Театр масок

Нельзя в очередной раз оттягивать встречу. Шеат касается ручки двери, надавливает и тянет на себя. Он делает шаг внутрь и на пороге останавливается. Велиал не одна, но не разобрать, кто рядом с ней, пока фигуру скрывает за собой высокая спинка кресла. Посетитель молчит, как молчит и Велиал. Она бросает взгляд на открывшуюся дверь, Шеат с лёгким извиняющимся кивком делает шаг назад, но женщина качает головой и с трудом пытается улыбнуться: — Не нужно, мы уже закончили. — Неужели моя компания так утомительна? — хриплый голос кажется таким знакомым и может принадлежать только одному человеку, но этот вариант просто невозможен. Кресло разворачивается, и Шеат понимает, что не ошибся — в нём сидит его зверёк. Он, зажав сигарету меж указательным и средним пальцами, глубоко затягивается, медленно выдыхает облачко дыма и смотрит так, что под этим взглядом хочется умереть. Его глаза не выражают ни ненависти, ни презрения — в них плещется смертельная усталость. Хуже всего, что можно было предположить. И нужно промолчать. Снести возможный удар, но не сделать хуже. Хуже обязательно будет. — Здравствуй, зверёк, — не сдерживается Шеат. — Доволен? — вместо приветствия интересуется Алькор. Это их первая встреча с того дня, как в центре города прогремел оглушительный взрыв, погребая под собой сотни людей. И из всех, кто был в эпицентре, выжили только они вдвоём — Шеат и его зверёк. Хотя кажется, что не выжил ни один. Алькор выглядит только тенью себя прошлого, смотря мрачно и безучастно, а Шеат умирает под его тяжёлым взглядом. Этого просто не вынести, но сбежать некуда. Можно сбежать ото всех, но не от себя. Приходится признать: — Нет. Алькор поднимается, а Шеат наконец находит в себе силы оторваться от оливковых глаз и скользнуть ниже. На плечах наброшено чёрное пальто, и мужчина почти уверен, что пальто не принадлежит Алькору — каждый раз, ещё до начала открытой войны, когда шпионы приносили его фотографии, он одевался в совершенно другом стиле. Так, как он сейчас, обычно одевался Альхен. Алькор шагает к выходу, полностью игнорируя его, уже почти огибает фигуру, как останавливается, когда ощущает слабую хватку на запястье. Тогда Шеат впервые видит эмоции в глазах зверька. Они выражают жгучую ненависть. — Отпусти меня, — приказывает он. — Ещё раз посмеешь тронуть то, что принадлежит ему, и я отрежу тебе пальцы. — Зверёк, послушай меня, пожалуйста... Наконец Шеат вспоминает о том, что они не вдвоём. Он осторожно шагает назад, тянет Алькора за собой и, закрыв двери, спиной мягко прижимает его к поверхности позади. Его голос звучит так мягко и искренне, когда он произносит: — Я не жалел о том, что происходило, но жалею сейчас, потому что не могу видеть тебя таким, — убеждает он. — Если бы я только знал, как всё закончится, я бы отринул и ненависть, и месть, лишь бы это не коснулось тебя. Я бы простил даже Карателя, если бы это спасло тебя. — Мне сейчас от этого что? — едко спрашивает Алькор. — Мне твои извинения вернут Альхена? Или Саифа? Не выходит спокойно смотреть на израненное лицо. Дело не в шрамах, его раны глубже, их не разглядеть каждому, кто встретится с Алькором, но Шеат видит. Он даже мести не желал так сильно, как желает стереть эту боль из глаз. Наверное, он пожалеет. Скорее всего. Определённо. Он тыльной стороной ладони касается чужой щеки и в тот же миг ощущает яркую боль и то, как голова безвольно отворачивается вправо, когда унизительная пощёчина мелькает раньше, чем Шеат успевает среагировать. Чего ещё стоило ожидать? — Ты думаешь, я буду только угрожать? — опасно щурится Алькор. — Зверёк, я... — осторожно