Навсегда

      Когда последний раз слышал чистую русскую речь, Иван не помнил. Вот уже долгие месяцы с ним разговаривают лишь немецкие переводчики, русский язык которых был так же хорош, как сам Майский в способности делиться чем-то своим. Понять, сколько уже валялся в немецком госпитале, труда не составило — на дворе был конец жаркого лета 1942 года. С фронта новости если и были, то точно не для его ушей.       Но судя по постоянному переезду госпиталя, наши еще держались, — так утешал себя раненный, всё ещё не восстановившийся кинематографист Красной армии, даже не зная, имел ли право называть их своими.       Впервые открыв глаза, Иван даже не понял, где находится. Последнее, что он помнил — объектив собственной камеры, леденящий холод, разодравшие тело осколки и бессвязное бормотание её имени. Он старался не думать о ней, но, как назло, только образ Юны сидел в перебинтованной и израненной голове. Да, он определенно старался о ней не думать.       Как позже понял, при немецком наступлении его подобрали разведчики, когда увидели отличный от обмундирования советских рядовых полушубок на нем. Юные и неопытные шутце подумали, что наткнулись на едва живого командира роты, «раздобыли языку», проще говоря. Майского долгие месяцы выхаживали в госпитале, надеясь переманить его на свою сторону, выведать расположение войск и количество боевых единиц.       Только осознав, что приняли оператора не за того, кем он был на самом деле, немецкое руководство сперва подписало указ о публичной казни Ивана. И вот, когда его, хромого и едва способного открыть глаза, выволокли на импровизированную площадь расположения, один из толстопузых офицеров вдруг предложил Майскому сделку.       Работа на немецкое кинопроизводство и репортажи об «освободительной от коммунистической дряни армии Германии» в обмен на жизнь и свободу. Фашисты знали, как насолить советской власти — ведь далеко не каждый репортаж о доблестной армии Рейха снимал советский человек. А тут, сам Майский, один из лучших студентов ВГИКа, видный и старательный кинематографист.       Иван был хитёр. А еще он был патриотом.       Согласился.       С условием прохождения сперва полной реабилитации и предоставлением собственного помещения для работы.       Немцы, хоть и были огорошены наглостью пленного, согласились, скрипя зубами. Стремление победить в пропагандистской и идеологической войне было куда выше неудобств, причиняемых «получеловеком» русского происхождения.       Однако, плохо охраняемое личное пространство и хоть немного устойчивое состояние здоровья — это всё, что было нужно Ивану для побега. Так и случилось, когда уже в конце осени Майскому удалось сбежать из расположения войск, обрекая себя на многонедельное скитание по линии фронта, пока на него не набрели советские разведчики.       Разумеется, о распростертых объятиях и речи быть не могло. Ивана почти сразу заставили пройти процесс допроса и опознания, затянувшегося на долгие годы.       Война шла, а Майский был в заключении до тех пор, пока, за неимением достоверных доказательств вины и факта сотрудничества с врагом, не был освобожден и реабилитирован в должности военного оператора, лишённого всех наград и премий. Советские войска тогда уже освобождали Варшаву. Война близилась к победному окончанию.       И лишь тогда, когда в ночь с 8 по 9 мая по всему миру прогремела новость о капитуляции Германии, Иван впервые задумался о том, что будет делать дальше. Его амбиции и планы на жизнь были растоптаны и выбиты под многочисленными допросами «с пристрастием».       В тот момент Майский даже подумал, что зря пережил все те трудности — возвращаться всё равно было не к кому. Его никто не ждал, вот уже с зимы 1942 года. С тех самых пор, когда даже то малое, единственное, что он считал своим после тяжелых лет в детдоме, у него отобрал какой-то полторашка в очках.       Злости уже не было. Была лишь пустота, отчаяние. Больше ничего. Даже камеры, числившейся за его курсом и обязательной к возврату, у него не было.       Сейчас он сидел в расположении войск где-то под Померанией, смотрел на догорающие угли костра, пока все его боевые товарищи и коллега уже храпели так, что слышно было наверняка в само́м побеждённом Берлине.       Кто-то уже мечтал о скором возвращении домой, кто-то об объятиях жены, кто-то вздыхал о так и не совершённых подвигах. Но всех объединяло одно: что будет дальше — точно не знал никто.       Постоянные передислокации, мелкие стычки с засевшими в лесах немцами, до которых еще не дошли новости о поражении, всё ещё случались, но Иван понимал — масштабных репортажей и эпичных кадров с мест сражений больше не будет. Его жизнь лишилась очередного и уже единственного смысла навсегда.