40 : love

Брейк-пойнт — ситуация, в которой принимающему необходимо выиграть один розыгрыш для победы в гейме.

US Open, август–сентябрь 2024 Всё время по дороге к корту Ацуму не отрывается от экрана телефона. «Ну и у кого теперь зависимость?» — звучит в его голове голос Сакусы. Это что-то новенькое: должность комментатора в его черепной коробке занимает Саму. Иногда, в экстренных случаях, его подменяет бабуля. Но Сакуса к микрофону ещё не подходил, и теперь нейроны растерянно переглядываются, перешёптываются: «С каких пор он здесь?» «Это надолго?» «Верните Осаму!» Цуму слишком занят, чтобы всерьёз обеспокоиться этим: он следит за счётом. Сакуса играет… странно. Не так плохо, как в первых двух сетах, но он всё ещё ошибается. Все его первые подачи улетают в ауты, и это совсем на него не похоже. Это стандартная тактика, так многие играют: Осаму, например, всегда подаёт сначала рискованно, дерзко, а при ошибке вторую подачу разыгрывает как можно безопаснее. Сам Цуму гордится своим эйсом: он всегда подаёт резко, не сдерживая себя и не скромничая. Двойные ошибки с ним случаются, но риск более чем оправдан. Почти всегда на своей подаче он пробивает и берёт очко. Подачи Сакусы другие. Они то обманчивые, кручёные, смелые, то тихие, плавные, почти игривые. Никогда не угадаешь. Цуму всегда это раздражало — по большей части тем, насколько это было круто. Но ещё потому, что это совсем не похоже на Сакусу в жизни. Сакуса, расписывающий свою диету по дням недели и следящий за колонками прибыли и убытков на стримах оклахомских мамаш, и Сакуса на корте — два совершенно разных человека. Он проводит свои ритуалы: расставляет бутылки, делает два глотка из первой, пять раз отбивает мяч перед подачей и дёргает футболку — конечно, жёлто-зелёную… Но это единственное, что связывает две его версии воедино. Он играет без маски. Он падает и встаёт, не обращая внимания на грязные ладони и одежду. Сакуса, прямой и упрямый в личном общении. Сакуса, непредсказуемый и гибкий в теннисе. Каждый раз, когда Цуму встречался с ним вне игры, рядом с ним стоял человек, трещащий по швам: сдержанный, да. Как плотина, крошась и надламываясь, сдерживает разрушительный потоп. Как ядерный реактор сдерживает бесконечно разрастающийся взрыв. Он будто бы всегда на грани, всегда уставший от необходимости прощупывать себя на предмет трещин: нет ли утечки? Не рванёт ли? Но на корте… На корте он контролирует ситуацию. Его движения чёткие, но не распланированные, не расписанные по секундам: львы не просчитывают траектории прыжков, прежде чем вонзить зубы в беззащитную добычу. Он, отказывающий себе в детской мечте из-за таблички «Не трогать», играет напролом, не гнушаясь хитрыми, мутными тактиками, не боясь рискнуть, не боясь ошибиться. Потому что он редко, так редко ошибается. Но не сегодня. Сегодня он подаёт как по учебнику, безопасно и скучно. Предсказуемо. Всё ещё сильно и метко, да, но это не его игра. Он не берёт мячи, которые обычно бы взял. Он подбегает к сетке, когда очевидно, что удар пройдёт по краю линии. Он сдерживает себя, и Цуму видит, как трясётся его левая рука, как дёргаются пальцы, как он снова и снова поправляет козырёк. Он сыпется. И это неправильно, так неправильно… Будто на корт вышел Сакуса из реальной жизни, и Цуму гадает, где остался Сакуса-с-корта. Бродит ли он сейчас по улицам Нью-Йорка? Боже. Ацуму надеется, что нет, иначе