забытый встречный

Хёнджину скучно. Несмотря на то, что сегодня у его друга день рождения и он позвал самых близких людей сюда, в клуб, скука всё равно обволакивает его всего. Он качает ногой, смотрит в свой стакан с виски на пузырьки газа. Неожиданно толпа взрывается оглушительным смехом, и он недовольно поднимает голову, отрываясь от своего вполне интересного занятия. — Ты ещё тогда бедного Хвана где-то на улице одного оставил, помнишь? А темно тогда было, хоть глаз выколи, — Джисон активно жестикулирует, вспоминая детали того вечера. Чанбин, сидевший на диванчике, откидывается со всей дури на спинку и переходит на беззвучный смех. Видимо, тот вечер ему ой как хорошо запомнился, раз до сих пор задыхается от смеха. Хёнджин выдавливает из себя смешок и одним глотком опустошает полупустой стакан алкоголя. Вытирает губы тыльной стороной ладони и недовольно качает головой — для вида, он всё равно обиды никакой не чувствует. — Тише ты, Бин сейчас задохнётся. Сам до дома тащить его пьяную тушку будешь, — Черён предостерегающе машет свободной рукой, указывая на Чанбина. Джисона она всё равно не останавливает. — Черён, дорогая, это он ещё только начал, я уверен! Сейчас как вспомнит, так за голову хватайтесь, — светловолосый парнишка, знакомый Минхо, которого Хёнджин запомнил как Чонин, сам уже сидит красный от смеха. Хёнджин раньше пересекался с ним пару раз, когда заезжал за Минхо после работы. И плохо знают его здесь только Хёнджин и Сынмин, который притаился недалеко от него самого и лишь молча ухмылялся себе под нос. Чонин был омегой с весьма привлекательной внешностью. Минхо не раз предлагал познакомить их поближе, но Хван из раза в раз протестующе замахал руками. «Как-нибудь в другой раз» и диалог заканчивался. — Так вот, возвращаясь к нашей теме разговора, хочу в своё оправдание сказать, что я тогда был в стельку пьян, чтобы ещё и следить за нашей принцессой, — Минхо поднимает вверх указательный палец с вполне серьёзным видом, но на последнем слове морщится и начинает хихикать, утыкаясь лицом в плечо Джисона, сидевшего с правой стороны от него. Хёнджин улыбается воспоминаниям. Тогда они всей дружной и старой компанией отмечали его двадцатилетие, которое он смутно помнит. А может, оно и к лучшему, потому что те воспоминания, что остались, заставляют краснеть и истерично верещать. Но сейчас Хёнджин уже подостыл к этому, уже не так смущается и относится меняя эмоционально. Взглядом обводит всех присутствующих. На данный момент их небольшая компания, состоящая из шести человек, выросла до десяти. Ко всем Хёнджин вроде бы и привык, но и не совсем сблизился. Как и они в целом. Видят же, что Хёнджин держится особняком, поэтому и не подходят ближе положенного. Те же Черён и Чонин, которых все приняли за своих, кроме Хёнджина, что долго от них бегал и продолжает бегать, в особенности от вечно липнувшего ко всем Чонина. К Йеджи и Кихо он привык, у них даже появились свои локальные шутки, но не более. Возможно, спустя время он привыкнет и к первым двум, если не будет упрямиться. Кто знает, может, со временем ему станет проще сближаться с людьми. Взгляд останавливается на Минхо. У Минхо, именинника, незадолго до сегодняшнего дня случился бзик, и он решил, что идея провести день рождения в одном из лучших клубов в городе — просто великолепна. И Хёнджин его поддержал. А сейчас просто сидит и машет ногой, делая вид, будто ему весело. И если бы раньше он развлекался бы во всю, проводил бы время уж точно не сидя смирно уже который час подряд, то сейчас единственное, чего ему хотелось, так это уйти в какое-нибудь спокойное место и отсидеться там, пока всё веселье не закончится. Но не хотелось никому докучать своими психами и кислым лицом, объясняя, почему он хочет уйти. Так что он просто сидит на самом краю, смеётся, когда это необходимо, говорит, когда его о чём-то спрашивают. Хорошее место они выбрали: в отдалении от шума, поэтому ничего по голове не бьёт. Не воняет потными телами вперемешку с запахами, не видно, как все как бы невзначай зажимают друг друга по углам. На этом и спасибо. — Хёнджин, сходим вниз? — через весь стол спрашивает Минхо и отмахивается с улыбкой от чужих рук, что тянутся его пощекотать. Спрашивает из чистой вежливости, потому что знает, что Хван на всё согласен, когда дело касается Минхо. И дело вовсе не в каком-то любовном плане, а скорее в тупой привязанности. Хёнджин просто выстроил часть своей жизни вокруг Минхо. Неосознанно. И Минхо научился читать любые эмоции на лице друга, потому что тот был для него раскрытой книгой с широким