начинает Шеат, как оказывается прерванным: — Не смей касаться того, что принадлежит ему, — тихо повторяет Алькор. — Не прощу, хотя я и без того тебя не прощу. Алькор исчезает, не дожидаясь ответа, оставив последнее слово за собой и этим пригвоздив Шеата к месту. Он долго стоит у двери, не решаясь зайти внутрь, справлясь с каждой эмоцией, которая бушует внутри и может отобразиться на лице. Ему совсем нельзя высказывать свои слабости перед Велиал, вкладывать ей в руки очередное оружие против него же. И плевать, что Шеат добровольно вкладывает это оружие в руки зверька, который больше любого другого человека ненавидит его. Эта ненависть хуже всего, что могло бы произойти. Эта ненависть хуже того, что Шеат чувствовал, когда лишился сестры и посвятил себя мести. Месть позади, но легче отчего-то не стало. Лучше бы не было тех двенадцати часов. Лучше бы Шеат не приказывал похитить зверька, никогда не видел его поразительной преданности Карателю и не проникся меньше, чем за сутки, больными чувствами, которым не хочет давать название. Лучше бы они никогда не знакомились. Тогда Шеат сейчас праздновал бы собственную победу, а не принимал поражение. Алькор полностью забирает себе весь бизнес, который был у Альхена, и, пока Шеат в городе, им приходится часто встречаться для того, чтобы решать общие вопросы. Зверёк на его появления не реагирует, отвечает коротко и по делу и отпугивает холодным взглядом, если дистанция становится хотя бы на сантиметр меньше положенного. Шеат и не приближается. Он смотрит издалека тоскливо и печально, ощущая себя псом, которого отверг хозяин, но уважает его желания и не лезет. Он не может заставить себя уехать, хотя необходимости оставаться в городе нет, и не может не срываться по первому же зову туда, где есть зверёк. Весна в этом городе необычайно красивая. Шеат наблюдает её из окна автомобиля, пока водитель везёт его в сторону кладбища, которое располагается на окраине города. Стоит машине остановиться, мужчина сверяет местоположение могил и двигается по узким тропинкам, удачно огибая ветки, которые свисают вниз, будто нарочно преграждая ему путь. Он замечает знакомый силуэт задолго до того, как приближается, а Алькор слышит его шаги задолго до того, как Шеат останавливается рядом. Между ними ещё три метра, когда Алькор оборачивается и тихо приказывает: — Ни шагу ближе. Шеат покорно останавливается, едва получив команду. Алькор возвращает внимание могиле перед ним, напрочь игнорируя чужое присутствие. Он докуривает, убирает остаток сигареты в полупустую пачку и отправляет её обратно в карман пальто. Пальцы уже привычным движением поправляют воротник, а нос касается ткани, и Алькор глубоко вдыхает. Он живёт только тем, как день за днём ощущает родной аромат, исходящий от одежды Альхена. Всё, что ему остаётся — воспоминания. Запах, одежда, голос в тех редких сообщениях, где было неудобно печатать, любимые песни и пустая квартира, где когда-то они проводили каждую ночь. Всё, что есть у него — прошлое. Будущего нет. — Что ты здесь забыл? — спрашивает Алькор. — Ты не отвечаешь на звонки, а у меня срочное дело, и секретарь дал этот адрес, — осторожно поясняет Шеат и в ответ слышит только тихое: — Уволю. Алькор не хочет уходить. Ему здесь лучше, чем в любом другом месте. Здесь всё ощущается так, будто Альхен рядом, будто они никогда не расставались, не теряли друг друга, будто они всё ещё вместе и будут вместе всегда. Но нет. Стоит открыть глаза — вокруг тысячи могил, а Алькор перед той, на которой высечено любимое имя. И так становится очень больно. Алькору бы закрыть глаза навечно. — Идём, — решает