он до конца жизни будет жалеть о том, что пропустил это. Третий сет Сакуса вытаскивает — еле-еле, доведя до тай-брейка, но вытаскивает. С вышки объявляют новый счёт — 2:1 — ровно в тот момент, когда Цуму влетает на корт. Перерыв между сетами — пять минут, но Сакуса запрашивает туалетный перерыв. Отлично. Судья добавляет к перерыву ещё две минуты, и это максимум, о котором только можно было мечтать. А ещё это значит, что Цуму нельзя терять ни секунды. Он оглядывается по сторонам — размеренно, прицельно, — ища кого-то с доступом в раздевалки спортсменов. Кто угодно из команды: физиотерапевт, тренер… Нет, пожалуй, не тренер. Но они все в первом ряду, кучкуются около Сакусы Томои, слишком далеко и долго. У него нет на это времени. Он бежит к чёрному выходу — для проигравших, не желающих контактировать с прессой. Там электронный замок и карточно-пропускная система, но… Цуму на бегу роется в сумке. Ну же, ну же… Завтра у него тут матч, они могли уже подключить его… Он прикладывает ключ-карту к замку. Трёхкратный сигнал и красная лампочка. Блядство! — Сэр? Вам помочь? — охранник хмурится всего мгновение, а потом узнаёт его. — О, вы же Мия. Ацуму Мия, верно? — Да, да, и мне очень нужно попасть в туалет. — Сэр, простите, но правила… — охранник оглядывается, нервно поглаживая рацию. — Вы можете воспользоваться уборной для посетителей. — Мне очень нужно. Прошу. Пожалуйста, — Цуму готов встать на колени, если потребуется. Готов пообещать ему своего первенца. Первенца Осаму. Что угодно. — Я никому не скажу. Хотите селфи? Автограф, да? Как вас зовут? — Это какая-то проверка? — недоверчиво тянет охранник. — Нет-нет-нет, — торопливо выпаливает Цуму. У него нет времени. — Сто сорок тысяч долларов. — Что? — Приз за победу во втором круге Большого шлема. Пропустите меня — и они ваши. — Парень… — Пожалуйста. — Я не возьму твоих денег, это незаконно… Но… — Но? — с надеждой выдыхает Ацуму. — Можешь завтра что-нибудь сказать в интервью о моей дочери? — охранник смущённо почёсывает затылок. — Она тебя обожает. — Правда? — удивляется Цуму. Этому мужику не больше сорока, а значит, его дочь — подросток, а девочки-тинейджеры… Кхм. Не то чтобы его целевая аудитория. — Да! Конечно! Я посвящу ей победу! Да я женюсь на ней, если хотите! Охранник неловко смеётся. — Ну, это вряд ли… Она предпочитает девушек. «Оу, — думает Цуму, — это многое объясняет». — Она сама занимается спортом, знаете? Не теннисом, нет, она играет в софтбол, в команде старшей школы Вестморилэнд, «Вперёд, выдры!», — он посмеивается, — но её вдохновляет ваша открытость и… — Это здорово! Просто супер! Класс! Но мне правда, правда надо в туалет… Как зовут вашу дочь? — Андреа Меллоуз. Я могу записать, если… — Андреа Меллоуз! Я запомнил! Откройте дверь, умоляю! — Ацуму пританцовывает на месте, старательно изображая крайнюю нужду, и охранник наконец прикладывает свой пропуск к замку. — Спасибо! Храни вас бог! Машаллах! Намасте! Фелиз навидад! — орёт он, убегая вперёд по коридору. Проверяет время: минута… Он потратил на это минуту. Ладно, могло быть хуже. Он распахивает одну дверь за другой: медицинский кабинет, заперто, раздевалка — пусто, душевая, заперто, заперто… Уборная. Сакуса стоит у зеркала, вдалбливая кнопку дозатора для мыла в трещащий корпус. По его пальцам стекает растаявшая пена, новая — хлопьями разлетается от нервных, суетливых движений. Вода