Потрошитель

      — Мда, Поварёшкин, а ты ещё на меня бочку катил. И кто из нас теперь отмороженный?       Олег и Вадим стояли на территории больницы, где Серёжу постепенно выхаживали и пытались вернуть его к нормальной жизни. На данный момент он передвигался на инвалидной коляске, так как из-за ожогов и переломов ему было трудно стоять на ногах и делать что-либо самому.       — Вадим, я клянусь-       — Да-да, понимаю, Новак — ублюдок, а ты… ну… у тебя была веская причина так с ним поступить. Но всё же — как ты собираешься после этого жить?       Олег уже было собирался на это возразить, но Вадим его прервал:       — Олег, позволь-ка я тебе кое-что объясню: я — не ты. Ты прав, у меня в жизни совсем другие приоритеты имеются, и я не смогу понять твои чувства по отношении к… этой ситуации и к твоему «лисёнку». Но всё же, — Вадим наклонился ближе к лицу Волкову и прошептал:       — Не надо делать из меня гандона, просто сравнивая себя со мной. Мы разные, Волче, хочешь ты этого или нет.       Чёрт. А ведь он прав.       Едва Олег произнёс «Хорошо», как послышался звук приближающейся машины.       — О, кстати о приоритетах — я ведь для чего тебя сюда позвал…

***

      Мне незачем больше жить.       Именно эти мысли занимали голову Серёжи с того момента, как его вызволили из того грёбанного подвала. Именно мысли, ведь скажи он такое вслух — и из больницы его очень и очень нескоро согласились бы выпустить.       Новости о том, что дом Потрошителя сгорел дотла, вместе с тем подвалом не вызвало у него никаких эмоций, как и весть о похищении, а затем и смерти Новака. У него уже ничего не вызывало эмоций или реакции. Помимо Олега его навещали Игорь, Дима, Юля, Игнат и даже Лиза с Лёшей или Маша с Мишей и с их дедушкой. Никто из них не смог расшевелить Разумовского и вывести хоть на какие-то эмоции. Всё было безуспешно.       И бессмысленно.       В большинстве случаев Серёжа был как овощ, и врачам приходилось его порой насильно кормить или держать семерым чтобы помочь ему принять душ. По большей части — из-за лошадиной дозы снотворного и успокоительного. Которое, увы, не всегда помогало от кошмарных снов, где он снова оказывался в том подвале и Новак с Потрошителем пытали его ещё более изощрёнными способами до тех пор, пока Серёжа не понимал, что это был всего лишь сон.       Единственное место, где его не преследовали какие-либо мысли — это сад на территории больницы, где его под наблюдением врачей выводили на прогулку. Сидя в инвалидном кресле возле небольшого фонтана и смотря на цветы или пролетающих пчёл и бабочек, он наслаждался окружающими звуками и одиночеством (разумеется, врачи приглядывали за ним, но издалека).       Однако в этот раз ему не позволили побыть одному.       — Здравствуй. Можно присесть рядом?       У Серёжи не было сил, чтобы сказать что-то против, а потому кивнул в знак согласия.       Алтан Дагбаев, тихо кряхтя, сел на землю, предварительно подстелив под себя небольшую подушку.       — Как себя чувствуешь? Знаешь, мне как-то… тоже пришлось здесь побывать.       На последнем слове голос Алтана вздрогнул.       — Ощущения тоже были такие себе. Также приходилось сначала в инвалидном кресле передвигаться, а затем — заново учиться ходить. Боль, смирение и безысходность — они были моими спутниками на тот момент.       Серёжа, который молчал всё это время, вдруг произнёс хриплым голосом:       — И зачем ты мне это рассказываешь?       Младший Дагбаев удивлённо уставился на него, явно не ожидая от него какого-либо ответа. Разумовский, тем временем, продолжил:       — Я в курсе, что после аварии тебе было очень и очень сложно. Тебе было противно от себя, от заботы твоей мамы, сестры и твоего телохранителя и укоров твоего деда. Ты считал, что тебе больше незачем жить и что ты уже не сможешь ходить дальше. Тем не менее, ты смог буквально встать на ноги, прийти в себя и жить дальше как ни в чём не бывало. Я это уже слышал, не вижу смысла слушать эту историю снова.       Глубокий вдох. Глубокий выдох.       — Ты рассказал это для того, чтобы показать, что не мне одному было хреново? Если это так, до будь добр — уходи. Я и так в курсе, что кому-то ещё хуже чем мне, вот только мне не станет от этого легче ни на грамм.       Выслушав эту тираду, Алтан ответил:       — На самом деле, я рассказал эту истории не для того, чтобы как-то… пристыдить тебя, что ли. На самом деле я хотел рассказать кое-что другое.       Настала очередь Разумовского удивлённо уставиться на Дагбаева.       — После пережитого у тебя нет сил и желания жить и двигаться дальше. И это… вполне нормальная реакция. Однако, если думаешь, что от твоей смерти всем станет легче — то ты ошибаешься.       Алтан, покосившись в сторону Олега и Вадима, стоящих неподалёку от них, и продолжил:       — Он дорожит тобой, Сергей. Очень дорожит. Откровенно говоря, я немного вам завидую. Однако твои самобичевания сведут и его в могилу тоже. Я ведь знаю, как он рванул на помощь к тебе, несмотря на не зажитые раны. Как он превращал того маньяка в решето, как он буквально умолял пустить его к тебе пока ты был в коме. И вот как ты думаешь, после всего этого, не наплевать ли ему на то что… что эти уроды с тобой сделали?       По лицу Серёжи пробежала тень.       — Знаешь, Вадим служил вместе с Волковым, а потому я знаю о нём многое. И… самое примечательное я слышал о нём — это несмотря на ужасы, творящиеся на его глазах, он не терял самообладание. Не превращался в какого-нибудь киборга-убийцу или универсального солдата. После возвращения со службы пошёл на терапию, вернулся к нормальной жизни. Как он говорил — «у меня есть любимый человек, ради которого я всё это делаю».       Дагбаев многозадачно посмотрел на Разумовского.       — Это не моё дело, конечно, и я не хочу, чтобы это прозвучало так, что я якобы внушаю тебе чувство вины или что-то в этом роде. Но тебе нельзя допустить, чтобы его старания ушли в никуда. Постарайся и ты вернуться к нормальной жизни ради него. Я знаю, это будет очень и очень нелегко. Но лишь благодаря нему тебе будет намного легче.       Впервые за своё прибывание в больнице Серёжа позволил себе разрыдаться.