он. Шеат только двигается следом, получив разрешение. Они идут назад тем же маршрутом. Алькор на ходу отправляет волосы, падающие на лицо, и закрепляет их тёмными очками. Он останавливается у автомобиля, касается ладонью капота и усмехается внезапному замечанию — после аварии он столько времени не садился за руль, а теперь вновь водит сам, потому что эта машина принадлежала Альхену, и никому другому Алькор бы её не доверил. В этом салоне было так много всего. Разговоры, прикосновения, взгляды. В этом салоне они переплетали пальцы и целовались, пока горел долгий светофор на подъезде к дому, а теперь Алькор каждую ночь в одиночестве отсчитывает секунды. — Так что за дело? — вспоминает Алькор, принимает документы из чужих рук и прислоняется спиной к дверце автомобиля. Он на ходу читает материал, сразу выбирает то, что действительно важно, и отбрасывает остальное. На целую кучу документов у него уходит едва ли пять минут. Он открывает заднюю дверь, забрасывает туда бумаги и сам опускается на водительское сидение. — А я? — зачем-то уточняет Шеат и сам не знает, что именно он хочет спросить. — А на тебя мне плевать, — откликается Алькор. — Делай, что хочешь. Автомобиль медленно сдвигается с места. Шеат недолго смотрит вслед, затем возвращается на заднее сидение и называет адрес, который был на бумагах — им не избежать того, что нужно работать вместе, а в противном случае Шеат всё равно нашёл бы сотни причин видеть своего зверька хотя бы иногда. Алькор несколько раз не приезжает на встречи, вместо себя посылает помощников, а Шеат чувствует, как после каждого такого случая ему становится всё хуже. Наверное, так и ощущается самая настоящая зависимость, когда нужен хотя бы голос или взгляд, но их нет, а без них даже дышать выходит с трудом. Шеат терпит неделю, едва переживает вторую, а в начале третьей сдаётся. Пускай зверёк пристрелит его на пороге квартиры, и это будет лучше затянувшегося молчания. Правила игры, которые выбирает Алькор, не давая возможности их оспорить, слишком жестоки даже для Шеата. Он уже много лет день за днём пытает людей, но только теперь понимает, что такое настоящая пытка. Шеат недолго ждёт после первого звонка и звонит ещё раз. За дверью раздаётся шорох, знакомый голос что-то неразборчиво бурчит, а потом дверь открывается. Шеат делает шаг назад, Алькор замирает, одной рукой придерживаясь за косяк двери, а второй за ручку, и вопросительно приподнимает брови. Молчит, ожидая ответа на невысказанный вопрос. Они так стоят около минуты, пока Шеат не начинает: — Прости, зверёк, но тебя долго не было... — Что, соскучился? — в тихом голосе нет даже намёка на язвительность, и Шеат этому откровенно удивляется. — Ну заходи. Алькор отступает назад, оставляет дверь открытой, а Шеат, едва веря в то, что происходит, пересекает порог. Хозяин квартиры уже тенью исчезает где-то в переплетении коридоров и комнат. Шеат идёт наугад, ориентируясь только на тяжёлый аромат кофе, но выходит на кухню и понимает, что шёл правильно. На диванчике у открытого окна сидит Алькор, пустым взглядом устремившись куда-то в стену. Холодный воздух с улицы окутывает всё помещение. Шеат приближается, закрывает распахнутое окно, подхватывает с края дивана плед и осторожно укрывает Алькора. Тот машинально придерживает ткань тонкими пальцами, а мужчина невольно отмечает выпирающие кости и мягко произносит: — Нельзя же так себя мучать, у тебя и сил кусаться уже нет, — такое явное беспокойство в голосе. — Ты когда последний раз ел? — Какое сегодня число? — вместо ответа спрашивает Алькор. — Двадцатое. — Значит, четыре дня назад. — Тебе