шрифтом и сносками в конце страницы. Он уже давно заметил отрешенное состояние друга, надеялся, что тот вскоре вольётся во всё веселье, но, как оказалось, Хёнджин даже сегодня не может расслабиться. Поэтому сейчас он по-своему зовёт его выйти, проветриться и поинтересоваться, что у того случилось. И Хёнджин кивает. Наверное, слишком нервно, раз Минхо нахмурил брови. Минхо ещё с самой первой встречи привлёк его внимание своей отстранённостью и какой-то особой аурой, что витала вокруг него. Минхо переехал из маленького города в более крупный, прямо в тот дом, где жил Хёнджин. Так они и не и стали соседями. Юный альфа с мятным запахом был для Хёнджина одной большой загадкой, разгадывая которую он медленно сходил с ума. Вечно получая отказы, желчь, резкость в свою сторону, Минхо только сильнее провоцировал его. Хёнджину нравилось доводить его, он всегда оставался довольным, когда Минхо хотя бы так обращал на него внимание. Возможно, так на него действовало одиночество, но факт остаётся фактом. Хёнджин сильно привязался к нему. Музыка больно ударяет по ушным перепонкам, и Хёнджин тянется к ушам, чтобы прикрыть их, лишь бы громкие басы не вызывали головную боль. Минхо быстро ведёт его через толпу, огибая извивающиеся тела. Свежий ночной ветер жгуче ударяет по лицу и не прикрытым одеждой участкам кожи. И почему сегодня он оделся так легко? — Что у тебя случилось? Расскажешь? — протягивает он зажженную сигарету и уже новым взглядом осматривает Хёнджина. Вопрос неприятно висит в воздухе. Он не планирует на него отвечать. По крайней мере правдой. Потому что и сам не знает, что именно послужило причиной сегодня так себя чувствовать. — Наверное, просто не выспался, — первое, что пришло в голову в качестве оправдания. Хёнджина и правда мучали частые бессонницы, из-за чего он вечно ходит с кислой миной и в подавленном настроении. — Проблемы со сном никуда не делись? — прищуриваясь, тянет Минхо. Не совсем то, что он ожидал услышать, но и на правду похоже. Хёнджин мотает головой, пожимая плечами. Минхо больше ничего не спрашивает. Он никогда не переходит черту, которую сам же и обозначил. Не лезет в личное, когда чувствует, как человек не хочет говорить на эту тему, не раздаёт направо и налево не прошенных никем советов. И Хёнджин ему благодарен за молчание, каким бы неловким оно не было, и что даже в пьяном состоянии он способен вовремя остановиться. — Ты домой? — Нет. Посижу ещё. Интересно посмотреть, кто сегодня быстрее всех убулькается, — подлая улыбка расцветает на губах у обоих как по команде. Настроение сразу же поднимается на одну единицу вверх по десятибалльной шкале с двойки на тройку. — Они хорошо держатся. Даже не знаю, может, Чанбин, — задумчиво тянет и тушит сигарету. Спустя несколько минут молчания Минхо снова поворачивается к нему всем корпусом. — Ты так никого не присмотрел себе? — тема была резко изменена. Хёнджина словно холодной водой окатили, настолько он не ожидал такого вопроса. — Как грубо звучит, — Хёнджин морщится. Если он альфа, то это не значит, что обязательно должен присматриваться ко всем, ища и выбирая. От него этого и ждут, но Хёнджину это противно. Он не хочет выбирать, но факт того, что ему скоро стукнет тридцать, а никого симпатичного рядом с ним нет, очень давит на него. Или он снова накручивает себя из-за мнения общества. — Грубо. Но разве тебе не одиноко? — голова наклоняется в бок. — Пока у меня есть ты, мой дорогой Минхо, мне все трудности нипочем, — Хёнджин в шутку разводит руки для объятий и идёт в его сторону, а Минхо же только закатывает глаза и резко уходит в сторону, так, что первый обнимает воздух. Хёнджин никогда не поменяется. Неприятная тема была закрыта, но как скоро Минхо снова её поднимет, никто не знает. Хёнджин первым заходит в здание. Дышать стало легче, нервы подуспокоились, музыка сменилась на более расслабленную и по ушам уже не так сильно бьёт. Взгляд шарит по толпе танцующих и невольно цепляется за яркое пятно. Сине-фиолетовые блики плавно блуждают по податливому телу, длинные, доходящие до плеч и отливающие чистым золотом волосы ложатся на глаза при особо активных движениях. Большие серьги в ушах ярко поблескивают на свету, покачиваясь при движениях головы из стороны в сторону. Непринужденные движения, плавные и временами резкими. Контроль тела, закрытые глаза и полная отдача танцу — он выбивается из общей массы неуклюжих и потных тел. Парень танцует один. Он не стоит в самой толпе, скорее в отдалении от нее, чтобы те не мешали ему наслаждаться вечером. Кажется, будто наслаждается тут только