицать — и меня вплели в это. Что в итоге получится? Пропади пропадом моё слабоволие...       Гейдрих       Нет, эта свинья послана нам всем в наказание. Мы с Хайни читаем в глазах фюрера — самого, чёрт возьми, фюрера! — и Геббельса сатанинский гнев. Я выразитель и сосредоточение всеобщего недовольства. И только для Хайни мои намерения «слишком жестоки», как он заявляет. За остальных не могу ручаться.       Макс жарил шашлыки, а меня подмывало подцепить щипчиками (или хоть голыми руками, я уверен, что Хайни заговорит мои ожоги и подберёт целительные травы) уголёк покрупнее, зачерпнуть золу погорячее — и всыпать Гере за шиворот. Как-то зашкварчит и растает его обширная спина…       Ночь обещает прокатиться по Берлину без звёзд и Луны. Тем хуже для моего капризного романтика — но и тем благоприятнее для моих наполеоновских планов.       Йозеф при свете лампочки в машине дописывает статью в Беобахтер на приборной панели, служба есть служба. А фюрер скрючился в салоне. Сжался в клубочек, накрылся чьим-то плащом и уснул. Ни усов, ни чёлки не видать в тонированном окне. Главное — не привлечь Геббельса. Мне далеко до нашего советского разведчика, как ни крути.       Я спрятался за багажником. Невесомый шум листвы, затишье кругом, словно ни одного человека в радиусе трёх километров. Господа партайгеноссе, кто приехал с любовниками, совокупились и уснули — мне же лучше. Никакого до них дела нет, я им не телохранитель, я борюсь за наше с Хайни спокойствие.       Ух, если Рудя прокололся, пощады ему не будет. Участие Ади мне не потребуется, сам с ним расквитаюсь — даже серьёзнее, чем с Герингом. Готов поспорить, никто его не хватится.       Идёт, кабан. Осматривается, зачерпывает ногами траву и ищет растяжки — конечно, конечно. Не тому остолопу дорогу перешёл, испортил все выходные. Заткну до понедельника! Труп мне не нужен, его счастье, слишком много мороки. Надо ликвидировать быстро и бесшумно, так, чтобы не сбить зыбкую творческую мысль журналиста — вот мой индикатор.       Чёрт! Слишком рано приближается! Застанет меня здесь вместо Гесса, и пиши пропало! Что бросить ему в ноги, что?.. Я нащупал мелкую плотную дребедень под ногами и швырнул наобум, даже не размахиваясь — а то разолью неуместную тень.       «А-а!»       Я в глаз ему попал, что ли? В тот, уже кем-то ушибленный до меня? Я подождал.        «Вот тебе раз...»       Матерь божья, какой во мне вспыхнул животный, первобытный гнев! Хайни со всем своим волшебством так не разъярится и не потеряет самообладание, как я. «Вот незадача, что за досада», не так ли, Гера, так ведь?!       Я опомнился и обвинил себя за Максово «Вот тебе два», процеженное сквозь зубы, лишь когда кровь просочилась меж моих пальцев. Ай-яй, крови мне не надо... Или нет, может, это что-то другое. Слёзы, слюни, внезапный насморк. Липкого запаха, засыхающей корки и крошек нет. Так и есть, облил меня слюнями, пока задыхался и обмякал. Какая мерзость.       Я отточил алгоритм задолго до вылазки на глухую природу: навалиться сзади (ух, до чего крутая мясистая спина), сдавить петлю и перекрыть дыхание окончательно — и долбить по голове, долбить и долбить! Через книгу, чтобы не оставить синяков и нанести тот же ущерб, через «Руническое искусство» моего Хайни, настолько истлевшее за годы интенсивного чтения, что он не заметит новой трещины. Оглядываюсь на Геббу, тот не реагирует, строчит. Творчество столь же слепо и глухо, сколь и ранимо...       Штирлиц       Я пытался установить личность, но личность всё время падала. Анекдот наяву.       Я проснулся раньше всех из-за поющих невидимых пташек. То ли оттого, что мы с герром Шелленбергом вчера выдохлись, приготавливая дрова на следующий день и устраняя следы прошедшего, и провели ночь в мертвецком сне самым целомудренным образом, то ли сказалась моя советская привычка вставать до зари для ухода за животными и огородом — но сейчас не об этом.       «Отто? У вас есть... холодное оружие? К голове приложить. Болит...» — произнёс вдруг Геринг, не открывая глаз, и снова отключился. Я предпринял попытки уволочить его от автомобиля и разблокировать выход фюреру и рейхсминистру пропаганды. Когда солнечные лучи озарят всё ярким светом, я проведу более детальное расследование.       Как бы то ни было иронично, я никогда с момента окончательного перехода на сторону Рейха не пожалел, что всегда и везде ношу с собой перчатки. Всякий раз мне представляется случай использовать их, чтобы не оставить нежелательных отпечатков. Подозрения могут пасть на меня как на последнего человека, который притрагивался к Герингу, хоть я три часа якобы театрально просиди у его тела.       Немалых трудов мне стоило отодвинуть его, посадить у дерева, заново привести его в чувство. Личность валилась на бок мешком в сухую прошлогоднюю листву, так пачкала нос, что иному частному сыщику её будет сложнее опознать. При тугом и неравномерном пульсе, что характерно при подобной комплекции, Геринг будто не желал просыпаться и неминуемо иметь дело с покусившимся на него. Я уверен, что рейхсъегермейстер сможет вспомнить, кто над ним истязался и какие события этому предшествовали.       Он проснулся и, шатаясь, поднялся. Его походка, поддержка головы рукой, тихие стоны навели на мысль о жестоком избиении минувшей ночью методом, избавлявшим от явных последствий боли. Не один такой способ известен мне, но я не считаю уместным перечислять каждый из них и обосновывать их действенность. На лице Геринга написано было страдание — скорее, моральное, нежели физическое — и, я полагаю, первостепенен здесь и сейчас анализ его сиюминутного состояния и его облегчение, чем расследование его причин и виновников.       — Стойте, герр Геринг! — воскликнул я сдержанно, чтобы не разбудить товарищей. Рейхсминистр отказался от помощи, прошагал к Мерседесу, от которого я его отдалил, заглянул внутрь через боковое стекло и, видимо, не намеренный тревожить хрупкий сон Гитлера и Геббельса, той же неуверенной поступью последовал к другой машине. Он искал свободный автомобиль, и он не обнаружил бы и второй пустым — в нём, растянувшись на заднем сиденье, дремал мой любезный друг Вальтер. Я поспешил уведомить об этом Геринга, потянул его за руку, и он грубо отпихнул меня. Бороться с ним не позволяла ни субординация, ни разница сил и веса. Прежде чем я открыл дверь и растолкал герра Шелленберга, пока отчаявшийся рейхсминистр не увёз его, он спросонья забормотал нечто нерасчленимое и сам выскочил мне в руки, выдернув за собой наши личные вещи.       Клацнул ключ зажигания, взревел мотор, поляну наводнил дым из выхлопной трубы; у наших чутких сновидцев не осталось шанса досмотреть утренний сон. Я постарался объяснить Герингу, что его авантюра небезопасна, что ему следует прийти в себя, осознать произошедшее и обеспечить себе покой, но Геринг не отозвался на мои увещевания и молча ускользнул со стоянки. Герр Шелленберг повис на моём плече, зевнул несколько раз.       «Что такое, что вы с ним не поделили?..» — пролепетал он, не до конца утвердившись в мире.       Его несколько ободрило тонкое и звенящее «Макс!» от разбуженного или совсем ещё не ложившегося человека. Тот быстро появился перед нами, навис как над свидетелями побега пострадавшего в столицу.       — Ты заставил его убраться отсюда? — спросил меня Гейдрих не строго и не раздосадованно. Тёмные круги под глазами на белой коже подсказали, что начальник гестапо, в самом деле, бодрствовал от самого вечера.       — Я пытался его остановить, — ответил я.       — Допустил, значит, разрешил свалить.       — Мне вас не переубедить, герр Гейдрих. Не примите это за предательство или подкуп, я...       Восхищение, что медленно распустилось на его лице, оборвало пустые оправдательные речи. Меня внезапно заключили в крепчайшие объятья. Шеф службы безопасности употребил всю сокрытую энергию, чтобы в пылу эмоций хрустнуть моим позвоночником. «Спасибо большое, ты выручил нас всех», — пролепетал он, и в его голосе чувствовалось небывалое усердие и то же удушье, каким он награждал меня за неочевидные заслуги.       — А он не утонет? — Герр Шелленберг изо всех сил старался проснуться. — И казённый Мерседес с ним.       — Чёрт с ним, с Мерседесом, я лично покрою страховку! Пусть тонут! — Он отпустил меня, дал насытить лёгкие свежим воздухом. — Туда им и дорога. — И он снова обратился ко мне, с наклоном протянул руку: — Я бесконечно тебе благодарен. Напомни в Берлине, чтобы я не обнёс тебя премией.       — Если вы правомочны выписывать её мне... — напомнил я.       — Либо договорюсь с твоим начальством, — он подмигнул герру Шелленбергу, — либо выпишу из собственного кармана сколько попросишь. Я твой слуга на весь оставшийся день.       Любезный Вальтер закрылся рукавом, замаскировал смешок очередным зевком. Наверное, он заранее предугадал, что мы не отыщем Гейдриха для исполнения наших желаний, а если обнаружим, то не иначе как в обществе его возлюбленного и, следовательно, не посмеем нарушить их идиллию.       Гиммлер       Рейнхард, герой дня, пожертвовал сном, отчасти карьерой и репутацией ради нашего раскрепощения — устал от бессонницы и не захотел до обеда резвиться со мной в палатке. И пока я от скуки безделья высказывал, как рёв двигателя и птицы сняли меня с чрезвычайно важного межпланетного конгресса во льдах Антарктиды, Рейни отдавил мне руку головой. Мой полубредовый монолог усыпил его окончательно.       Мальчик мой... В отросших белокурых волосах проступали мягкие волны, непокорные гелю для укладки. Мягкие, жидкие волны. Дальше излагать сон не имеет смысла, знаю, что вкрадчивые, но твердые слова не подействуют на Рейни, не зададут его сновидению тон и локацию. Почему бы не дать ему отоспаться как следует? Он заслужил. Скоро и остальные это признают. Моя полуночная лилия, отцвела, когда мы спали.       Я не чувствовал отрешённости от друзей тут, в двуместной палатке, прикованный спящим Гейдрихом. Слышал, как они лепетали у нашего гнезда, и витавшая в Грюневальде любовь не свербела в моём носу. Даже если приятели изобретут новое коллективное развлечение и не сумеют меня выкурить, мне не станет обидно за эту половину воскресенья, потраченную впустую из-за безнадёжно сонного Рейни. Мой долг — беречь его отдых от шума поблизости и от вторжения кого-то кроме Геринга, его негласного и.о. Снаружи палатки хоть шторм, хоть наводнение, хоть разнос от фюрера — да он уже с кем-то лается у мангала. Я прикрыл Рейни уши, обмахнул его «Руническим искусством». Лестно, что я удобен в качестве подушки и заменителя какой-нибудь огромной мягкой игрушки, которую можно лениво обхватить руками в забытьи — но как же тоскливо, чёрт подери, и до чего онемела протянутая рука! Пусть вечером к рулю приставят не меня.       Геббельс       Сердце жаждет головокружительной и дьявольской оргии без участия Геры, небесного проклятья моей умозрительной кучи-малы, но Адольфу недосуг. Его несвоевременно (полдня ещё до отъезда!) волнует, как мы разместимся в одном — последнем! — Мерседесе, как лучше приготовить дичь: целиком или по кускам по подобию вчерашнего шашлыка, и в каких подводных зарослях охотники приберегли нераспитые бутылки. Утомительно!       «На коленях друг у друга рассядемся», — предложил я настолько уныло и недовольно, как вообще умел. Я несколько раз пересчитал все мелкие полевые цветочки в букете, подаренном Гитлером, и потерял к нему интерес.       — Шесть по двое в салоне, ты на мне на переднем сиденье, — моё сердце вспыхнуло на мгновенье, — а Гесс за рулём. Замечательно! Теперь о коньяке. Не позволю оставить его здесь на сохранение. Бесплатный алкоголь у реки не есть залог здоровья берлинцев!       — И жизни. — Я такой же хмурый, обняв ладонями голову, сидел на бревне, пока мой фюрер беспорядочно чертил что-то на поляне. До жаркого совокупления на лоне природы мы не доберёмся, хоть вся наша компания исчезни без следа. Колдун неожиданно умолк в своей палатке, как будто задремал заодно с любимым, Борман и Мюллер допекают птицу по рекомендациям Адольфа, так что я краем уха слышу их зубовный скрежет, — а у Штирлица и Шелленберга интрига более занимательная.       