нужно поесть, давай я приготовлю что-то? — предлагает Шеат, а у Алькора всё же находятся силы язвить, потому что он мстительно интересуется: — А если откажусь, снова привяжешь меня, изобьёшь, а потом попытаешься изнасиловать? — напоминает он, откликается на телефонный звонок раньше, чем Шеат успевать ответить, и что-то недолго слушает, а потом коротко бросает: — Хорошо, сейчас посмотрю. Алькор перебирается на середину дивана и подрагивающими пальцами поднимает крышку ноутбука, а Шеат, прекратив бессмысленные споры, ищет на пустых полках хоть что-то съестное. Он совсем не готовит с того времени, как погибла сестра, но много лет назад у него получалось хорошо. Он закрывает окно, по комнате вместо холодного воздуха постепенно распространяется аромат еды, и зверёк даже реагирует на него, когда на мгновение поднимает взгляд из-за крышки ноутбука. На его губах проскальзывает лёгкая усмешка, а затем он, не сдержавшись, и вовсе громко смеётся. — Тебе не смешно? — удивляется он. — Человек, лишивший меня всего, готовит мне, лишь бы я не сдох раньше времени. Смешно ведь. — Не смешно, — качает головой Шеат. — Отвлечёшься, чтобы поесть? — У меня нет времени. — Я прекрасно знаю о твоих делах, там нет ничего такого, что не подождало бы пятнадцати минут, — Шеат будет спорить столько, сколько потребуется, но он уверен, что зверёк не захочет сопротивляться слишком долго, и в этом не ошибается. Алькор пододвигает к себе тарелку с едой, недолго смотрит на неё до того, как попробовать, но не отказывается. Он съедает половину до того, как его начинает подташнивать от внезапно полученной еды, отставляет остальное в сторону и молчит. Шеат и не ждёт благодарности. Алькор поднимается и, не проронив ни слова, исчезает где-то в комнатах. Шеат выжидает около получаса до того, как идёт следом, просто чтобы убедиться, что ничего не произошло. Он находит зверька только с третьей попытки и не удерживается от мягкой улыбки, когда видит, как тот спит, уткнувшись лицом в подушку. Утром Алькор долго думает о том, было ли всё произошедшее сном. Он так и не встаёт с кровати, сидит, прислонившись спиной к поднятой подушке, и мысленно перебирает причины для того, чтобы прожить ещё один день, ищет среди них хоть одну достойную. Дверь осторожно приоткрывается, и на входе замирает такой знакомый образ, который просто невозможно вытравить из сознания. Из жизни, видимо, тоже. Алькор вновь молча ждёт. — Я закончил с твоей работой и приготовил тебе завтрак, — сообщает Шеат. — Я войду? — Нет, — нужно сказать что-то ещё. — Сам выйду. Выходит Алькор не сразу. Прежде он принимает душ и меняет одежду, только потом появляется на кухне и без особо желания, но с осознанием необходимости ест. Внутрь вновь не лезет больше нескольких ложек, но это во всяком случае лучше, чем ничего. Шеат всё это время сидит напротив, но не приближается, опасаясь не столько за свою жизнь, сколько за то, что Алькор в очередной раз будет нервничать. Они за всё время завтрака не произносят ни слова. — Поехали, — решает Алькор, едва закончив, и Шеат встаёт следом, но уточняет: — Куда? — В офис, куда же ещё? Алькор не меняет кабинет, он просто не сможет работать в другом и потому лишний раз пичкает себя воспоминаниями. Об Альхене, о том, как они сближались, о первом поцелуе и о первом признании. Сейчас Альхена нет, а Алькора окружают ближайшие советники, через которых и происходит управление всем тем, что находится в его руках. Шеат сидит отдельно ото всех и наблюдает за зверьком. На протяжении всего заседания кажется, что он никого не слушает. Он размеренно щёлкает ручкой, раздражая, наверное, половину