Мёртвый Белград

Тот июнь дышал негой и предвкушением лета. Мягкое солнце ласкало землю, небо искрилось лазурью – восемьдесят первый год. Беззаботное детство таяло, словно утренний туман, оставляя Россию на пороге взрослой жизни. Её переполняла противоречивая гамма чувств. С одной стороны, радость от осознания будущей власти над родными землями, с другой – щемящая грусть от мысли, что семейные праздники в полном составе, возможно, больше не повторятся. Она застыла у стены актового зала, где гремел выпускной бал. Длинное, ярко-оранжевое платье с белоснежным бантом на спине почти касалось паркета, а туфельки на крошечном каблучке теснили и без того немаленькую ножку. Россия не любила эту суету, этот людской гомон. Но где-то в толпе её искал взгляд отца, родных… и Югославии с сыном. Танцевать вальс с одноклассником – перспектива, не вызывавшая у неё ни малейшего энтузиазма, особенно если учесть, что большинство из них не отличались приятными манерами. Отец, приняв к сведению её слова о том, что она не хочет танцевать со своими товарищами по классу, через пару дней объявил, что старший сын Югославии, Сербия, – умеет, и неплохо танцует вальс. С одной стороны, облегчение: не придётся кружиться с кем-то из местных кавалеров. С другой… Сербия был невероятно хорош собой. Их дружба, которая являлась собой редкими встречами раз в полгода и регулярной перепиской, крепла с каждым письмом, с каждой фотографией, с каждым рассказом об успехах. Серб, юный, но уже с ощутимым шармом, был младше её, но был выше неё на целую голову. Этот факт ничуть не смущал Россию. С тех пор, как ей стукнуло шестнадцать лет, каждое письмо от Сербии отзывалось в её сердце новой волной симпатии. Признаться себе в том, что она влюбилась в этого доброго и улыбчивого парня, было непросто. Отцу она не собиралась рассказывать. Впервые в жизни она хотела решить проблему самостоятельно, без родительского совета. Что он мог понять в её чувствах? Лучше взять себя в руки и действовать по велению сердца. Просто рассказать Сербии правду. А там – будь что будет. Теория прекрасна, но реализация… Россия волновалась, сама не понимая, чего боится больше всего: самого отказа, или того, что её засмеют? Хотя, Сербия не такой человек. И вот он, этот день выпускного. Девушки в новомодных платьях, высокомерные взгляды, оживлённые беседы с кавалерами… и она, одинокая фигура у стены, скрестившая руки на груди. Пепельные волосы собраны в строгий пучок, ни единой выбившейся пряди, лёгкий макияж, белые перчатки до локтя, тёмная помада… но уверенности все это не прибавляло от слова совсем. Партнёра всё ещё нет, родные где-то затерялись в толпе. Она совсем одна, словно принцесса, ожидающая своего принца на белом коне у холодной каменной стены. Подруг у неё почти не было, поделиться волнением перед вальсом не с кем. Огромный актовый зал, незнакомые лица… куда уж некомфортнее? В этой суматохе, где кто-то спешил, кто-то громко смеялся, кто-то репетировал вальс с партнёром, она мечтала лишь об одном – дождаться Сербию и просто поговорить с ним. Но вдруг чья-то рука коснулась её плеча, заставив вздрогнуть от неожиданности. Обернувшись, она увидела темноволосого парня, озаренного улыбкой. – Росс, ты чего не со всеми? – с теплотой спросил Серб, придерживая её за плечо. – Я тебя среди твоих одноклассниц искал. А ты тут, одна-одинешенька. Прости, если напугал. Он выглядел безупречно. Мягкие волосы, зачёсанные назад, с парочкой непокорных прядей, белоснежная рубашка, тёмный галстук, чёрные брюки со стрелками и начищенные до блеска туфли. Разве не так выглядят принцы? Образ домашнего мальчика вмиг рассеялся, уступая место чему-то новому… восхищению? Он был выше России, с атлетическим телосложением, обладатель многочисленных наград за спортивные достижения. И как у такого парня до сих