Исповедь

Жизнь просто тянется какой-то уныло-противной нугой уже двадцать первый год. Особых усилий предпринимать не приходилось: родители отдали в воскресную школу, а духа бунтарства отстаивать собственное мнение и право выбора на тот момент ещё не нажил. Учишься, работаешь в церкви, живёшь у родителей. Доучиваешься, снимаешь комнату со знакомыми из семинарии, работаешь в церкви. Кажется, что и умрёшь, работая в церкви. Надеешься только, что за это все грехи отпустятся мигом. Юра, однако, не жаловался – будущее определено до последнего дня. Расписано православными праздниками, занятиями в семинарии и священными писаниями. Странно ощущать, что в эту обитель спокойствия проникает образ, возникший из ниоткуда. Утро великого четверга встречает тёплым майским ветром, пробирающимся под манжеты рукавов льняной рубашки. Светозрачные кудри собраны на затылке тонкой чёрной резинкой, и это позволяет солнцу расцеловать даже затылок. День намечается не самый простой, – по правде говоря, церковнослужителям всю страстну‌ю неделю приходится безустанно трудиться, – в течение дня толпы на причищение принимать, а вечером проводить одну из самых длинных служб в году. Всё, как и каждые двенадцать месяцев. Юра надевает стихарь после благословения поверх своей одежды, помогает выносить просфорки и кувшины с запивкой. Юра тихо лепечет всем подходящим к столу добрые слова и поздравления с праздником. Только одна деталь, роста среднего для мужчин, всё-таки выбивается из большой картины в тёплых оттенках. Густые, цвета золы на дне костра волосы снова поглощают, кажется, восемьдесят процентов света, живущего в этих стенах. Татуировки на чужих руках режут глаза, выжигая свои контуры на обратной стороне век. Животные, скачущие в танце, кажется, и вправду выползут из-под кожи парня и бросятся водить хороводы, пачкая грязными от чернил лапами вымытый до блеска пол. Парень выпивает за два глотка тёмно-красное содержимое фарфоровой чашечки, заедает куском просфоры. – С причастием, – Юра улыбается, всё рассматривая, как звери скалятся, норовясь оторвать друг от друга куски плоти. – Тяжёлый сегодня день, да? – поймать чужой взгляд своим невероятно тяжело. Тёмные глаза напротив осматривают окружение, ловя в свою черноту все блики. – День не тяжёлый, если Господь дал его тебе прожить, – приходится оторваться от изображений на чужих руках, чтоб разлить по чашкам разбавленный тёплой водой кагор. Послышался лукавый смешок с левой стороны, что заставило непроизвольно сжать ручку рифлёного кувшина. – Вы считаете по-другому? – приходится смягчить речь, чтобы не звучать грубо. Не в этом месте. – А почему вас волнует моё мнение? – руки в рисунках перекрещиваются на груди, будто бы показывая оборонительную позицию их владельца, – что вас задело? – Меня не задевает то, что вы в своей вере не крепки. Мне только грустно от этого, если честно, – парень ставит на стол сосуд с приглушенным из-за скатерти стуком, всё таки переводя взор на чужое лицо. – Вам не должно быть грустно. Беспокойтесь за спасение своей души, Юрий. Глаз дёргается, стоит лишь человеку перекреститься на католический манер, раскрыв ладонь, положив другую в районе солнечного сплетения. Вспоминается факт существования за спиной большого деревянного креста только после того, как молодой человек удаляется на улицу, улыбаясь сдержанно собственной глупости. Пусть, конечно, сделанной нарочно. Насмешка над верой больно щиплет под рёбрами, оплетая все плоские кости, заворачиваясь плющом. Хочется догнать, заставить встать коленями на гречку и вычитать молитвослов от корки до корки. Вечерняя служба тянется так же долго, как и вся жизнь. Двенадцать евангельских отрывков прочитаются, а свечки в руках десятков людей понесутся домой под лампадками, дабы уберечься от внезапно настигшего город ливня. Но лишь свеча алтарника, что сегодня проявил нетерпимость к ближнему, решившему насмехнуться над его верой, останется целой только лишь от одной закрывающей её руки. Великая пятница. Глаза болят оттого, что во сне закатывались донельзя. Кажется, в памяти запечатлен собственный мозг. Кошмары, как и в раннем детстве, только у парня сейчас нет варианта пробежать тёмный коридор, чтоб спрятаться у матушки под пуховым одеялом. Животные с чужих тату пытались разорвать его, издавая ужасные рёвы самых разных тональностей. Юре приходится нащупать своё бедро, проверяя целостность