Они гуляли по неизменному маршруту, появлялись из-за вековых деревьев и терялись в них, чтобы вскоре вернуться в моё поле зрения. Отто бормотал, потупив глаза в тропинку, и сподобился взять Вальтера за руку где-то на третьем круге. Начальник отзывался более живо, вставал на его пути, но Штирлиц брёл напролом, огибал его и не прерывал циркуляцию по лесу. На редкость туго соображал, когда дело касалось его психологии личности. Могу поклясться, что они за весь двадцатый век даже не поцелуются. Инертная ходьба за ручку — их апогей разврата.       Я охотно разрядил бы обстановку на их фронте, если б не вещавший Адольф – как я бы ни обожал его, иногда он превосходит сам себя. Впрочем, пока он рассуждал вслух обо всём, а я условно участвую в дискуссии, меня не заподозрят в озабоченности чужими отношениями.       Свершилось! Неужели оно свершилось? Штирлиц сам приблизился к другу и товарищу и прошептал заветные слова. И затрудняюсь сказать, насколько сильный восторг обуял Вальтера. Он не сошёл с дистанции и не запрыгал козочкой или влюблённым по уши подростком; пожал Штирлицу руку двумя своими. Такая сдержанная у них обоюдная симпатия в самом экзальтированном виде.       И я, удовлетворённый зрелищем, обернулся на рисовавшего Гитлера. От этого кадра тоже не дождёшься инициативы. Всё я, всё разнообразие интимной жизни держится на мне.       С чувством выполненного долга и Отто с Вальтером подсели, тихо спросив разрешение у меня и фюрера. Адольф сразу руки в боки:       — Где ещё коньяк? Увезём в Берлин.       — Спроси у поваров, возьми Гесса в охапку и ищи.       — А ты?       — Я догоню. Приспособлю сначала букет...       В общем, сторговался, отпихнул Адольфа от нас троих. Шелленберг произнёс: «Я хотел спросить, сколько по его рецепту осталось до обеда, эх», и я своим приступом остроумия не дал развить тему, начал с деланной таинственностью:       — Где-то взорвался танк... — И первым откликнулся Штирлиц, нагнулся, потому что Вальтер загородил его от меня:       — Что? Какой танк, доктор?       — Вот же, гусеница летит. — Я указал на небо, отвёл их взгляд, а сам раскрошил сухие цветы и листочки.       — Какая гусеница, боже ж мой? — Он постепенно закипал. Уставился на меня, чтобы я ещё раз очертил пальцем её траекторию или воззвал к совести, но мои руки уже дотянулись до его шиворота и ссыпали труху за спину. «Вот она!»       Штирлиц вовек не боялся собственно личинок, но вскочил как ужаленный, разделся до пояса и, ёжась, отряхнул одежду. До Вальтера, столь же медлительного сегодня от недосыпа, доехал анекдот, он сложился вдвое, смеясь.       — Я сушёную зелень покрошил, я шучу. — Я показал облезший букет, кое-как перехваченный гибкой и крепкой травинкой. Штирлиц буркнул: «А я Штирлиц».       Гесс       А жизнь-то налаживается. Стоило Герингу уехать — и все как будто бы подобрели. Даже убийственная аура Гейдриха испарилась. Сейчас он был сама безмятежность. Сидел возле костра и грелся на солнышке, время от времени поглаживая Гиммлера по руке. Генрих прижимал к груди букетик ромашек, который Рейнхард уже успел преподнести своему ненаглядному чернокнижнику. Эх, романтика…       Я навел на эсэсовцев объектив. Такую милую картину грех не запечатлеть. Но, кажется, меня заметили… Я тут же убрал фотоаппарат, боясь, что шеф службы безопасности снова начнет раздражаться, но тот лишь широко улыбнулся.       — Руди, чего ты там сидишь? – окликнул меня Адольф. — Иди лучше к нам.       Я неверяще посмотрел на фюрера. Австриец ободряюще кивнул.       — Да, Руди, иди, не стесняйся, — поддакнул любимому Геббельс, — ведь это именно ты помог избавиться от Геринга, и мы должны тебя отблагодарить.       Остальные камрады заулыбались и закивали. Я зачехлил фотоаппарат и медленно пошёл в сторону костра. Неужели это наконец случилось? Неужели я перестал страдать от одиночества?       