пор нет девушки? – Ой, ничего страшного, – пролепетала Россия с глупой улыбкой, чувствуя, как сердце колотится в груди, а ноги слабеют. Легкий румянец вспыхнул на щеках от столь близкого общения с балканцем. – Я просто отошла, тут немного душно. – Не сказал бы, окна нараспашку, – пожал плечами Сербия, все так же лучезарно улыбаясь. – Танец помнишь? – Конечно, – кивнула Россия. – Было бы странно, если бы я его забыла. – Да не переживай! – уверенно произнес Серб. – У нас все получится. Когда у нас что-то не получалось, Русь? Голос ведущего и директора эхом разнёсся по залу. Все затихли, родители и гости отошли к стенам, освобождая место для танца. Россию охватила паника: она обязательно что-нибудь забудет, как всегда. Сербия, почувствовав её смятение, нежно обнял её за плечи, словно пытаясь перетянуть её тревогу на себя. Россия вздрогнула от прикосновения, но вида не подала, хотя раньше позволяла ему обнимать себя без подобных реакций. Они не раз репетировали танец, все было идеально. Снова прозвучал голос директора, объявляя о начале вальса. Заиграла музыка, пары заняли свои места. Россия, держа Сербию за руки, как полагалось в начале танца, искала взглядом родных и отца. Но их не было видно. Впрочем, она уже не одна. С ней Сербия. Тот самый человек, с которым она хотела бы быть больше, чем просто друзьями детства. Так иногда и бывает: влюбляешься в лучшего друга, с которым делил радости и горести с пелёнок. В того самого Сербию, который в восьмилетнем возрасте заявил её отцу, что женится на ней, и у них будет трое детей, собачка и хомячок. Тогда эти слова вызывали у России лишь смех, но теперь она понимала, что веселье было неуместно. Интересно, помнит ли он этот случай до сих пор? – Пошли, – прошептал серб ей на ухо, обжигая кожу теплым дыханием. Она невольно вздрогнула и покраснела от нахлынувших воспоминаний. Заиграла музыка, и все пары вышли в центр зала, ожидая сигнала к началу танца. "Слышу голос из прекрасного далёко, Голос утренний, в серебряной росе. Слышу голос, и манящая дорога Кружит голову, как в детстве, карусе-е-ель..." Она почти ничего не делала. Лишь послушно двигалась за парнем. Он нежно обхватил её талию тёплой ладонью, а другой рукой взял миниатюрные пальчики девушки. Она, замявшись и смотря в его доброе лицо, положила другую ладонь чуть ниже его плеча, чувствуя под пальцами мускулистую руку. "Прекрасное далёко, Не будь ко мне жестоко, Не будь ко мне жестоко, Жестоко не будь..." Он, как течение реки, вошёл в плавный ритм грустной мелодии, кружась в танце вокруг других пар. Русскую держал крепко, словно хрупкий цветок, боялся выронить из сильных рук. Она, затаив дыхание, с тревогой в глазах окинула взглядом лица зрителей. Слабая улыбка тронула её губы, когда она увидела отца. На его руках, словно птенцы, примостились маленькие Литва и Латвия. Рядом, у Беларуси, на руках сидела сияющая Эстония, а на плечах у СФРЮ восседал Македония, прижимая к себе потрёпанного плюшевого медвежонка. "От чистого истока, В прекрасное далёко, В прекрасное далёко, Я начинаю пу-у-у-уть..." Россия словно обрела крылья, подгоняемая теплом родных сердец. Их взгляды, полные надежды, прожигали её насквозь, напоминая о прекрасном танце, что им предстоит станцевать с Сербией. Даже Югославия, вечно занятый своими делами, выкроил время, чтобы поддержать их, ведь ради любимых детей не жалко никаких жертв. Россиянка безмятежно взглянула в глаза партнёра. Сербия, всё это время наблюдавший за ней, одарил её лицо мягкой, ободряющей улыбкой. В его глубоких, синих глазах плескалось море чувств, и она тонула в их бездонной глубине. Дыхание перехватило от нахлынувшего счастья, смешанного с горьким осознанием: как бы он ни смотрел на неё, их сердца не бьются в унисон. "Слышу голос из прекрасного далёко, Он зовёт меня в чудесные