присутствующих, но никто не осмеливается сделать замечания, и пустым взглядом рассматривает что-то на стене напротив. Шеат уже сам теряет нить повествования в череде бесконечных отчётов, как зверёк оборачивается на выступающего и обманчиво спокойно интересуется: — Кто позволил подписывать контракт? — Господин Алькор, Вас не было несколько дней, и мы подумали... — неуверенно начинает мужчина. — Мне прострелить тебе голову, чтобы ты больше не думал, или руку, чтобы ты больше ничего не подписал? — Алькор тянется к пистолету, не удостаивая мужчины даже взглядом. — Подойди и, пока идёшь, выбирай. — Господин... — в голосе отчётливо слышна дрожь, но Алькор прерывает дальнейшие мольбы тяжёлым взглядом. — Либо выбираешь ты, либо я. Мужчина медленно приближается, максимально оттягивая момент и лишая Алькора последних капель терпения. Он едва оказывается перед креслом и протягивает ладонь, как Алькор без раздумий стреляет, и мужчина, согнувшись от боли, с огромным трудом давит вскрик, надеясь не сделать хуже. — Пошли вон, бесполезные идиоты, я один делал больше вас всех, — приказывает Алькор, отбросив пистолет на стол, и все, кроме Шеата, торопятся скорее удалиться. — Тебе нужно особое приглашение? — Я только хочу помочь, зверёк, — мирно начинает Шеат. — У тебя в управлении слишком мало опыта, и в общении со своими людьми ты перегибаешь. — Тебе ли меня учить? — Шеат удивляется, откуда только у него берутся силы на то, чтобы в очередной раз плеваться ядом. — Ничего не стоит столько, сколько стоит имя, и мне оно нужно. — Я знаю, что ты идёшь путём Карателя, — с трудом выходит озвучить это. — Но даже он не вёл себя так. Жестокость должна быть оправдана. — А ты угадай, — оборачивается к нему вместе с креслом Алькор, — благодаря кому я веду себя так. Подумай хорошенько, только за дверью. Пошёл вон. Зверёк намеренно делает больно, цепляет свежие раны не только свои, но и чужие, и Шеат это понимает, но легче не становится. Он в самом деле уходит, выдерживает два дня, а затем вновь срывается. В очередной раз, когда поздним вечером назначена встреча для передачи товара, Шеат приезжает на место одновременно с Алькором, пускай и не планировал этого нарочно, а тот, по обыкновению проигнорировав его появление, направляется внутрь. Зверёк опасен, его безумие некому сдерживать, а остальные понимают это слишком поздно. Он в лучах заходящего солнца выглядит слишком красиво, когда на лице засыхают пятна чужой крови, а вокруг валяются десятки трупов. Пистолет выпадает из подрагивающих пальцев, ударяется о пол, и гулкий звук эхом разносится по пустым этажам. Кроме них с Шеатом вокруг ни одной живой души. Алькор поднимает руку, осматривает рукав наброшенного пальто и раздражённо дёргает уголком губ, когда замечает кровавое пятно. Снаружи раздаётся громкий взрыв. Алькор вскидывает голову на звук, подбегает к огромному проёму, где предполагалось окно, и с высоты нескольких этажей смотрит на то, как пламя охватывает его машину. — Сука! — срывается с губ тихо, но отчётливо. — Убью ублюдков. Найди мне тех, кто это сделал. — Найду, — обещает Шеат. — Сейчас прикажу убрать здесь, отвезу тебя домой, а потом буду искать. — Кто сказал, что я с тобой куда-то поеду? — удивляется Алькор. — И домой я ещё не собираюсь. Через час он прямо в таком виде, наплевав на пыль и кровь, стоит перед могилой, выкуривая сигарету за сигаретой. Шеат не отвязывается, но не приближается, помня о гранях, которые нельзя переступать. Он только впивается внимательным взглядом в спину, скрытую под тканью чужой одежды, и делает вид, что не замечает того, как слабо