Традиция

      — Нет!        Истошный больной крик и всплеск. Чужое покалеченное тело со свистом полетело вниз, сталкиваясь с волнами темного бурлящего моря. Покуда лапа огромного зверя не выловила его, небрежно и больно сжав в своих тисках. В крови странным потоком бурлил адреналин, а в голове пролетало сотни мыслей, и все они пытались оправдать его, Эймонда, поступок.       Вхагар опустилась на скалистый островок небрежно, практически бросив крошечное, по сравнению с ней, тело Люцериса наземь.        Эймонд как ошпаренный вылетел с седла, лихорадочно думая, что же делать. Хотя в душе он точно осознавал, что сделать он может ровно столько же, сколько ни-че-го.       Да! Его мысли оправдали все ожидания…       Если бы принцу было впервой видеть ранения и ожоги — он бы не пришел в такой ужас. Не этот: леденящий душу, заламывающий руки, душащий до черных пятен перед глазами. То, что он увидел, не было оправданием его отчаянной жестокости, но…       В мыслях картинками всплывал образ Люка, такого ангельски красивого и нежного, но одновременно дерзкого и решительного. С его пышными кудрями, обманчиво милыми глазами, розовыми губами и самыми идеальными в мире коленями и бедрами, на которых его дядя так любил лежать.       В сравнении с этим, все было очень и очень плохо, — жутко до чертовой матери — но Эймонд до сих пор видел в нем ту ангельскую красоту, что воспевали барды на пирах.        Плащ слетел с чужих плеч и остался где-то на соленых волнах. Во многих местах на теле были прожжены огромные некрасивые дыри, что уже почернели и сочились кровью и прилипшей испорченной тканью. Половина лица была обожжена драконьей кровью и огнем, что уже не стекала, ибо море прижгло и потушило. Волосы… чудесные ранее кудри — обугленными крошками прилипали к воспаленной коже, имитируя смолу на бледной коже.        Кожа! Кожа была красной, кипящей, зудящей, словно её опустили в чан с теплым железом и оставили на несколько часов, хотя то было невозможно по природе своей. На лице это было особенно видно — левая половина была нещадно изуродована. Левое глазное яблоко лопнуло и потекло по виску. Левая сторона носа будто прилипла к правой, заставляя задыхаться. Левая часть лица сгорела и опала.        — НЕТ!       Эймонд схватился за голову, в ушах зазвенел отчаянный крик племянника, когда тот падал в море. Он дрожал и двоился, усиливаясь с каждым вздохом и каждым порывом холодного ветра. Крик умирающего забил набатом в каждой клеточке его тела, каждом уголке сознания.       Он был жив! Жив! Ещё жив, Семеро помилуй!       Но он не двигался, его милый сильный Люцерис не двигался… Больно, как же было больно — не только заведомо убитому смертному, а и его убийце.       Тело Люка горело, кожа после драконьего огня и яда в виде горячей крови скрутилась, запеклась, обуглилась и сползала, будто с него сдирали кожу насильно. Из его приоткрытого рта, вопиюще красных и обезображенных губ, еще слышался звук предсмертных хрипов.        Мальчик задыхался. Мальчик умирал медленно. Мальчик страдал.        А вместе с ним страдал его убийца, убитый вместе с ним, с благоговением и ужасом одновременно, не осознавая, что теперь — и всегда отныне! — ему предначертано — время, медлительно идущее, и океан призраков-ангелов, страждущих каждый его сон.       Красное и пылающее волдырями тело было парализовано. Люк не мог двигаться, ровно как и Эймонд, немо кричащий от безысходности, глотая слюни и откусывая собственный язык.       Уродливое, кровавое, смоляно-черное в некоторых местах тело. Живой глаз, который почти пропал под слипающимися кровью вéками. Дядя пересилил свою несправедливую немощь и с дрожью разлепил одно веко, затем другое, держа их, и на него в животном страхе уставился чистый карий глаз.       Живой карий глаз.       Живой.       Парализованный страх, неподвижное тело и угасающее сознание — вот и всё, что осталось от племянника. Он умирал. Тело его больше не двигалось, но вот сознание, сознание жило ещё и было тут…       Ему уже не больно. Он уже ничего не чувствует, его милый сладкий мальчик. Теперь он не боится, не боится его, его любви и ласки!