края, Слышу голос, голос спрашивает строго: А сегодня что для завтра сделал я-я-я-я?.." Сама песня, казалось, шептала о том, сколько Россия сделала, чтобы хоть на шаг приблизиться к Сербии, чтобы, наконец, стать единым целым. Раз уж сердце жаждет такого милого и очаровательного, медлить нельзя! Нельзя терять драгоценные мгновения, пока обаятельный и добродушный Сербия не отдал своё сердце другой. Он должен принадлежать лишь ей, и никому больше! Русская никогда не стремилась к единоличной власти, но ради этого человека она была готова горы свернуть, лишь бы быть рядом, дышать одним воздухом. Они продолжали танцевать в такт детской мелодии, легко и непринуждённо кружась по освобожденному пространству, то и дело закручиваясь вокруг своей оси, словно два переплетённых цветка. "Прекрасное далёко, Не будь ко мне жестоко, Не будь ко мне жестоко, Жестоко не будь... От чистого истока, В прекрасное далёко, В прекрасное далёко, Я начинаю пу-у-у-уть..." Россия готова была кружиться в этом волшебном вальсе с Сербией до скончания веков, ведь ни с одним другим партнёром она не танцевала так страстно и в унисон. Его взгляд… он был просто невыносим. Такой лучистый, безмятежный и… влюблённый? Сердце отбивало чечётку в груди, заставляя судорожно ловить ртом воздух в душном зале. Больше народу – меньше кислорода. Белые туфельки по-предательски принялись с новой силой терзать её несчастные пятки, на которых уже неистово пульсировали кровавые мозоли. Надо было брать на размер больше… Почему она не послушала отца, словно наивно веря, что ноги выдержат эту долгую и мучительную пытку? "Я клянусь, что стану чище и добрее, И в беде не брошу друга никогда. Слышу голос и спешу на зов скорее, По дороге, на которой нет следа..." Слегка шикнув, русская продолжала смотреть в его глаза, с невесомой грацией кружа в вальсе, словно не замечая нарастающей боли в ногах. Сербия, отнюдь не глупый мальчишка, сразу уловил её дискомфорт, безошибочно поняв причину. Как же он хотел остановить этот танец, укрыть её от мучений, облегчить страдания. Но нужно дотанцевать. А потом… Потом он уведёт её в укромное место, бережно обработает раны, и, если судьба улыбнется, откроет ей то, что так давно томилось в сердце. Простые слова, заключающие в себе всю теплоту его чувств к этой нежной, белокурой красавице. Он больше не позволит никому увести её из-под носа. Сербию всегда удивляло, как у такой тихой и доброй девушки до сих пор нет возлюбленного. Неужели никто не разглядел её сокровище в доброй душе? Этот вопрос озадачивал, но вместе с тем и радовал – она свободна. Значит, не стоит медлить. Нужно действовать решительно, пока шанс не уплыл. Эта мысль застыла на его губах едва заметной, но твердой клятвой. "Прекрасное далёко, Не будь ко мне жестоко, Не будь ко мне жестоко, Жестоко не будь... От чистого истока, В прекрасное далёко, В прекрасное далёко, Я начинаю пу-у-у-уть..." Танец закончился, словно мимолётное видение. Не успели отзвучать последние аккорды, как Сербия, перехватив ладонь девушки, поспешно увлёк её прочь с импровизированной сцены. Зал, к счастью, располагался на первом этаже, и побег на волю не составил труда парню, пройдя по коридору первого этажа советской школы и мимо удивлённой охранницы. Июньский воздух, напоенный негой, обволакивал кожу тёплым шёлком. Солнце, озорно светя сквозь листву, щедро рассыпало золотые искры. Дворик дремал в полудённой тиши, лишь кроны клёнов, дубов и лип вели неспешный шёпот, перекликаясь изумрудным шелестом листьев. Сербия, бережно взяв россиянку за руки, усадил её рядом на ступени у входа, с тревогой вглядываясь в её удивлённое лицо.

***

"Когда орёл вновь сжимает хват цепких когтей,

Когда отцы со слезами хоронят детей,

Когда тела вдоль подъездов уложены в ряд,

С осколком в каменном сердце пылает Белград..."