мышц. Неприятная фантомная боль пробирается от колена, куда в сновидении, дробя под собой кости, с громким хрустом впились клыки волчицы. < Это брань. Это война, которую неизбежно ведёт враг с теми, кто нашёл Бога и идёт за Христом. К этой войне нужно быть готовым. Но эта война и закаляет нас. Ни в коем случае не надо поддаваться унынию, печали от того, что приходят такие сны. Проснулись, поблагодарили Бога за то, что даровал ещё один день жизни, и с помощью Божией старайтесь делать дела Божии, служить Богу и ближним. > – отвечает девушке на каком-то форуме священнослужитель. Стараться не унывать, когда, закрывая глаза, видишь один лишь силуэт, где светом выделены все чудаковатые звери, нарисованные на руках – наверное, подвиг. Но Юра не был рождён героем, поэтому, почувствовав тяжесть на душе, перекрестился и лишь попросил совсем тихонько, как забитая в клетку птичка, избавить его от этой ноши. Всё так же тяжело день продолжается, начавшись с хромоты. Утреня с чтением двенадцати отрывков Евангелия была пропущена, за что мать Дарья, стоявшая в свечном ящике их храма со своих шестнадцати, отчитала и чуть не оттягала за ухо. Пришлось отсиживать всю проповедь архимандрита Кирилла, иногда закатывая глаза от абсурда при сравнении его слов и реальных поступков. Никогда ещё нахождение на этой территории не давалось настолько тягостно. Это настораживало, заставляло пару раз обтереть взмокшие ладони об тёмную ткань брюк и поджать губы при упоминании исключительности этого дня. Из-за отсутствия нормального сна голова становится всё тяжелее, до краёв наполняясь свинцом, а глаза каждые пару минут слезятся. Юра вытирает их тыльной стороной ладони, поднимая очки за дужку. В первый раз чувство сенсорной перегрузки посещает его именно в день жертвы Христа на Голгофе. Это момент искупления за желание учить? За желание вбить молотом веру в сердце человека, что этого не хочет? Зеницы закрываются, пытаясь помочь абстрагироваться. По щеке скатывается горячая слеза, оставляя за собой блестящий на свету след. Во имя Христа ли? Скамья скрипит под стук закрывающейся двери, а на плечо ложится ладонь. – Во имя Христа ли сейчас тут сидят эти люди? – рука сжимается. Вкупе со знакомым тихим голосом толкает поднять веки, тут же немного прищуриваясь. Всё это чувствуется, как последняя нота в православном песнопении. Летящая, забирающаяся в твои волосы, подобно облаку, она не пытается выбраться, всё спутывая – лишь в какой-то момент, разрознившись с единой точки, исчезает, оставляя после себя чистоту. Ногу отпускает, а следом улетучиваются липкость одежды, духота и звон в ушах. – А ради чего ещё? – всё шёпотом. Почему-то, вещающий в облачении не обращает никакого внимания на то, какие вещи обсуждают два устроившихся у выхода молодых человека. Резонирующие от белых стен реплики не скроешь обычно даже от самых погружённых в речь людей, а тут – ни одного взгляда. – Обязанность, вина, деньги, – парень откидывается на низкую спинку скамьи, складывая руки на груди, – всё что угодно, но не вера. Разве вас сюда вера привела? А человека, что сейчас рассказывает всем этим зевакам и фанатикам о жертве? Уйти, всё-таки прерывая речь отца Кирилла своими жалобами матушке Дарье на плохое самочувствие, не помогает. Незнакомец тащится за ним по территории, осматривая цветущие деревья. – Чем я вам так не угодил, что вы всё ходите за мной со своим злом? – выходит только жмуриться от солнца, что уже не приятно пригревает, а сподвигает охладевшие от напряжения ладони прижимать к открытым частям тела в попытке унять жар. – Благоразумие для вас равно злу? – выражение лица Юрию не видно. Старается смотреть куда угодно, но не на диссидента, – Ни в ком нельзя растворяться. Даже в Боге. Приходится прикусить язык с боковой стороны. Злость колет щёки, под кожей добираясь до шейного отдела позвоночника, обвивая каждую его составляющую. Повернуться приходится. Не хочется ничего доказывать, но возмущение взрывается, будучи главным составляющим того самого гнева. Плечи норовят дернуться. Юра не чувствует себя владельцем этого смертного тела, за грехи которого умер Иисус. Тёмные глаза напротив лишь улыбаются, наблюдая за явной внутренней борьбой. – Не хотите порассуждать за трапезой? Я угощаю, – за пару движений Он берет солнцезащитные очки, висящие на горловине идеально выглаженной чёрной футболки, и надевает их, оборачиваясь