Гитлер переворачивал рыбу над костром чаще, чем следовало, но все воздерживались от замечаний. Мы никуда не торопились. Пропекались дымом, которым нас лизал переменчивый ветер, наравне с карпом, обсуждали то да сё. Геббельс тянулся к букетику Гиммлера и предлагал «для душистости, как пряность» развеять его над рыбой. Гейдрих так рыкнул: «Соберёшь второй такой же», что шутки закончились.       Обратились к теме рассадки в автомобиле — как мне видно, не впервые — и сошлись на том, что палатки, остатки еды и личные вещи не втиснутся ни подо чьи ноги и поедут в багажнике. Я не застал, когда весь живой груз распределили по местам, переспросил — и каково было моё счастье! Заменять шофёра Гитлера мне привычно и не обидно, нисколько, и мне только добавляло радости, что фюрер по традиции займёт сиденье рядом со мной. Ему указывать дорогу, командовать над нами всеми... Пёс с Геббельсом, его карманным рейхсминистром на коленочках. Я найду секунду прикоснуться к Гитлеру, моя рука соскользнёт с рычага на его бедро или рукав, и пусть понимает это как хочет.       Выходные всё лучше и лучше с каждым часом, спасибо, ребята, век не забуду... И ключ к моему благоденствию — избитый Геринг и угнанный Мерседес. Такова цена сближению.       Шелленберг       Ну как обойтись без того, что одни задыхаются в салоне, пока другие запрещают открыть окно? Дует Гиммлеру, видите ли, и в присутствии его Рейнхарда мы придерживаем языки. Иначе привязанными на крыше поедем — или на самом неудобном и стыдном месте... на рукоятке КПП, на вакантном сиденье для особо отличившихся. И ведь шантаж действует. Мы пришиты к своим любовникам (или приятелям, смотря кого брать в расчёт) и расставаться не желаем.       Боже, как я не выспался из-за жиртреста. Почему он выбрал именно ту машину, где мы спали?.. Шорох колёс убаюкивал, лёгкая тряска на канавах приятно укачивала, духота усыпляла и с тем не давала провалиться в забытье, на повороте сложить наше домино второго порядка и вжать бедного Мюллера в дверь. Я пытался уснуть сидя на ногах Штирлица, но, повторюсь, жара угнетала. Гиммлер, мой злейший враг в борьбе за кислород, обмахивался раскрытой книгой, но свежий воздух никак не допускал. Подхватит простуду, взрастит и на всех рассеет в тесном пространстве.       Фюрер по всеуслышанье подводил итоги похода, но его никто не слушал. Рудольф повиновался любым приказам от кого угодно, разве что не замедлял и ускорял Мерседес одновременно. Доктор Геббельс ёрзал как будто от невозможности вольно подымить на улицу, показывал на что-то в окне, что многие из нас не в состоянии были увидеть — и фыркал, когда пальцы Гесса случайно его касались. «Хорош домогаться!» Мы посмеялись от его крика души, замфюрера весь сжался в клубок. На рычаг его, конечно, не посадили. Он гражданин полезный.       Въехали в город, встали на первом светофоре — и Мюллер приоткрыл дверь ровно до соседней машины. «Тошнит?» — вскочили мы все.       — Нет, подышите немного. Невозможно ж ехать вообще. Из-за одной фиалки все мучаются.       Они с рейхсфюрером поругались, но это, наоборот, разрядило обстановку и чуть-чуть нас встряхнуло. Мы зашевелились, распутали и переставили затёкшие ноги, уселись и обнялись поудобнее. Я ехал на Штирлице, и тот почти не двигался, положил голову на стекло ещё в начале пути и глубоко о чём-то задумался. Он стеснялся на меня смотреть, смущался того, что наговорил тогда на променаде. Да, месяцами готовил бесшумную, но пламенную речь, и да, наконец-то излил душу и высказался — но не был удовлетворён. Как будто израсходовал шанс впустую и нового никогда не представится.       Я протиснул ладонь между дверью и штанами, накопал его лежащую горячую руку и снова сцепился замком. Понадеялся, что это расслабит милого.       — А ведь если изучить новое, настоящее досье Макса, — доктор не отделил новую речь от бессмысленного и безответного потока старой, — окажется, что он до разведки служил председателем какого-то колхоза? Я правильно произнёс?       «Угу, а шпионил он для души», — пробормотал Гиммлер и не оторвался от «Рунического искусства». Макс не подогрел шутку, да и я не позволил бы глумиться над ним. Достаточно о прошлом, мы любим его настоящего.