— Я закончила перевязку, Сербия, — произнесла медсестра, отстраняясь и скрещивая ладони. На её лице блестели капельки пота, свидетельствовавшие о старательной работе. — Спасибо, Милица, — хрипло отозвался серб, сидя на больничной койке. — Скажи, а когда я смогу?.. — Сербия, пока нельзя, простите, — поспешно перебила девушка, убирая перевязочный материал в прикроватную тумбочку. — Я сразу же сообщу, когда вам разрешат навестить Россию. Обещаю, я первая прибегу с этой новостью! — Спасибо, — тихо прошептал серб, глядя на медсестру своим единственным, уцелевшим глазом. Едва затворилась дверь, он поджал ноги к груди и, обхватив их руками, зарылся лицом в израненные осколками колени, глухо всхлипывая. Очнулся он в стерильной белизне больничной палаты, с одним лишь глазом, чтобы видеть этот мир. Позже он узнал, что ударная волна от кассетного боеприпаса пришлась ему прямо в лицо. Чудом он не ослеп окончательно. Лучше бы он ослеп, лишь бы Россия осталась в сознании, не лежала в реанимации под капельницей уже второй день! Лучше бы он никогда не видел её, лишь бы она была здорова, пусть и со шрамами. Пусть бы он лишился зрения, но чувствовал тепло её рук, слышал её ласковый и лелеящий его слух голос. Даже если бы она потом его бросила, ибо кому нужен изувеченный парень-калека, он бы ни за что не забрал свои слова назад! Пусть она живёт и радуется, а не бледнеет в реанимационной палате… Что он за мужчина, если не смог её защитить? Ничтожество… Лучше бы он лежал на её месте! Но причитаниями делу не поможешь. Сербия безучастно смотрел в зеркало. Лицо в ожогах, правая сторона головы забинтована… Кому он теперь нужен? Не отвернётся ли от него даже очнувшаяся Россия? Этого он боялся больше всего. Боялся, что она не сможет принять его таким… Глупости, Россия слишком добра, чтобы бросить любимого. Снова всхлипнув, он уронил одинокую слезу из здорового глаза и нахмурил тёмные брови. А если она так и не выйдет из комы? Год, два, три… Сердце сжалось от ужаса. А если… если она умрёт? Он отогнал эти мысли. Россия сильная, она выкарабкается. Он верит в неё, верит, что она очнётся после этой проклятой трагедии во дворе. Проклинает всех, кого только мог вспомнить из врагов: США, Албанию, Косово… Из-за кого рухнул этот мир! Они виноваты в том, что Россия сейчас лежит в палате без сознания! Он снова всхлипнул, но на этот раз поднялся с кровати. Ноги не болели, уже окрепли. Он мог ходить, держать предметы в руках, хоть и с трудом – на ладонях красовались швы, которые, по словам медсестры, были сделаны на каждую ладонь штук по десять точно. Но это не имело значения. Натянув больничные тапочки, он вышел из палаты, оглядываясь, чтобы не попасться на глаза медперсоналу. К счастью, его палата находилась недалеко от реанимации, ведь мест критически не хватало на всех больных, поэтому были заняты даже реанимационные палаты, где лежали те, кто не был в критическом состоянии. Проскользнуть туда было запрещено, но что не сделаешь ради любимой… Ещё раз оглянувшись, он решительно вошёл в отделение. Стеклянные окна палат были ему на руку. Заглядывая в каждую, он наконец увидел её — бледное, осунувшееся лицо, такое безмятежное и печальное. Вокруг хлопотали врач и медсестра, склонившись над аппаратами жизнеобеспечения и листая какие-то белые листовки и бурно обсуждающие что-то. Наверное, по поводу состояния России... В глазу помутилось. Спрятавшись за стеной, он оперся на неё, пытаясь унять дрожь и успокоить бешено колотящееся сердце. Она жива… и это главное. Но что делают врачи? Неужели выносят страшный вердикт, касающийся её здоровья? Он готов молиться, чтобы этого не случилось. Они пройдут реабилитацию, вернутся домой, будут обниматься и гулять… Но, видимо, мечтам не суждено сбыться. И его желанию жениться и завести семью – тоже. Услышав приближающиеся к двери тяжёлые шаги, он выскочил из отделения и проскользнул в свою палату. Жива… Но почему сердце так бешено колотится? Не верит? Не принимает? Или просто слишком сильно любит и боится потерять? Хотя… это что-то другое. Предчувствие… словно что-то пойдет не так, как он хочет. Он упал на кровать. Скоро полдник. Но ему всё равно. Он думает только о своей белокурой красавице, которая сейчас борется со смертью голыми руками, вцепившись в жизнь изо всех сил. Она справится. Она сильная. Пережила "смутное время" в своей родной стране, похоронила отца, победила депрессию и обрела желание жить… Он верит. И нет ничего сильнее веры в любимого человека.