шипит, с напором врезаясь в раковину. — Оми! Сакуса резко оборачивается. Олень в свете фар — это вообще не олень. Он выглядит, будто его тушку уже сбили, сняли шкуру, напичкали паклей и залили формалином. Повесили над камином. Его глаза, стеклянные, застывшие. Его кожа, блестящая от пота, обесцвеченная. — Мия? Что ты тут делаешь? — даже его голос звучит выпотрошено, будто сделали надрез и выгребли оттуда всё кровоточащее и живое. — Это ты что тут делаешь, а?! Ты уже должен быть в отеле! Праздновать победу с бокалом шампанского в руках! — Я не пью, — тупо отзывается Сакуса. Конечно же, нет. — Тогда с бокалом минералки! Смузи из сельдерея! Похер! — орёт Цуму, подрываясь ближе — куда ближе, чем подпустил бы его Сакуса обычно. — Как-то же ты празднуешь… — с такого расстояния ему становится ясно: он ошибся. Кожа Киёми и впрямь сверкает от капелек пота на висках, на лбу (кудряшки, кудряшки, влажные слипшиеся кудряшки), на шее, но цвета в ней достаточно: серость под глазами, разгорячённые пятна на щеках. Губы. Яркой раной на его лице. Красные, будто он кусал их всю ту минуту, что Цуму мешкал, — …победу. Что-то… делаешь… Ему нужно собраться. Сфокусироваться на чём-то, кроме капельки пота, ползущей от уха Сакусы по его шее. Она вот-вот закатится за воротник, но медлит. Дразнит. Он хочет… — Пересматриваю матч и анализирую ошибки. — Боже, ну и фрик, — выдыхает Цуму и подаётся вперёд, ловя издевающуюся над ним капельку языком. Он мимолётом думает о том, что это второй раз за сорок восемь часов, когда он облизывает непонятный инопланетный объект, а потом… Потом уже ни о чём не думает. Потому что Сакуса вздрагивает так явно, так раздроблено, потому что сглатывает шумно, потому что напрягается — и Цуму чувствует натянутую под кожей мышцу своим языком. Чувствует его пульс. — На колени. Ацуму падает на пол раньше, чем последний слог срывается с губ Сакусы. Кажется, даже раньше, чем первый. — У нас пять минут максимум… — Заткнись, — и это не раздражённый огрызок эмоции, которым обычно бросает в него Киёми. Это приказ — прямой и чёткий. Это решение. И в данный момент Цуму даже не волнует, решение какой из их проблем. Наверное, ни одной. Пожалуй, всех. Он рывком стягивает с Сакусы шорты и завороженно смотрит, как прямо на глазах твердеет, поднимается его член. Он не знает, можно ли ему касаться. Он хочет этого больше всего на свете, вне света, в полной темноте, в открытом аметистовом космосе… Сакуса сгребает его волосы в кулак, резко вжимая лицом в свой пах — Цуму стонет. Не может не стонать. Сакуса выбрит, но жёсткая щетина шершаво проходится по одной щеке, пока у другой гладким жаром пульсирует нежная кожа его члена, и Ацуму не уверен, что сможет когда-либо забыть это чувство. — Блять… — сообщает он члену Сакусы. Тихим, сокровенным секретом. Мысли раздолбанно бьются о виски: «Ему можно касаться? Можно?», не успевая за руками, которые уже ложатся на бёдра, дрожью ползут выше, к талии, животу. Он по-особенному холодный: когда тело перегревается, оно бросает все силы на то, чтобы охладиться. Этот влажный, конденсатный холод живота после физической нагрузки отзывается под пальцами чем-то таким знакомым, трепетным и верным, что Цуму не удерживается от очередного судорожного стона. Сакуса тянет его за волосы, отрывая от себя, берёт во всё ещё пенные пальцы член и направляет головку в с готовностью открытые губы. Мыло, это