он один, будто действительно танцует тут лишь он один, пока все остальные неуклюже подскакивают и кричат. Губы парня приоткрываются, беззвучно подпевая мелодии. И музыка та танцует вместе с ним, она пронизывает всё его тело, обволакивает с головы до ног, отдаляет от других. Всё внимание сосредотачивается исключительно на самом себе. И Хёнджин завидует той лёгкости, которой этот парень дышит, которая потоками исходит от его тела. И почему его заметил один лишь Хёнджин?.. — Что такое? — одёргивают его за плечо, но это не приносит никакого результата. Минхо смотрит в ту же сторону, что и Хёнджин, и, кажется, понимает, в чём заключается причина внезапного ступора друга. Улыбается самому себе, закусывает губу. Хочется пошутить, но вовремя себя останавливает. — Знаешь, куда идти. Развлекайся, — с ухмылкой шепчет в самое ухо, и в ответ получает отстранённое «ага». Хёнджин лишь на секунду переводит взгляд на удаляющегося Минхо. Ему всё равно, расскажет ли тот об этом компании друзей, которая обязательно поинтересуется, почему Хван отсутствует. Минхо в любом случае ничего лишнего не скажет. А сейчас его интересует совершенно не это. Парень приоткрывает глаза, когда музыка стихает. И взгляд его обращён на Хёнджина, который всё никак не решается подойти ближе. Улыбка пробегает по его пухлым губам, но парень её быстро прячет за маской спокойствия. Он будто не удивлён, что за ним наблюдали. Ведёт себя так, будто такое случается уже не впервые. Взгляд до того необычный, что Хёнджин ещё сильнее путается. Хёнджин зачесывает волосы назад, когда паренёк начинает неожиданно идти в его сторону. Сам не замечает, как дыхание замедляется, тело застыло, а в голове стало пусто. Впервые его так заставляет себя чувствовать незнакомец, который ещё и явно младше него, если судить по детской наивности в лице. В свете неонов его лёгкая накидка блестит, переливается при ходьбе. Грудь, на удивление, тяжело не вздымается, хотя он только что танцевал. — Ну привет, — глубокий голос, контрастирующий с милым лицом, приводит в чувства. Хёнджин наклоняет голову в бок, медленно вдыхая — часто вздымающаяся грудь может спокойно выдать его лёгкое волнение. Сердце больно бьётся о грудную клетку. — Я Феликс. — И протягивает ладонь. Россыпь ярких веснушек по всему лицу, приятная улыбка, аккуратные губы. Резкие и одновременно мягкие черты. Интересная внешность, и Хёнджину она определённо нравится. Теперь при таком близком расстоянии парень кажется хрупким и маленьким. Омега, наверное. — Привет, — голос высокий, будто он только начинает ломаться. Хёнджин в ужасе кашляет, прикрывает рот кулаком. Вот и опозорился в первую же минуту знакомства. Молодец, Хёнджин, только ты так можешь. — Что ты тут делаешь один? Выглядишь слишком молодо для таких заведений. — А что такое? — Феликс подходит ближе. Между ними остаётся каких-то жалких полметра. Хочется сделать шаг назад, но ноги будто к полу приросли. — Или ты один из тех альф, которые постоянно ищут беспорядочные связи? Хочешь заманить меня? Ну попробуй, рискни, — скалится он, шепча почти в самое лицо. Прищуривает глаза, с отдельным удовольствием угрожая и растягивая слова. И Хёнджин перенимает правила игры. — Ну что ты, я из чистого беспокойства интересуюсь, — он одной рукой невесомо касается его талии, так, чтобы подразнить, пощекотать прикосновением, так и не зайдя за рамки приличия. Одежда приятно ласкает кожу. — Не выпускай когти, я ничего тебе не сделаю, — заговорщицкий шепот, уже у самого уха. — Кто же в первую минуту после знакомства угрожает? Так ведь не делается. — А мне, может быть, нравится дразнить таких, как ты. Боже. Феликс запрокидывает голову вверх, прикрывает глаза и начинает тихо, но искренне смеяться. Словно слова Хёнджина показались ему чем-то комичным, несуразным. Или он просто на голову двинутый, тут уже с какой стороны посмотреть. Смешок приятной и мягкой вибрацией отдаётся в груди, разносясь по всему телу. Цепляется руками за кожаную куртку, большими пальцами проходясь по материалу, ощупывая тем самым. И взгляд снова возвращается к лицу Хёнджина. Тёмные глаза блуждают от глаз до губ и обратно. Пристально, с интересом. Ему хочется укрыться от этого прямого взгляда, но одновременно с этим испытывает невыносимое желание утонуть в этих глубоких глазах. Ресницы подрагивают, губы приоткрываются. Феликс сейчас выглядит как интересующийся всем миром вокруг ребёнок, и этим миром является Хёнджин. Феликс не отстраняется, но и не приближается. Сохраняет между ними какую-никакую, но дистанцию. Или ждёт, что будет делать