…       Единственный глаз застелило пеленой магии невиданной и Эймонд, упавший до этого на колени, прижал к себе в объятьях своего возлюбленного, укачивая, как младенца. Он все смотрел и смотрел, держал его единственный уцелевший глаз открытым, смотрел так, как когда-то ночью, во тьме садов замка, где они прятали свою любовь.       Он видел в изуродованном мертвеце своего ангельски красивого мальчика.       Целуя его воспаленные губы — ему было больно. Он хотел улыбнуться и посмеяться, хотел подколоть и обнять суженого, но суженый этот стал падшим ангелом на его руках.        Гладя рукой его обугленное лицо, непоправимо израненную плоть, он так внимательно смотрел в единственный не парализованный глаз, что не увидел, с какой мольбой, болью, страданием ужасом тот на него смотрел. Как один только взгляд может очаровать и убить одновременно — загадка, которую не раз будут пытаться разгадать его потомки сквозь века.        Он разгадка.       Люцерис и есть разгадка этого нещадно магического — больного, больного, больного — взгляда одного глаза. Единственное, что ещё в нём не умерло.        Глаза. Глаза — проводники души. То, по чему можно узнать человека.       У них обоих был только один глаз. Каждый забрал его у другого собственноручно. Глаз за глаз, кровь за кровь, душа за душу. Обмен, равноценный и едино ценный в этой вселенной.       Око за око.       Эймонд смотрел, не моргая, на умирающего племянника. С восторгом, счастьем, бездонной любовью, что сочилась из него. Затуманенный разум не рисовал мальчика такого как прежде — Эймонд до сих пор видел его с обугленной плотью, кипящей кровью и пустой глазницей.       Из единого, что осталось живым в его теле и подвижным, глаза потекла одинокая слеза. Скатилась по виску, упала на камень. Смешалась с кровью, капавшей с него. Люцерис больше не мог закрыть глаз. Дядя не позволит ему этого.       Сознание угасало медленно, не отключаясь от боли и шока. Люк умирал. А боль до сих пор была с ним, он чувствовал, как Эймонд берет его за лицо, как проводит нежными-нежными пальцами по его спекшимся губам, как целует и ранит себя о них. Как гладит искалеченное тело, будто вновь они остались наедине в личных покоях.       Как будто Люк не чувствовал боли. Будто он уже умер. Но он жив, пока что. И не умрет, пока не почувствует всю боль, что была ему уготована нежными руками его личного палача, именуемого как «любимый».       Он бы кричал, что есть сил, но сил нет, нет мышц, нет костей, нет целой плоти — если её не разъела кровь дракона, то соленая вода уже поглощает её.        Он чувствовал, будто его убивают раз за разом, омывая волнами соленой воды, будто его раны разрезают до костей и поливают кипятком, а затем сыплют туда соль и окропляют лимоном.        Как бы ему не хотелось умереть, он не может.        — Люцерис!…       Одинокий крик, тихий, как шум волн, и полный ужаса осознания. Его глаз был до сих пор открытым. Его глаз был до сих пор живым.       За пеленой любви, что порождала безумие и агонию, принц не видел отчаяния, с которым смотрел на него этот глаз. Тот, который был жив, тот, который отдавал проблеском чего-то не мертвого.       — Сейчас-сейчас, подожди, скоро ты поправишься, и я подарю тебе одну из своих наилучших повязок на глаз, поверь. Она мягкая и совсем не будет тревожить твою нежную кожу, мой дракон, я обещаю. Мы будем с тобою вместе одинаковы, уравняем наши сердца и души. Я обещаю, что мы будем вместе с тобой на троне, как короли. Я завоюю для тебя весь Вестерос вновь, и мы будем править, рука об руку. Будь со мной, мой король, и я подарю тебе все, что пожелаешь.       Люцерис был до сих пор жив.        «Подари мне смерть» — послышалось в больном сознании Эймонда. Он стряхнул эти слова, помотав головой. Нет, нет, нет, это — не то, не то, ни в коем случае, не то…       Он был полон решимости вновь завоевать Семь Королевств, чтобы заставить их всех встать на колени и присягнуть Люцерису. Не ему, нет, а Люцерису. Ему одному. И тогда они будут вместе, всегда рядом, без единой причины оставаться порознь!       — Ты будешь моей звездой. Моей красной кометой. Ты уже, но ты можешь сиять ярче, дракон. Мы будем сиять ярко, как звезды в небе, и будем править на Железном Троне. Я убью Эйгона и Рейниру. Я убью Дейрона, Хелейну, её детей, свою мать, деда, твоих братьев, сестер и отчима. Никто не будет нам мешать. Мы останемся вдвоем и будем править, как законные короли. И никто на не помешает. Никто не посмеет, мой одноглазый дракон, я клянусь тебе на своей крови. И пусть все те, кто подумает о твоем неблагородном происхождении, умрут самой мучительной смертью. Вновь клянусь. Я возложу на твою голову корону и мы будем вместе навсегда.        «Я — навеки твой, ты — ничей.»       — Нет, нет, Люцерис, я твой, я тоже твой!        По скалистому берегу пронесся безумный шепот сошедшего с ума и бредящего в сумраке души.        — Я навсегда твой, также, как и ты мой. Мы поженимся и скрепим наш брак кровью. Будем друг друга до скончания веков, мы будем. Законные короли всего Вестероса, а потом я завоюю тебе и Эссос, и Ультос, и Соториос, я преподнесу тебе всё, только скажи…       Эймонд отчаянно ждал, как верный пес, когда же Люк скажет, что он хочет сделать первым — поженится, убить всех, завоевать новые континенты — он выполнит все его прихоти, все желания, лишь бы его мальчик оставался с ним рядом!       Но Люк не говорил. Люк молчал, будто каменная фреска в тронном зале замка. Не двигался. Истекал кровью, которая запачкала все вокруг — лицо Эймонда было красным, с подтеками, и такое страшное, что, кажись, впору было убить его, а он все продолжит так смотреть.        Люк молчал. Люк смотрел. Люк убивал его. Люк не отвечал ему. Эймонд думал, что готов убить всех людей на свете, если тот пожелает. Лишь бы ответил.       — Как полюбились мы,  поутру и на заре,  как были грешны  и пали прямо в море.  Милее тебя мне нет, И будь я проклят, если любовь моя умрет, а я — нет.       Он напевал их любимое стихотворение, написанное самим Люцерисом. Эймонд нашел скрипача, который подобрал под это мелодию, и хотел бы, чтобы Люк услышал это. Он ведь такой молодец! Люк любил скрипку, ему понравится…       Люк жил. Он не мог кричать, но должен был. Ему было больно. Обжигающе, остро, до ломоты и смерти. А он не мог закрыть глаз. Дядя держал его крепко. А в его ушах не слышно ничего — в них затекла кровь и заглушила все: голос Эймонда, шум, ветер, шепот и клятвы.       Люк не мог уже думать. Ему оставалось только медленно и мучительно умирать, не слыша ничего, зато видя, прекрасно видя Эймонда с безумным взглядом и изуродованными губами, которые поранились о его собственные.        Его убивали заживо, давая коже медленно сползать с него, плоти гнить, а ранам истекать кровью и омываться соленой водой прибережных волн. Обволакивали руками за прилипшую навсегда ткань к телу, которая вросла в него с драконьим огнем и агонией. Его убивали, но не насмерть. Это было худшим предстмертным испытанием, которое ему уготовила судьба. Умирать, но не быть убитым — это все, что ему оставалось. И плакать он больше не мог.       «Я не хочу чьей-то смерти, моя любовь. Я хочу своей смерти, Эймонд. Я ведь твой — так убей меня, чтобы никогда я не стал ничьим больше.» — шелест ветра в его безумных мыслях. Отголоски разума? Отголоски его больной любви, или это были крики?…       Эймонд Таргариен занес кинжал и с размаху вогнал его в податливую плоть, навсегда оставаясь вместе со своим возлюбленным.                          ***       Он не любил свою жену, он не любил своих детей. Он ненавидел свою семью, презирал семью сводной сестры. Он презирал себя.       Корианна Марттел подарила этому миру двое детей от принца Эймонда Таргариена — дочь Рейллу и сына Мейгора. Близнецы.        Однажды он чуть не убил их. А ведь если бы не их мать, он бы точно убил их. Но они ещё будут полезны, думал Эймонд. Они продолжат его дело. Корианна сделала несколько хороших дел — родила наследников его дела, сделала своим мужем и умерла, защищая детей от него же, а затем передала бразды правления Дорном ему.       Рейнира так и не нашла тела Люцериса. Только его красный плащ, что затем горел в погребальном костре вместе с первым пеленальным одеялом и маленькой игрушкой.        Мать, дед, Эйгон — партия зеленых проиграла войну. Потому что Эймонд забрал у них преимущество — Вхагар.        