мыло пахнет мандарином и ванилью (Ацуму купит его; он завтра же допросит персонал и затарится на три года вперёд). Аромат мешается с тяжёлым, резким запахом игры. Цуму ведёт от этого сочетания, ведёт прямиком на убой. Он не знает, как объяснить это даже самому себе, но запах пота может возбуждать. Липкий и удушливый после жаркого летнего дня? Нет. Вымученный долгой тренировкой? Мимо. Но в поте после матча есть что-то особенное: в нём слышится азарт, и адреналин, и погоня. Он на вкус такой же, как пот во время секса. Мускус, возбуждение. Требовательное «хочу». Ацуму соврёт, если скажет, что не представлял этого. В деталях, красках, вариациях. Он раскрутил в своей голове сотни сценариев, и в каждом из них он дразнил Сакусу, томил его ожиданием, издевался медлительными, невесомыми касаниями, заставлял умолять о разрядке. Цуму всегда любил минеты именно за это: власть. Он стоит на коленях, но мольбы срываются не с его губ. Только он решает, когда и как. В этот раз всё выходит иначе. Сакуса берёт его — без борьбы и жалости. Он задаёт темп. Он держит его волосы. И он говорит. Он говорит много, и раскованно, и голос его налит уверенностью, тяжёлый, глубокий и хриплый. Он говорит: да. Вот так. Молодец. Не останавливайся. Говорит: ещё раз. Ты прекрасно справляешься. Умница. Говорит: хорошо. Так хорошо, Ацуму. Посмотри на меня. И Ацуму смотрит. Ацуму смотрел бы на него, даже если бы ему в глаза залили перцовку. Ацуму смотрел бы на него и вовсе без глаз. В его фантазиях Сакуса всегда молчал. Стонал иногда, закусывая ладонь, как всегда скованно: плотина и потоп, реактор и взрыв, трещины, трещины, трещины, сквозь которые сочатся невнятные, тихие полуслова-полувздохи. Но Сакуса говорит, он говорит так просто, так целостно, пока у Цуму в горле плавятся звуки, в голове плавятся мысли, в животе плавится вообще всё, всё-всё-всё и даже больше. Он не уверен, что смог бы выдавить из себя настоящее слово, даже если бы его рот не был полон. И, о, как он полон — и как пусты его лёгкие. Кажется, он не дышал целую вечность. Кажется, ему это больше не нужно. И он никогда, правда же, никогда не чувствовал потребности в одобрении во время секса. Если бы кто угодно сказал ему во время минета: «Ты прекрасно справляешься», Цуму бы, наверное, подавился смехом: «А медаль будет?» Или вытащил бы изо рта чужой член и прошептал бы с ленивым прищуром: «Детка. Если бы я хотел послушать о том, какой я молодец, я бы пригласил спортивного репортёра. И если это не микрофон только что упирался в мою глотку…» Но от каждого «Умница» Сакусы, от каждого его «Вот так», «Идеально» в его животе спазмом разгорается пьянящая боль, его член напряжённо вздрагивает, а сердце делает ужасные, ужасные вещи, которое не должно делать сердце здорового спортсмена в расцвете сил. До них из динамиков доносится голос судьи, он что-то болтает о минутах, несёт несусветную чушь, сам не знает, о чём говорит: какие минуты? Время уже застыло, уже кончилось. Время — всё. Больше его не будет. Член Цуму изнывает, требуя внимания: хочется опустить руку и облегчить свою участь, но он не может оторвать ладоней от Сакусы. Нет, не когда ему наконец-то можно касаться. Не когда его руки на холодных влажных боках, а под большими пальцами ритмично вздрагивает живот: то твёрдый пресс, то уязвимая мягкость. Сакуса отпускает его волосы лишь когда кончает, давая возможность