подрагивают плечи. Они оба стоят перед могилой, где под землёй лежит тело, пока один из них насквозь пропитан удушающей любовью, а второй безнадёжной ненавистью. Альхен мёртв, но проиграл Шеат. В первый раз он проиграл в тот самый момент, когда Альхен увидел Алькора, а второй раз тогда, когда он сам увидел зверька. Дикий и непокорный, он был совсем не похож на того, кем является сейчас, но и несколько месяцев назад, и сейчас из него не вытравить одного — вечной преданности проклятому Карателю. Справа мелькает тень, Шеат вздрагивает и выныривает из своих мыслей, а затем, развернувшись, шагает позади Алькора. Вновь тот же светофор и вновь полторы минуты. Алькор уже не удивляется тому, как он каждый раз оказывается здесь тогда, когда свет только переключается. Шеат замечает, как тот косится на время, и осторожно уточняет: — Что-то не так? — Всё не так, — коротко отзывается зверёк, но то, что он нормально разговаривает, это уже почти успех. — Если я могу что-то сделать... — несмело начинает мужчина, прекрасно осознавая, как абсурдно звучит предложение. — Ты уже всё сделал, спасибо, — и вновь он наносит очередной удар. Зверёк красивый. На лице всё усеяно шрамами, слиплась и стягивает кожу чужая кровь, но всё равно он безумно красивый. И глаза. Шеат, зависнув на глазах, не сразу понимает, что зверёк в упор смотрит на него, точно так же без малейшего стеснения разглядывая чужое лицо. Они замирают. Кажется, что надолго, на деле не проходит и десяти секунд. Шеат тянется ближе, кладёт руку на плечо, только придерживая, но оставляя возможность сбежать, и мягко накрывает губами чужие. Зверёк не сопротивляется. Он замирает, не отвечает, но позволяет себя касаться. Шеат знает, что пожалеет о случившемся, едва отстранившись. Алькор тут же произносит: — Не прощу, — и вновь в его глазах вспыхивает дикая злоба. — Ненавижу тебя. Алькор сбегает. Он выходит на тротуар, громко хлопает дверью и исчезает среди десятков машин раньше, чем Шеат успевает остановить его. Грязно. Грязно, отвратительно, мерзко. Даже хуже. Алькор вытирает губы, но ощущение поцелуя не исчезает и тогда. Он сплёвывает, вышагивая вдоль тротуара, но легче не становится. Из всех людей на подобное осмелился именно тот. Тот, кого Алькор ненавидит больше всех, тот, кто лишил Алькора всего, тот, кто уничтожил его. И сейчас он осквернил память, перекрыл воспоминания одним только прикосновением. Это было их место, это была их традиция, их маленький обряд, без которого ни одна поездка уже не обходилась. Это всегда был Альхен. Альхен и целовал его лишь тогда, когда получал разрешение, не позволял себе прикасаться без этого, а Шеат просто делает, не раздумывая о том, как сильно ранит Алькора. Будто хуже может быть. Раздаётся звонок. Первым порывом становится сбросить, но Алькор зачем-то отвечает и слушает. — Прости меня, зверёк, — так тихо и устало. — Или не прощай, я не заслуживаю твоего прощения, но хотя бы вернись, я просто отвезу тебя домой и уеду, хорошо? — Не смей просить у меня прощения, — отзывается Алькор. — Не прощу. И не надо меня никуда отвозить, без тебя справлюсь. В глазах слишком резко темнеет. Алькор, пошатнувшись, делает шаг назад, ищет, за что уцепиться, но пальцы нащупывают только пустоту. Опора неожиданно находится сзади. Шеат осторожно придерживает его, опускает на бордюр и присаживается на корточки рядом. — Уже начал справляться? — интересуется он, когда затуманенный взгляд становится чуть осознаннее. — Поехали домой. — Не говори так, будто это и твой дом, — огрызается зверёк. — У меня с тобой не может быть ничего общего. Отвезёшь меня и катись на все четыре