Хёнджин. Всё-таки чует подвох, ждёт хотя бы одно неверное слово, действие, чтобы тут же развернуться и уйти. И Хёнджин чувствует это напряжение, исходящее от него, но оно как будто бы дразнит его. Да и вообще Феликс один своим присутствием дразнит его. Они ходят по грани, которую расчертил Феликс, играют по его правилам. — Расслабься, — слова тонут в потоке музыки, но Феликс, на удивление, услышал их. Или он говорил сам себе, не ясно. — А имя-то у тебя хоть есть, не такой как все? — Ухмылка вмиг расцветает на его губах. Хёнджин даже не обижается на новое прозвище, хотя в любой другой ситуации обязательно закатил бы глаза. Но вместо этого у самого улыбка лезет, уголки губ дёргаются, но она так и не рождается. — Хёнджин. Феликс кивает и по-новому осматривает его с ног до головы, насколько это позволяет такое маленькое расстояние между их телами. словно прикидывает, подходит ли имя к его образу. И, видимо, вполне, раз тот даже не прячет улыбку. Сильнее цепляется за его кожанку, притягивает за грудки ближе к себе и наклоняется к самой шее. Мурашки в сотый раз за вечер пробегают по всему телу. Хван явно такого не ожидал, из-за чего рука на чужой талии сжимается. Невыносимая близость к чужому миниатюрному телу будоражит мозг. — Здесь шумно, — выдыхают на его кожу горячий воздух. — Пойдём, — тянут за собой на улицу, на свежий воздух. Феликс без капли стеснения распихивает людей в сторону, ведя за собой с покрасневшими ушами Хёнджина. Громкая музыка теперь не давит на виски, улица вновь встречает его оглушительной тишиной и прохладным воздухом, что пробирается под одежду и приятно холодит разгоряченную кожу. На небе виднеются первые звёзды, но луну всё также не видно. Да и не важна она сейчас, когда всё внимание сосредоточено на парне, который довольно осматривает облегченно вздыхающего Хёнджина. Здесь царит полная тишина. Из здания доносится громкая музыка, но с каждым шагом они всё дальше и дальше уходят в ночь. Не понятно, куда Хёнджина ведут, да он и не сопротивляется, лишь молча следует за парнишкой. Феликс всё также сжимает его кожанку. Как будто если отпустит, то Хёнджин сбежит. Хёнджин громко вытягивает древесный аромат полной грудью. В клубе он чувствовался приглушённо, а сейчас можно вдоволь им насладиться. Кедр. Хёнджину нравится. Успокаивает. — Ты не похож на любителя подобных мест. Что ты здесь делаешь? — Они останавливаются на конце улицы. Вдалеке виднеются одиночные светофоры, даже какой-то человек быстро переходит дорогу. Тусклый фонарь еле-еле освещает дорогу, и получается, что всё вокруг находится в полумраке. Феликс пинает гравий, собирая камушки в одну небольшую кучку, делает это очень сосредоточенно. Руки прячет в карманы и плечи сутулит. Хёнджин видит, что ему холодно, но парень ничего по этому поводу не говорит. — Да так, отмечаем день рождения, — после недолгих размышлений произносит и снимает с себя кожанку, накидывая её на дрожащие плечи. Феликс благодарно на него смотрит и наконец-то встаёт ровно. Хёнджин тянется в карманы за пачкой сигарет и раздосадованно вздыхает — осталась одна. Что ж, перетерпит оставшиеся ночь и утро. Закуривает и облокачивается спиной о холодную и бетонную стену какого-то жилого дома. — Странное место вы выбрали, как по мне, — и пожимает плечами. Хёнджин повторяет за ним и хмыкает. Феликс облизывает губу и подходит почти вплотную. Выжидающе смотрит на него, не отрываясь, а затем медленно протягивает руку, выхватывая сигарету и зажимая её между своих губ. Хёнджин на это ничего не говорит, лишь слегка удивляется. Он медленно выдыхает дым в сторону. — Никогда бы не подумал, что ты куришь. — Ну-ну, собираешься меня отучать? От такой жизни не только этой дрянью начнёшь баловаться. И Хёнджин согласно кивает. Пройти все эти трудные преграды было тяжело. Да и сейчас жизнь всё ещё не стабильна. — А что у тебя случилось? — Не подумав, спрашивает он, и только после этого понимает, что не имеет никакого права об этом спрашивать. Он нервно ждёт хмурого взгляда и резкого «не лезь не в своё дело», но ничего из этого в ответ не следует. Феликс докуривает, запускает руку в волосы и смотрит на небо. Жуёт верхнюю губу и часто моргает. Хёнджин в ужасе понимает, что почти довёл его до слёз. «Ну что ж, молодец. Теперь успокаивай его». — Боже, прости меня, я не должен был спрашивать об этом, — неуверенно касается его плеча и совсем затухает под конец фразы, прожевывая слова. Хёнджин не знает, как вести себя в таких ситуациях. Почти сразу же одёргивает руку, слово не уверен, может ли он его касаться, и она так и повисает неловко