***

Он не сразу осознал перемену. Мириады красок, ослепительное солнце – словно мираж после сумрачных стен белградской больницы. Проморгавшись единственным зрячим глазом, он прищурился, различая тени танцующих деревьев, изумрудную лужайку, ставшую его ложем. Простая футболка, тёмные шорты до колен… всё обычно. Но почему он один? Нет, не совсем. До слуха доносились обрывки радостных возгласов, звонкое девичье хихиканье. Потерев виски быстрым жестом, он обратил взор на нарушительниц идиллической тишины. Шуршание листвы – и из-за кустов выпорхнула маленькая белокурая девчонка, лет шести на вид. Заливаясь серебристым смехом, она прикрывала ладошками глаза, бережно прижимая к груди пёстрый венок из полевых цветов. Солнце ласково играло на её нежных чертах, знакомых губах, узнаваемом носике и… глазах цвета его собственной души – глубоких, тёмно-синих. Не успел он вымолвить и слова, пораженный сходством, как девчушка вскочила и, звонко смеясь, водрузила самодельный венок на его тёмную макушку. — Папа, смотри, как тебе идет! — просияла она, устраиваясь на коленях рядом с Сербией. Папа? Неужели это его Росси уменьшенная копия, их долгожданная дочь? Та самая, что грезилась в мечтах – прекрасная, как РФ, такая же жизнерадостная и открытая миру. Девочка, ослепительно улыбаясь, взяла его за тёплую ладонь и нараспев произнесла: — Папа, разве ты не рад? Я сделала тебе веночек вместе с мамой! Мама, скажи папе, что ему очень идет! Мама! — И вправду, милый, тебе очень к лицу венок из одуванчиков, — из-за девочки появилась и Россия, облачённая в лёгкое летнее платье, с соломенной шляпкой на голове, которую она очень любила носить у себя в деревне на прогулках. Она одарила его тёплой улыбкой, присаживаясь рядом с дочерью и глядя в его глаза. — Любимый, что-то случилось? — в её голосе звучала тревога. — Что не так? — Нет… Всё так… — пробормотал ошеломленный серб, не сводя глаз с двух одинаковых лиц, лишь у девочки оттенок глаз был чуть темнее. — Просто… задумался, Русь. — Ох, брось все думы! — беззаботно отмахнулась Россия, сжимая его свободную руку. — Лучше пойдем гулять с Катариной! Она ведь впервые за городом, помнишь, ты ещё возмущался, что ребёнок не знает, что такое природа? — Точно, — солгал он, совершенно не помня этого разговора, но желая избежать расспросов. — Папа, а ты покажешь мне речку, где ты с дядей Хорватией рыбу ловил? — загорелась идеей маленькая девочка, подпрыгивая на месте. — Конечно, милая, — отозвался Сербия с блаженной улыбкой. Места казались чужими, незнакомыми. Но он не хотел омрачать радость дочери. Держа её за руку, он не мог налюбоваться её чудесной красотой. Неужели и Россия была такой же очаровательной и милой в детстве? Но не успели они сделать и нескольких шагов, как улыбка сошла с его лица. Миг назад он держал маленькую ладошку… а теперь её и след простыл. Встревоженно оглядевшись, он опустил взгляд вниз. Из глаз мигом хлынули слёзы, ноги подкосились. Бомбардировка… Осколки… Кровь… Снова и снова память возвращала его к тому моменту, когда он увидел окровавленную Россию. Она лежала точно так же, с искаженным от боли лицом, с багровыми пятнами на одежде и в волосах. — Рося, Русенька! — он коснулся её плеча дрожащей рукой, опускаясь на колени. В ответ – тишина. Вновь в ушах зазвучали оглушительные взрывы, крики о помощи, вой сигнализаций и сирен скорой помощи, в памяти всплыло её бледное лицо, прижавшееся к окровавленному асфальту… Никакой природы, ничего не осталось, лишь серость и пустота вокруг него... Сербия резко сел на кровати. Небольшой шов на левой руке слегка кровоточил – видимо, слишком активно двигался, или врачи сработали небрежно. Сглотнув подступивший к горлу ком, он схватил со столика бутылку воды, жадно выпил несколько глотков и опустил голову, сжимая опустевшую ёмкость в руках. — Јебено, ово је лудо.