в сторону открытых ворот. Конечно, хотелось переубедить открытого атеиста, с нахальной усмешкой посещающего места искренней веры людей. Конечно, хотелось доказать, что попытка закрыть сердце от Бога – ошибка, а не истина. Конечно, ноги, ранее ноющие от ночного инцидента, сами повели его тенью за ѝссиня-чёрными татуировками. Молчаливая пешая прогулка до заведения, в котором, возможно, исполнится предназначение раба Божьего Юрия, не напрягала и не заставляла прятать глаза в землю неловким жестом. Оба знали куда и зачем направляются. Немой контракт с соглашением на разговор был подписан первым шагом, сделанным прочь от проповеди и блеска куполов. Ресторан был просторным, но тёмным даже в полдень. Стены, окрашенные в чёрный, создавали мрак, а светильники, мирно виснущие на потолке, разбавляли его. Всё на своих местах. Люди, настроенные друг другу не поддаваться — тоже. Столик в середине зала – вульгарно и вычурно, но по реакции официантов было понятно, что человек это место уже пожизненно забронировал. Бегающие глаза и поднос с напитками, вынесенный почти сразу после заказа, показывали отсутствие скупости на чаевые. – Почему ничего кроме воды? – губы, всё кривившиеся в улыбке, оборачиваются вокруг трубочки. Со стакана лимонада скатываются капли конденсата прямо на белоснежную скатерть. – В Страстную пятницу верующие до пятнадцати часов отказываются от еды, – понимание пропуска выноса ещё и плащаницы из храма падает на плечи тяжким грузом. Густые брови ломаются, сдвигаясь к переносице. – И так было много нарушений сегодня, не думаете? Вряд ли Бог уж так усердно следит, будет ли вами съеден, допустим, отменный салат из хорошего места, – человек напротив дёргает рукой, смотря на свои часы, так усердно сверкающие под искусственным светом, – его Сын распят на кресте. На ваш грех найдётся внимание в этот момент? Слова снова бьют куда-то в нижние ребра, заставляя напрячь мышцы живота. Органы, кажется, поджимаются, мешаясь в единое месиво. Глоток воды помогает немного облегчить чувство тошноты от тревоги. – У Бога на всех есть время. В любой час дня и ночи он готов принять искреннее покаяние, – 《 Душа одного кающегося грешника дороже, чем ста праведников 》, ведь так? – Но нет времени помочь умирающим детям и немощным старикам, чьи семьи обивают колени в молитвах, – мужчина снова улыбается здешней работнице, подающей ему кусок мяса с кровью на дубовой доске, – интересная стратегия. А знаете, почему с коровами перед убоем обращаются ласково? Приходится шумно втянуть носом воздух и отвести взгляд. Кровь, после каждого сделанного человеком напротив надреза, вытекает всё с большей силой, окрашивая дерево бордовым. – Животное чувствует скорую смерть и начинает нервничать, выделяя токсины, вредные для качества мяса, – кусок с вилки пропадает в чужом рту, а рука, положившая ранее нож на ту же доску, тянется за салфеткой, позже промакивая ей блестящие от миоглобина губы, – так и недоверие Богу, страх за себя, является грехом. Разве так выгодно сомневающегося с уже не такой чистой душой пускать наверх? – Поэтому сбросил ангела, захотевшего быть с ним наравне, в ад? Поэтому испугался конкуренции? – костяшки белеют, когда ладони сжимаются на рукоятках приборов. Юре кажется, что не своя ярость отдаёт горечью перца и мяты, – Люди для него — паства, которую тоже ведут на убой, как и другой скот. Не на злачные пажити и к водам тихим, а в сараи. Оглушать и резать глотки. Столовые принадлежности со стуком падают рядом с недоеденным куском плоти, что сразу же уносит девушка, реагирующая на один лишь жест руки. – В кого вы тогда верите, если не в Бога? – становится понятно на подсознательном уровне, что есть какое-то секретное оружие от громкого, противящегося вере возгласа. Оно сейчас слегка холодит серебром кожу под рубашкой, напоминая о крещении, которое сохранилось в памяти только фотографиями в семейном альбоме. – В себя. Спустя несколько лет после той встречи, с которой оба ушли, не проронив больше ни слова, режущих глаза татуировок с животными в храме замечено не было, а на православном форуме алтарник вычитает, что среди продавших душу был и Леонардо да Винчи. Дьявол взамен на талант попросил не только естество, но и написать для него картину. Людьми её ныне принято считать у художника последней. В "Иоанне Крестителе", которого до гения живописи никто юношей не изображал, Юрий узнает себя.