в воздухе. Феликс задумчиво жуёт губу и смотрит на него с прищуром, словно раздумывает, может ли доверять ему. Или прикидывает в голове, как и когда приличнее его послать. А что, вполне возможно. Но Феликс выдаёт на одном дыхании следующее: — С моей любимой привычкой всех от себя отталкивать, делать больно, чтобы больно сделали не мне, я привык находиться всё время один. В отдалении. Пускай я снова окажусь одиночкой или изгоем, но зато не наступлю в сотый раз на одни и те же грабли. — У Хёнджина глаза округляются с каждой фразой всё больше и больше. Он в самом деле не рассчитывал на то, что перед ним будут выворачивать душу, плакаться. Просто считал себя недостойным этого. — Я не хочу набиваться кому-то в компанию, чтобы меня потом из неё же и выперли из-за моего одного резкого, грубого и неправильного слова. Потому что людям не нравится моя прямолинейность и они точно не готовы услышать всё вот так прямо, не за спиной, а прямо в лицо. Их это пугает. Хёнджин с ним согласен. Вот только он далеко не прямолинейный, не говорит своё мнение, даже если его прямо об этом попросят. Он предпочитает всегда молчать, потому что за все эти годы понял, что люди до последнего будут уверены, что ни одного грубого слова ты о них не скажешь. А если окажется наоборот, то они начнут защищаться, и тогда плохие слова полетят в твою сторону. К сожалению, но такова правда. — За всю свою жизнь я привык к пустоте вокруг и внутри себя, и я готов и дальше в таком состоянии провести её. Не хочу быть кем-то другим, не хочу натягивать маски на лицо, хочу быть самим собой, — голос начал дрожать. Хёнджин вдруг почувствовал острое желание притянуть его к себе в утешающие объятия, но упорно игнорировал это чувство. Они не настолько близки для такого. — Но каждый чёртов раз мою искренность воспринимают как какое-то предательство. Они всегда делают слишком поспешные выводы обо мне, строят ожидания, разочаровываются во мне. А я так не хочу. Я ненавижу видеть разочарование в глазах напротив. — Одинокая слеза медленно катится по щеке, Феликс не обращает на неё внимания. Он вообще как будто бы находится здесь один, как будто бы разговаривает с самим собой. И Хёнджина поражает такая доверчивость. И одновременно с этим пугает. — Поэтому я сторонюсь всех. Я белая ворона. Я странный. Я неудачник. Но уж лучше я буду кусаться и жалить, чем начну кому-то доверять, впускать в свою жизнь, а потом ужалят меня. Но только за сердце и по-больному. Не так, как делаю это я. Мне будет гораздо хуже. Хёнджин нервно теребит пальцами рукава, всё слушая и впитывая в себя. Он с сомнением замечает, что они довольно-таки похожи друг с другом. Хёнджин тоже всех старается сторониться, люди тянутся к нему, а он же мягко отказывает им. У самого друзей как кот наплакал, но он дорожит ими, потому что не сможет без них. А вот отличие их в том, что Хёнджин не может существовать без людей. Он просыпается утром и листает ленту социальных сетей, замечая любые изменения в жизни друзей и незнакомцев. Он идёт по улице и наблюдает за окружающими, улыбается, когда замечает знакомых. Он сам иногда назначает встречи для посиделок, с радостью приезжает по первому звонку к кому-нибудь по абсолютно любому поводу, просто потому что ему не сложно и не плевать на других. А Феликс, судя по его словам, ничего такого не делает. Но Хёнджин не осуждает его, ни в коем случае. Он ещё молод, у него много тараканов в голове, с которыми он всё ещё не научился уживаться. Он уверен, что пройдёт ещё кое-какое время, и тот сможет переступить через собственные страхи. Хёнджин очень надеется, что это юное сердце не потеряет последнюю надежду на лучшее, что все ещё слышна в его словах. — Спросишь, почему я тогда рассказываю всё это тебе? — Хёнджин вопросительно выгибает бровь, показывая, что внимательно слушает его. — Я и сам порой удивляюсь собственной наивности и доверчивости. Я похож на щенка или котёнка, над которыми издевались люди, но всё равно тянутся к ним. — Хёнджин горько улыбается такому сравнению. А ведь и правда: Феликс хрупкий, нежный и по-детски доверчивый, что невольно ассоциациируется с маленьким животным. — Мне просто момент показался слишком подходящим. Да и не тяжело мне вот так просто взять и поговорить с человеком. Даже если ты считаешь это чем-то личным, то я уж точно нет. Я точно также могу поговорить с абсолютно любым человеком: будь это бездомный, недруг, бывший лучший друг, любовь, — последнее прозвучало тихо и полушепотом, выделяя интонацией. Пауза затянулась, он будто давал время Хвану всё пропустить через себя