***

      — Не надо, Олег. Видно ведь, что он долго в себе это копил. Пускай проревётся.       Волков сначала не был рад тому, что Вадим велел ему встретиться здесь, а затем ещё и своего «чешуйчатого» позвал. Но лишь спустя несколько минут он понял, к чему был весь этот театр.       Алтан Дагбаев — один из немногих, кому удалось вывести Серёжу на хоть какой-то разговор и эмоции. А ещё, услышав их разговор, Олег помрачнел.       И всё из-за одной значительной детали.       — Он рано или поздно узнает об этом, Поварёшкин. Вопрос только в том, где, когда, при каких обстоятельствах и в каком состоянии он будет. Так что подумай и ты насчёт терапии.

***

      — Олег… ты убил человека.       Ох, это было ожидаемо. Конечно, узнав правду, Серёжа ничуть не скрыл своё шоковое состояние и явное недовольство произошедшим.       — А что я, по-твоему, должен был сделать? Прийти к Новаку домой и поставить его в угол, так что ли?       Олег лишь немного повысил голос, но Серёжа уже знатно напрягся.       — Я решил твою проблему, жёстко и радикально, — шаг вперёд. — И ты ведь прекрасно знал, что я собираюсь его убить, не так ли? Но ты не остановил меня.       Волков почти вплотную подошёл к испуганному парню и произнёс грозным полушёпотом:       — Потому что ты тоже этого хотел.       Серёжа, зажмурив глаза, плаксиво прошептал:       — Н-нет… я н-не хот-тел этого… я в-веедь просил тебя… осстанов-виться…       — Да? Неужели? — издевательски поинтересовался Олег.       — Да! — закричал Серёжа. — Просил- нет, буквально на коленях умолял тебя остановиться! Умолял! За что ты так со мной?!       По щекам Серёжи потекли слёзы.       — За что?.. Почему ты так со мной поступил, Олег?       — О чём это ты… — но в этот момент Волков почувствовал какой-то вес на руках. Взглянув на них, он хотел закричать от ужаса, но тот застрял у него в горле.       — Зачем ты сделал со мной тоже самое? За что?       На руках у Олега нашёлся Серёжин скальп. Самый настоящий скальп с блестящей от крови кожей и волосами.       Взглянув на друга, он обнаружил, что у того, помимо снятого скальпа, отсутствовали пальцы на руках и ногах, а вместо глаз были кровоточащие раны. Разумовский снова открыл рот, но вместо слов раздались какие-то булькающие звуки, а изо рта потекла кровь, хлынувшая из отрезанного языка.       А затем Серёжа рухнул на пол.       — … Серый?..       Олег, не веря своим глазах, подошёл к нему и, присев на корты, коснулся него рукой. И тут же отдёрнул её, потому что тело за считанные секунды стало холодным.       — И правда — за что ты так с ним, Олежа?       Сзади Волкова нарисовался Новак, целый и невредимый… за исключением отсутствующих глаз, вместо которых были просто чёрные дырки.       — Тоже мне — моралист хренов. Вот и кому ты сделал лучше своей местью? Явно не себе и не своему «любимому».       Новак, обойдя обескураженного Олега и присев на корты перед ним, произнёс:       — И как ты собираешься с этим жить, мистер «Я не убийца, у меня был мотив» и так далее?

***

      Едва сдерживая в себе крик, Олег подскочил на кровати.       Его сильно трясло, пот струился градом по спине, а комната будто бы превратилась в морозильник.       С трудом отдышавшись, Волков откинулся на подушку и дал свободу рвущимся наружу рыданиям.       Вадим был прав. Мне придётся с этим жить. И мне тоже нужна помощь.