***

— Как завтрак? — спросила Милица, медсестра с усталым взглядом, вошедшая в палату и скрестившая руки на груди, словно воздвигая между собой и миром невидимую стену. — Приемлемо, — буркнул Сербия, не отрываясь от своего мрачного отражения в зеркале. Лицо его было словно высечено из камня, не меняя выражения, он почти ничего не делал. Лишь сидел. Ещё один день тянулся мучительно долго, а Россия всё не приходила в себя. Надежда, едва тлеющая искра, почти угасла в сердце Сербии. Он словно окаменел, ко всему и всём утратил интерес. Не винил врачей, нет, винил лишь себя. Не смог уберечь свою звёздочку, не сумел спасти её… Горечь разъедала душу, словно серная кислота. — Сербия, я насчёт состояния Российской Федерации… — тихо проговорила Милица, опуская взгляд в стерильную белизну пола. Голос её был полон тягостного сочувствия. — Что с ней? — резко вскинулся Сербия, впиваясь взглядом в девушку, словно ища в её лице ответ на мучительный вопрос. — У меня две новости, — Милица откашлялась, прикрыв рот ладонью, и продолжила с нескрываемым волнением: — Одна хорошая, другая плохая. С какой начать? — С хорошей, — твёрдо ответил Сербия, и в глазах его мелькнул слабый проблеск надежды. — Как я и обещала, первым сообщаю это вам. Ночью Российская Федерация пришла в себя, — проговорила она с едва заметной улыбкой. Но дальше Сербия уже ничего не слышал. Она очнулась! Его русская красавица жива! Он представил, как сейчас войдет к ней, они крепко обнимутся, и он, со всей своей любовью и тревогой, прикоснется губами к её щеке, прошепчет, как сильно переживал, как страдал. С облегчённым вздохом Сербия запрокинул голову, пытаясь сдержать слёзы счастья. Всё будет хорошо, непременно будет! Они скоро выпишутся и забудут этот кошмар, как страшный сон! Он верил, что все его грезы обязательно сбудутся. Когда-нибудь они обязательно погуляют втроем – он, она и их дочка – по лесу, где когда-то, в далёком детстве, они с братьями ловили рыбу. — Но вот плохая новость, — сухой голос Милицы вернул его в реальность, разрушив хрупкий замок надежд. — Вчера обследовали Российскую Федерацию, и… Сербия, у неё тяжелый сепсис. — Что-что? — лицо Сербии исказилось то ли от шока, то ли от злости, он смотрел на Милицу с неким ужасом. — Тяжёлый сепсис, — повторила медсестра ровным голосом, стараясь сохранить спокойствие. — Если вы не в курсе, это сильное заражение крови. И оно практически не поддаётся лечению. — Как это повлияет на состояние Росси? — с тревогой спросил Сербия, мгновенно побледнев. — Это смертельная болезнь, Сербия, — с горечью произнесла медсестра. — С учетом того, что сепсис в тяжёлой форме… Ей осталось не больше двух дней. Простите. Милица торопливо покинула палату, оставив Сербию наедине со своим горем. Сепсис… Смертельный… Два дня… Он пытался осмыслить эти страшные слова, которые обрушила на него медсестра. Смысл половины этих медицинских терминов ускользал от него, но одно он понял совершенно ясно: всё, о чём он так мечтал, рухнуло в одно мгновение, рассыпалось в прах прямо у него на глазах. — Кучко! — выкрикнул Сербия, со всей силы стукнув кулаком по белой стене и быстро приняв горизонтальное положение. Что происходит?.. Мозг не варил от силы совсем. Неужели это ошибка? Как такое могло случиться? Они же уверяли, что всего лишь осколочные ранения… Что русская, сильная духом, обязательно оправится, встанет на ноги, как только придёт в