стороны. Шеат так и делает. А потом не замечает, как всё больше времени проводит со зверьком. Тот всё так же злится и даже порой лезет в драки, но с этим удаётся смириться. Шеат быстро уясняет, что именно провоцирует зверька, и ограничивает это — почти не касается его, если только тот не падает в обморок в очередной раз, не заходит в спальню и не разговаривает без дела. В остальном Алькор терпит его присутствие. Шеат часто приезжает под предлогом дел, в итоге остаётся хотя бы для того, чтобы покормить зверька, и изредка проводит ночи в чужой квартире, пускай и на сомнительных правах. Между ними постепенно создаётся некое подобие мира. В один из таких дней Шеат, стоит Алькору открыть дверь, замечает, как его едва заметно потрясывает. Лицо у него слишком бледное. Такое состояние почти обычное для Алькора, но мужчина всё равно с порога интересуется: — Ты как? — Не видно? — хмыкает Алькор. — Заходи, раз пришёл. Я вот что подумал, можешь сделать кое-что для меня? — Могу всё, что ты захочешь, — опрометчиво обещает Шеат. — Тогда живи, — звучит расплывчатая просьба. — Живи столько, сколько сможешь. Он возвращается на кухню, опускается на диван и закуривает. Шеат заходит следом. Голова забита зверьком, и думать о чём-то другом не выходит, даже если нужно. Ещё и его странная просьба... Он опускается напротив, что уже тоже почти традиция, и беспокойно хмурится. Сердце пропускает удар. Это ведь может быть просто от перенапряжения, но старые воспоминания нагоняют панику. У зверька из носа тянется тоненькая ниточка крови. Она доползает до губ и даже пропитывает собой фильтр сигареты, но тот будто и не замечает. Он вообще не реагирует ни на что до тех пор, пока Шеат не поднимается. Тогда зрачки медленно сдвигаются в его сторону, а Алькор, усмехнувшись, произносит: — Сядь обратно, — и добавляет: — Ты ведь знаешь, поздно что-то делать, если появились внешние признаки. Мне осталась... минута? — Что ты сделал..? — не веря в то, что видит, спрашивает Шеат, будто надеется на то, что ошибается. — Зверёк, что ты сделал? — Выпил тот же яд, которым отравили твою сестру, — звучит как мелочь, которая и упоминания не заслуживает. — Я хотел убить тебя. Но что мне даст твоя смерть? Ты освободишься, а я буду жить, и мне это Альхена не вернёт. Поэтому освобожусь я. А ты живи с тем, что сделал. Шеат не верит, не хочет верить. Он не хочет так жить. Он не хочет, чтобы это было реальностью. Он не хочет такой победы. Он уже проиграл тогда, когда убил Альхена, но это совсем не сравнимо с тем, что происходит сейчас. Шеат ненавидит Альхена за то, что его никак не вытравить из сознания Алькора, ненавидит зверька за его безумную, не знающую границ преданность. И больше всех он ненавидит себя. Он не находит сил сдвинуться с места. Он не вынесет второй раз. Зверёк победил. Он уничтожил его, он выбрал лучшую месть и преподнёс её так, что позавидует самый страшный мучитель. И последний удар. — Подай, — просит Алькор, пальцем указав в сторону. Шеат встаёт. Просто машинально, пока сознание отказывается принимать происходящее. Он приближается к креслу, поднимает с него пальто и передаёт его Алькору. Тот обхватывает тяжёлую ткань руками, прижимает к себе и носом утыкается в воротник. Этот воротник всё ещё пахнет Альхеном, пахнет его духами, потому что даже его парфюм Алькор забирает себе, лишь бы продержаться ещё хоть сколько-то. В этот воротник Алькор так любил утыкаться при их частых объятиях. — Помню, Альфард сказала, если параллельные миры существуют, в каждом мы будем вместе, — печально вспоминает Алькор. — Может быть, есть тот, где мы счастливы, моя любовь.