и найти в словах какой-то тайный смысл. — Даже если я и пожалею о своих словах и об этом разговоре, то это будет в будущем. Сейчас же я хочу просто поддаться моменту и разделить его с тобой, пока есть такая возможность. И я рад, что ты всё это слушаешь молча, не раздавая при этом никем не прошенных советов. Иначе я бы снова закрылся в себе и начал бы огрызаться со всеми. Защитная реакция или что-то типо того. Снова из-за острого языка нашёл бы себе проблем. Потому что чужое мнение дезориентирует меня, я начинаю сомневаться в себе, мне становится страшно. Впадаю в панику. Именно поэтому я по большей части предпочитаю слушать, нежели говорить. А ещё не люблю давать советы, потому что знаю, как это неприятно — получать их. — Он глубоко вздыхает, шмыгает носом. Одинокая слеза катится по щеке. — Наверное, это всё, что я хотел бы тебе сказать. Прости. — Не думаю, что тебе стоит просить прощения за эту пятиминутную слабость. Всё-таки у каждого случаются такие эпизоды в жизни. — Улыбка выходит немного нервной, Феликс морщится, наблюдая за его жалкими попытками поддержать его и разговор. Выходит паршиво, но уж лучше хотя бы о чём-то разговаривать, чем смотреть друг на друга в неловком молчании. Хёнджин бы не выдержал такой тишины, что давит на него, что требует сказать хоть что-то, несмотря на то, что слова совсем не лезут. Он бы тогда совсем провалился сквозь землю, а Феликс просто ушёл бы от него, так и не добившись слов поддержки. — Вот знаешь, я понимаю тебя. Пока ты рассказывал все это, я заметил, что мы с тобой очень сильно похожи. Во многом. Но отличия, естественно, есть. Я тоже хотел бы высказаться. Позволишь? — сразу же после этого последовал утвердительный кивок. Хёнджину было больно смотреть в эти покрасневшие глаза, но он чувствовал, что этот разговор с каждой минутой превращается во что-то интимное. Они открывают друг для друга души, поэтому Хёнджин продолжал смотреть ему прямо в глаза. Для него зрительный контакт был важен. — Я совершенно не умею поддерживать людей. От слова совсем. Мне тяжело помогать в трудную минуту. Все ждут нужных и правильных слов, а я не могу из себя выдавить даже звука. Все хотят, чтобы их подбодрили, сказали, что они самые лучшие, а мне и сказать-то нечего. Но при этом я хочу, чтобы люди мне доверяли. Чтобы делились наболевшим. И многие видят во мне того человека, кому можно поплакаться в плечо, кому можно всего себя вывернуть наизнанку, от кого можно получить слова утешения. И очень быстро разочаровываются. — Печальная улыбка еле-еле трогает его губы. Он выдерживает короткую паузу, прикусывая губу. — Я всегда после этого чувствую большую растерянность, чем тот, кто плакался мне. И я также ненавижу советы, — тихо добавляет он и хмыкает. — Но многие никогда это не поймут. Сейчас они просто незнакомцы друг для друга. Просто в порыве открывают друг другу истерзанные души. В один момент обоим захотелось высказаться, выплеснуть боль. Свидетелями их обиды будут только одинокий фонарь и россыпь звезд, что причудливо собираются в узоры и созвездия. И даже обжигающий холод ночи уже не ощущается так ярко на коже. — А мне и не нужна словесная поддержка, если ты так из-за этого переживаешь, — он подходит почти вплотную, неловко касается спины, как Хёнджин некоторыми минутами ранее, из-за чего Хван мелко вздрагивает. Зрительный контакт ой как не хочется терять, но при этом смотреть в эти шоколадные омуты напротив с каждым мгновением становится всё труднее и труднее. Ощущение, будто он тонет в россыпи веснушек, которые до боли похожи на слезы, что будто бы отражаются на его безмятежном лице, а стоит Хёнджину подойти вплотную, нависнуть сверху над хрупким телом, как сразу же пропадут, скрываясь в тени. — Мне хватает понимающего молчания. Или объятий. Я их очень сильно люблю, — шёпотом в самые губы. У Хвана ноги скоро трястись начнут — вот так на него действует Феликс. Он одурманивает сознание своим очарованием и невинностью, но при этом контраст с его решимостью и резкостью выбивает из колеи. Хочется большего. Хочется поддаться вперёд, мягко и боязливо накрыть эти непослушные губы своими. Ненастойчиво гладить тёплое и тощее тело, очерчивать пальцами каждый изгиб. Он уверен, что кожа бархатная, нежная, как у любого ангелоподобного создания. Хочется показать ему, что не всё в этом мире жестоко. А после мягко отстраниться, облизать губы и вдохнуть древесный аромат, заполнив им грудь. Но Хёнджин не сможет этого сделать, пока сам Феликс не даст ему зелёный свет. Он не хочет походить на тех альф, которые сразу же переходят к