отстраниться — возможность, которую Цуму благоговейно игнорирует. Он позволяет жаркой горечи ударить в горло, капельке стечь по губам к подбородку, а потом облизывает головку, наконец-то добиваясь от Сакусы беспомощного, раненного вздоха. — Минута, — объявляет судья где-то далеко, в какой-то совершенно другой стране, на противоположном полушарии. Цуму не может поверить, что прошло всего четыре минуты. Кажется, они обманули ход времени. Сломали вселенную. — Оми… — его голос треснут. Его голос звучит, как… Ну, голос человека, горло которого четыре минуты подряд без продыху долбили членом. Нет, Цуму не жалуется. Цуму сделал бы это снова. И снова. И… Сакуса смотрит на него сверху вниз. Его веки чуть приоткрыты. Ацуму никогда не видел его таким расслабленным. Он гадает: кто ещё? Кто ещё был свидетелем такого Киёми? Ему нужны будут адреса. И алиби. Прочное, железное алиби. Оми облизывает губы. Показывает пальцем на свой подбородок — и Цуму небрежно вытирает лицо футболкой. Той же, в которой играл всего… вечность, целую вечность назад? — Тридцать секунд, — давит динамик. Заткнись, чтоб тебя. Время бежит, навёрстывая упущенное. Как застопорившийся ползунок молнии, который тянули, тянули, тянули — и теперь он, освободившись, бешено взлетает — вжик! Сакуса подтягивает шорты, и Ацуму приходится убрать руки. Ему так не хочется убирать руки. — Выиграй, — говорит он. Сидит перед Сакусой Киёми на коленях и просит: выиграй. Они действительно сломали её. Вселенную. Сакуса кивает. Отталкивается от стенки и тут же хватается за неё снова — колени подкашиваются, и Цуму до боли сжимает свой член сквозь шорты, чтобы не кончить вот так, с позором, от одного только вида. Киёми не оборачивается, но Цуму на секунду кажется, что почти. Будто ему хочется этого так же, как Ацуму. Будто он точно так же понимает: времени нет, чтобы обсуждать это. Его нет вдвойне на то, чтобы об этом молчать. Но как же хочется… Как же ему хочется об этом помолчать чуть подольше. Сакуса выходит на корт, и Ацуму присоединяется к нему на трибунах через три минуты, две из которых он тратит на попытки отмыть в раковине футболку от своей спермы. Этих трёх минут Киёми хватает, чтобы проиграть два очка. Он проигрывает ещё четыре следом — механически, с какой-то странной отрешённостью. Его отец орёт, раскрасневшись от ярости, с перекошенным лицом, с побелевшими костяшками сжимая перила. Сакуса жмёт ошалевшему от радости, не верящему своей победе сопернику руку. Совсем мальчишка, только из юниоров. И имя незнакомое, новое. Возможно, это его первый Большой шлем — и он выигрывает у первой ракетки мира. В первом туре. Слишком много единиц для счастливой случайности. И среди них единичнее всего Сакуса. Он будет один, думает Цуму, в этой раздевалке. Будет один стоять перед отцом, выслушивая его жестокую, слишком личную критику. Будет один в номере отеля пересматривать матч и анализировать ошибки. Их было сегодня много — на всю ночь хватит. Ацуму надеется, что только на одну. Что завтра Сакусе захочется ошибиться снова, потому что Цуму… Цуму вот хочется. Цуму не уверен, что сможет думать о чём-то другом до конца сезона. Года. Карьеры. Жизни? Боже, он надеется, что нет. Он надеется, что Сакуса впустит его в свой номер сегодня вечером, и они продолжат с того, на чём остановились. Он надеется, что единицы кончатся здесь, на этом корте, и он не один, кто этого хочет.