себя. Нет, нет, этого не может быть… Это чудовищная ошибка! Чёрт побери, зачем Милица ушла именно сейчас, оставив серба наедине с терзающими душу вопросами, на которые только она могла дать ответ? Его мучительные раздумья прервал резкий хлопок двери. Вошёл лечащий врач, тот самый, что неотлучно дежурил у постели России в реанимации. — Республика Сербия, я должен с вами поговорить по поводу Российской Федерации… — произнёс он тихо, задумчиво, держа в руках планшет с документами. — Да! Скажите, что Милица что-то перепутала! — вскричал серб, вскакивая с кровати. Надежда вспыхнула в его голосе. — К сожалению, нет. Милица передала всю информацию абсолютно точно, — с тяжёлым вздохом ответил врач, почесав затылок. — Просто, возможно, она не объяснила вам всю трагичность ситуации. Сепсис, к тому же в такой тяжёлой форме, практически не поддаётся лечению. Единственный выход – ампутация. Но у Российской Федерации сепсис распространился по всему телу… — Скажите, что это неправда… — прошептал славянин, с ужасом осознавая смысл слов врача. — Нет. Ей осталось жить от силы… дня два, — продолжил тот, глядя в сторону. — Если только она не скончается раньше. Мы сделали всё, что было в наших силах. Простите. Есть ещё что-то…? — Нет, спасибо, можете идти, — грубо отрезал Сербия, исподлобья глядя на врача единственным зрячим глазом. — Выйдите, пожалуйста. Мне… нужно это пережить… Дайте мне время… — Навестить Российскую Федерацию вы сможете после ужина, — уточнил мужчина в халате и исчез за дверью. Дверь закрылась, оставив серба одного в палате, с лицом, искажённым гримасой боли. Как же так… Все твердили, что всё будет хорошо, что она скоро очнётся и кошмар закончится… Радио что-то невнятно бормотало, наверняка, об очередных бомбардировках города, о новых провалившихся попытках СРЮ установить господство над небом страны. Какое ему теперь дело до всего этого? Он чувствовал лишь всепоглощающую пустоту, разъедающую его душу. Он не двигался, не кричал, не бился в истерике. Просто сидел, словно кусок мяса, уставившись в одну точку. Он был один в этой маленькой палате, и, возможно, это было к лучшему. Убавив звук радио, Сербия сморщился, прикрывая рукой здоровый глаз, пытаясь остановить поток слёз, которые он пролил за последние дни. Никогда он не плакал так часто, так горько. Тишина давила на уши. Даже треск радио казался оглушительным, словно злорадный хохот врагов над его горем. Сербия поднялся с кровати, чувствуя, как ватные ноги едва держат его. Подошёл к окну, за которым раскинулся серый, измученный бомбёжками город. Дым, пепел, руины – всё это словно было отражением состояния его собственной души. Привык к этим развалинам. Ко всему привык, кроме этой невыносимой тяжёлой боли. На удивление, на улице было тихо, не было слышно гула бомбардировщиков или рёва самолётов, нарушающих покой мирных жителей. И вот… тишина. Только звенящая, гнетущая тишина. — За что? — прошептал он, обращаясь в пустоту. — Что я сделал не так, чтобы страдать так сильно? Кому я причинил такой вред?.. Ответа не было. Только тишина и боль, разрывающая сердце на части. Он стоял так, пока не почувствовал, что силы покидают его. Повернулся, снова опустился на кровать и уставился в одну точку, ожидая того самого ужина, когда ему позволят увидеть Российскую Федерацию. Может быть, в её глазах он найдёт хоть каплю утешения. Но, по всей видимости, это утешение будет недолгим.