открытым действиям, — а в его понимании это и есть открытые действия — не хочет приносить ещё большую боль. Поэтому он просто обнимает его, притягивает к себе за хрупкие плечи и впечатывает в своё сильное тело, так что губы Феликса просто неловко мазнули по щеке, так и не получив поцелуя. Ладошки похлопывают по холодной спине, Феликс начинает покачиваться из стороны в сторону, когда укладывает подбородок на чужое плечо. И неожиданно для двоих всхлипывает, этот тихий звук эхом разносится по всему телу, с каждым разом становясь всё громче. Кажется, будто его накрыла истерика. Хёнджин ничего не говорит. — Меня так никто давно не обнимал. Уже и забыл, каково это, — бормочет куда-то в шею выдавливает из себя смешок. — И что ты чувствуешь? — Мне так тепло, так хорошо. Хочется долго плакать. И смеяться. — И Хёнджин глупо улыбается, как влюбленный подросток. Он рад, что Феликсу стало легче, выплеснув всю боль. Теперь он не чувствует себя таким бесполезным. — Знаешь, Хёнджин, мне кажется, что наша сегодняшняя встреча — судьба. — Почему же? — морщится он и недоуменно спрашивает. Ему ни разу так не говорили. — Ну сам посуди, — Феликс отстраняется, но рук с плеч так и не убирает, просто ловит его взгляд и продолжает: — мы встретились совершенно случайно, но нам так хорошо и легко друг с другом. Точнее, мне так кажется, что и тебе тоже хорошо. Это же взаимное чувство? — Быстрый кивок, и Феликс вмиг расплывается в улыбке. — Мне так давно не было хорошо. Я так давно не плакал. А эти накопившиеся слёзы душили. Не люблю плакать, считаю это слабостью. Но с тобой я не чувствую себя жалким. Вот так просто взял и доверился. Опять, — но в голосе нет грусти. — Опять, — повторяет за ним Хёнджин, склоняя голову на бок. Доверительная улыбка, пальчики, скользящие по его плечам, кедровый аромат, окутывающий его с головы до пят… Да Хёнджин и сам сейчас сорвётся и заплачет. — Но… я не верю в судьбу. — Почему? — серьёзно интересуется Феликс, но тон не ожесточается. — Просто не верю в это. Судьба, в моём понимании, это особые стечения обстоятельств, которые зависят только от тебя самого. Я прожил достаточно, чтобы удостовериться в том, что нельзя надеяться на что-либо или кого-либо. Нельзя винить в чем-то “судьбу”. Сам виноват в том, что так вышло. — Пожимает он плечами и закусывает обветренную губу. Феликс внимательно смотрит на него, немного хмурясь. Не то чтобы он не понимает, о чём тот говорит, просто в его голове пока что это всё очень долго укладывается. Он сравнивает свою точку зрения и его. — Я просто не верю, что наши жизни уже изначально кем-то или чем-то прописаны, — он поднимает глаза к нему, словно пытается разглядеть это самое нечто, управляющего жизнями миллиардов людей. Но видит лишь бесконечные звёзды. Он на секунду теряется в мыслях, но тут же собирается. Незачем отвлекаться, пока мысль не потерялась. — Я представляю нашу жизнь как ломаные прямые. То, куда эта ломаная повернёт, зависит лишь от тебя. Они пересекаются с другими, накладываются друг на друга, потому что ты того хочешь. Понимаешь? И Феликс понимает. Понимает лучше всех. — У тебя интересная точка зрения. Мне нравится, как ты её объяснил. И мне нравится, как совершенно по-разному мы с тобой мыслим. Хёнджин притягивает к себе Феликса уже более увереннее, чем до этого, в последний раз, как он себе обещает, и отстранятся. — Вот так стоять, конечно, здорово, но ноги у меня замёрзли. Пройдёмся? — пальцы в последний раз пробегают по телу. Феликс согласно кивает, но в самый последний момент, прежде, чем потерять физический контакт, позволяет себе небольшую шалость — невесомо, буквально на несколько секунд, касается чужих губ своими. Глаза Хёнджина увеличиваются от приятной неожиданности. Тепло вмиг разливается по всему телу. Пухлые губы сминают его собственные. В этом нет и грамма пошлости — Феликс целует чувственно, вкладывая всего себя в это небольшое действие, все неозвученные чувства. Благодарит за подаренные эмоции и проведённый вместе вечер. Небольно кусает верхнюю губу, шумно выдыхает, прикрывает глаза от очевидного удовольствия. Просит прощения за излишнюю эмоциональность, хотя сам прекрасно знает, что не виноват. Просто привычка. Целует в щеку, в нос, в лоб. Хёнджин удивительный человек, таких ещё поискать в этом мире. И также неожиданно отстраняется, неловко улыбаясь. Выглядит вполне спокойным. А Хёнджин недовольно выдыхает. Ему мало, но и лезть за большим не хочется. Хочется сохранить ту лёгкость и невинность в общении между ними, что построил Феликс. Хотя бы это Хёнджин в состоянии сделать.