***

Цуму пробует дождаться Сакусы у чёрного выхода, но тот задерживается. Сильно. Через два часа Ацуму решает, что они разминулись: другой выход, неверно рассчитанное время, ещё какая-то мелочь. Он едет в отель, чтобы переодеться и принять душ. Пишет Сакусе. Пишет Сакусе. Пишет, и пишет, и пишет, но Киёми даже не читает. Он сегодня вообще не был в сети. Цуму проверяет парочку ближайших к тренировочным кортам отелей любимой сети Сакусы, но в обоих ему не везёт: молодые администраторши не поддаются его чарам. Он сдаётся, решая дать Киёми этот вечер, чтобы оправиться от поражения. Окей. Это он может понять: сам не выносит, когда лезут с: «Эй, может, отвлечёшься?» После проигрышей они с Саму обычно не разговаривали весь путь до номера (вечность по их меркам), а потом в угрюмом молчании распивали по пиву, и только тогда начинали приходить в себя и потихоньку оживать. Но на следующее утро Сакуса всё ещё ему не отвечает. Он не приходит на его матч, и этот совершенно неудивительный и закономерный факт злит Ацуму так, что его едва не снимают с игры за спор с судьёй, сломанную ракетку и провокационные жесты в сторону соперника. Перед третьим сетом он берёт перерыв, глупо надеясь, что Киёми воспользуется семью минутами и вернёт должок, но… Нет. Он все семь минут торчит в уборной, сверля своё отражение взглядом. Никто не просит его на коленях: «Выиграй». Но он всё равно выигрывает. Даёт интервью после матча, посвящая победу Андреа Меллоуз и обещая на камеру, что пожертвует всю сумму сегодняшнего выигрыша женской команде старшей школы Вестморилэнд по софтболу. Ему хочется сделать что-то хорошее. Как-то задобрить карму, чтобы и она в ответ не вредничала. Это абсолютно эгоистичное желание, и он чувствует себя грязно: словно он один из тех богачей, что швыряют деньги в благотворительность ради налоговых льгот. От сообщения Саму: «Ты ебанулся?..», приходящего вдогонку вопросам репортёров — более цензурных, но с тем же подтекстом, — становится только хуже. А потом он узнаёт, что Сакуса улетел ещё вчера, сразу после матча. В первый же день турнира, которого Цуму ждал с самого Уимблдона. Ради которого тренировался вдвое больше обычного, чтобы встретиться с Киёми в финале — и победить. Нет, кому он врёт?.. Чтобы встретиться с ним в финале — и сыграть. Впервые за пять лет — сыграть с ним на одном корте. А теперь… Теперь он застрял в Нью-Йорке совершенно один, и какая-то жалкая, идиотская его часть хочет слить следующий матч и вернуться домой, в Кобе. К Саму. К чему-то привычному и понятному. Он ненавидит эту часть, и выигрывает ей назло. Выигрывает, и выигрывает, и выигрывает, пока в его руках не оказывается кубок — первый кубок Большого шлема в его карьере. Он рад. Нет, правда, рад: чёрт, он выиграл Большой шлем! Он на седьмом небе! Просто… Просто как будто бы есть восьмое небо — ещё светлее, и ярче, и прекраснее, и туда ему не доскочить. Просто не получится. Стеклянный потолок. Витрина с табличкой: «Не трогать». «Это потому что Сакуса выбыл в первом туре, — убеждает себя он. — Выиграть Большой шлем мало, надо победить первую ракетку мира. Надо стать первой ракеткой мира. И тогда…» Тогда он точно допрыгнет. И на восьмое небо, и на девятое, и почувствует то самое. То, за чем он гнался всегда, сколько себя помнит. То, что останется с ним навечно. В отличие от всего остального, всех остальных — останется. Он целует тарелку на камеру, прижимаясь к холодному металлу щекой и вздрагивая от воспоминаний. «Умница, — звучит в его голове голос Сакусы, заглушая аплодисменты и визги толпы. — Ты прекрасно справляешься». «Разве?» — думает Цуму и понятия не имеет, откуда взялась эта мысль. Он ведь вернулся в одиночку спустя пять лет. Он полгода шатался по миру совсем один, без Саму. Он выиграл турнир Большого шлема. Да. Он действительно прекрасно справляется, и ему не нужно слышать это от кого-то — от Сакусы Киёми из всех людей, бога ради! — чтобы знать наверняка. Тогда почему, ну почему ему так хочется это услышать?.. У него уходит четырнадцать часов полёта рейсом «Нью-Йорк — Токио», чтобы понять, что дело не в словах, а в голосе. Ещё час на самолёте из Токио в Кобе, чтобы смириться с тем, кому этот голос принадлежит.