Он отступил от дел и женился на дорнийке, заведомо убив всю свою семью этим поступком. Он обзавелся наследниками, чтобы те потом продолжили его дело. Дело его жизни.       В Солнечном Копьем Эймонд построил склеп для одного человека. Имя этому человеку — Люцерис Веларион, наследник Дрифтмарка и названный жених Рейны Пентошиской.       Он мог быть его мужем. Законным королем Вестероса, помазанный верховным септоном, с законно возложенной на его голову короной, собственной, новой, той, которая потом была бы реликвией. Мог быть наилучшим всадником быстрого Арракса, пугать людей своим драконом и править вместе с ним.       Он должен был править вместе с ним!        Должен был.       Эймонд вновь пришел в склеп. Там покоился Люцерис Веларион, который когда-то мог стать Таргариеном и быть его мужем, не смотря на все законы.       Каждые несколько дней свежие цветы, разные, красивые, появлялись на вычищенной могиле с мраморным надгробием, на котором был выскребен дракон с одним глазом. В другой был вставлен белый оникс.       Эймонд Таргариен умер не рано и не поздно — в тридцать три года. Его нашли в склепе с изуродованной и обугленной кожей, будто он вышел из ядовитого костра, а кровь его была по всему небольшому помещению. Рядом с могилой принца Люцериса, его младшего племянника, был аккуратно вымощен элегантный букет черно-белых цветов. А на надгробии, рядом с ровными и плавными буквами «Здесь покоится принц Люцерис Веларион», было дописано корявыми словами: «и принц Эймонд Таргариен.»                          ***       Рейлла женилась на короле Эйгоне, сыне Рейниры и Деймона Таргариенов, и продолжила династию, подарив ему наследников, которые в последствии ставали королями и королевами Семи Королевств.       Когда в тринадцать лет умер её отец, тетка Алиандра выдала девочку замуж за самого короля. Принцесса помнила, кем был её отец. Она ярко помнила его образ: холодный, красивый, всегда молчаливый и такой нежный и опустошенный в том самом склепе.        Всё-таки, за день своей смерти, он позвал её к себе на разговор и впервые за тринадцать лет сказал больше, нежели три слова:       «Что бы ни случилось — на могиле каждые несколько дней должен появляться новый букет. Красивый, неважно каких цветов. Свежий букет, аккуратный, обмотанный серебряной лентой. Ты должна следить за этим. Ты должна сама приносить на его могилу букет цветов. Только никогда, слышишь, никогда не смей забывать об этом. Когда у тебя будут собственные дети — ты должна будешь передать им эту должность. У могилы Люцериса должны всегда быть свежие цветы. Склеп всегда должен быть в чистоте. И только посмей ослушаться меня — я вернусь с того света и убью тебя, обязав твоих детей делать это. Никто не должен забывать Люцериса Велариона. Никто и никогда. Поэтому, дочь, ступай прочь, и спи крепко.»       Тогда же он впервые коснулся своими сухими губами её лба.       А на следующее утро его нашли мертвым в том самом склепе.        Рейлла никогда не рассказывала своему брату Мейгору об этом — это была тайна отца, которую хранили лишь они двое. А затем и её дети. И внуки.        Она назвала своего сына в честь умершего Люцериса Велариона, который приходился ей двоюродным братом. А её сын назвал своего в честь Эймонда, своего деда.        Ведь об этом одноглазом принце ходило столько слухов и загадок, что не сосчитать. Десятки, сотни, тысячи — о них жужжал весь Вестерос.        Потомки Эймонда Таргариена с каждым годом перенимали друг у друга традицию — приносить цветы на могилу молодого принца, коего когда-то убил сам Эймонд. Это было странно.        Но Рейлла настолько боялась своего отца, который запугал её до поехавшей крыши, что она тоже запугивала своих детей так же, как и он её. Поэтому обещание и сохранилось.       И вот, прибыв в Дорн к Юному Грифу, который называл себя Эйгоном Таргариеном, — сыном Рейгара Таргариена от Элии Мартелл — юная девушка вошла в Солнечное Копье исполнить традицию, утерянную со смертью её безумного отца.       Дейнерис Таргариен, Бурерожденная, Неопалимая, Матерь драконов…       …возложила букет черно-белых цветов на могилу Люцериса Велариона, когда-то безымянного принца, которого помнят по сей день.