***

Они молчат. Тишина на удивление не давит. Вдали виднеется очередной светофор, что горит ярко-красным. На дороге по-прежнему тихо, лишь мотоциклы разрезают воздух рёвом мотора. Они не смотрят друг на друга. Оба чувствуют скорое прощание, даже несмотря на то, что за эту ночь они сблизились. Но сейчас Хёнджину хочется в очередной раз за вечер отдаться моменту и не думать ничего лишнего. Просто плыть по течению. Хочется продлить этот момент, но в груди всё равно что-то неприятно давит, напоминая, что всё не вечно. Когда они доходят до перекрёстка, то всё равно стоят, даже несмотря на то, что горит зелёный. Изо всех сил оттягивают неизбежный конец. — Ну, вот и всё? — почему-то звучит как вопрос. — Это было незабываемо, — Феликс протягивает руку. Одинокая машина проносится как стрела мимо них. — Спасибо тебе за компанию. Иначе помирал бы я сейчас от скуки, — отшучивается он, а на душе гадко. Грусть прожигает грудную клетку. — Кто знает, может, в будущем наши пути снова сойдутся вместе, — игривый тон звучит как обещание. Хёнджин пожимает протянутую ему руку и кивает как болванчик. Феликс качается на пятках. Бесконечные вывески магазинчиков ярко освещают ночную гладь, но тогда почему ему кажется, что вокруг всё темно? Неужели привязался? Прячет руки в карманы и в последний раз — а может, и нет — оглядывает Хёнджина с ног до головы. И если в самом начале тот показался слишком взрослым, слишком статным и слишком мудрым, то сейчас он будто скинул десяток лет. Теперь он казался ему скорее как друг старшего брата, с которым можно поболтать обо всём на свете. Терять такого человека не хотелось. И Феликс уже было раскрыл рот, чтобы попросить номер, как тут же его закрыл с довольно глупым видом. Не сегодня. Он не изменит своим принципам и не будет продолжать общение дальше. Ну поговорят они месяца три, может, полгода, если повезёт, а дальше что? А дальше Феликс снова начнёт отдаляться, как это бывает обычно. Потому что он не впустит в свою жизнь никого, как бы настойчиво ему не кричали, что искренне любят его. Феликс, наверное, вообще ещё очень нескоро поймёт, что его любят за просто так. Он просто омега, просто тело, он сам по себе еще ребёнок, ничем от других не отличается, не уникален. А Хёнджин взрослый, зрелый, и его самооценка явно во много раз выше. Ворох мыслей тянет Феликса в бездну. Он уже неосознанно, как по команде, начинает ненавидеть себя. — Ну, мне туда, — кивком головы указывает он в сторону, противоположную им. Хорошо, что эмоции контролировать он всё ещё в состоянии. — Тебя проводить? Нам, если так посмотреть, в одну сторону. — Нет, не стоит. Нам в разные стороны. — Твёрдо убеждает он не только Хёнджина, но и себя. — А не боишься? Время позднее, кто знает, кто в ночи бродит, — в его голосе слышится плохо скрываемая тревога за нового знакомого. Руки в замке, большие пальцы крутятся вокруг друг друга. — А чего бояться? Надо будет, и накостыляю, и промеж глаз дам. И убегу, — отшучивается он и понимает, что ещё немного, и точно номер выпросит. Пора делать ноги, потому что в очередной раз плакать, а потом цепляться за кого-то не очень хочется. — Не буду тогда навязываться, раз ты не хочешь. Феликс шумно втягивает воздух и делает первый шаг назад, к переходу. Маленьких, всё ещё не до конца уверенный. Рука взлетает в воздух, энергично машет. Ещё шаг. Второй. Третий. Он постепенно уходит. А Хёнджин как загипнотизированный наблюдает за ним. Хочет окликнуть, обнять и проводить до дома, но тело не слушается. И, наверное, так будет правильно. Феликс доходит до проезжей части, резко разворачивается и быстро шагает, идёт через дорогу на противоположную сторону. Идёт вдоль магазинчиков, боковым зрением замечает, что Хёнджин идёт след в след. И правда в одну сторону. И снова позволяет себе повернуть к нему голову, встретится взглядом, увидеть, как серебристые отросшие волосы лезут в глаза. Машет уже медленно, улыбается искренне, до самых ушей. Ком в горле встаёт. И Хёнджин улыбается ему в ответ. Феликс сворачивает во дворы, прощаясь с в=сегодняшней ночью. Последняя слеза бежит по щеке. И только уже у самого подъезда понимает, что не отдал кожанку. Как глупо. И романтично.

***

Удивительно, как незнакомцы могут стать самыми близкими людьми. Хёнджин никогда не мог даже представить, что какой-то омега сможет привлечь его внимание, что сможет всколыхнуть что-то давно забытое, спрятанное глубоко внутри, откинутое в дальний угол шкафа за ненадобностью. Удивительно, как этот вечно улыбающийся парень смог выбить его из колеи, заставить сердце беспощадно биться о грудную клетку. А после бесследно исчез с улыбкой, даря надежду на встречу, на что-то большее. И Хёнджин тонет в своих чувствах и эмоциях, готовый отдать всё, лишь бы снова почувствовать ненавязчивый кедровый аромат, обнять хрупкое тело и снова услышать его голос. Феликс жестоко играется с ним, и Хёнджину это до жути нравится. «С улыбкой не прощаются» — крутится в его голове как мантра. Они оба улыбались.