Мёртвый Белград

— Что с тобой? — удивилась Россия, её белые реснички трепетали в замешательстве. — Как ножка? — с нежностью спросил Сербия, проигнорировав её вопрос. Его тёплая ладонь бережно накрыла её худенькую ручку в белой перчатке. — А… Откуда ты узнал? — её пухлые губы слегка приоткрылись от изумления, а сердце забилось чечёткой. Ещё секунда, и она забудет, как дышать-то надо. — Ты под конец стала двигаться скованно… Я сразу догадался, — смущённо пробормотал он, опуская взгляд на её хрупкую ножку. — Давай я заклею пластырем… — Но… — Никаких "но"! — настойчиво перебил Сербия, бережно касаясь её лодыжки. Смущенная до кончиков пальцев, Россия прикрыла лицо руками, пытаясь спрятать пылающий румянец. Сербия же ловко снял с неё туфельку, освобождая измученную пятку от тесных оков. Перекиси под рукой не оказалось, но пластырь должен быть где-то рядом. Не касаясь кровоточащей мозоли, он быстро достал из кармана брюк пару завалявшихся пластырей и, освободив один из них от упаковки, аккуратно наклеил на рану. Россия замерла, не издав ни звука. На белой стельке туфельки алели предательские разводы крови. Подняв голову, Сербия посмотрел в её полузакрытое руками лицо, и Россия судорожно вздохнула. Ноги и руки мгновенно стали ватными, а сердце болезненно заныло от симпатии. — Дома обязательно обработай, — он вновь взял её руку, его пальцы едва касались шелковистой руки в перчатке. В его глазах была... нежность? — И выбирай туфли поудобнее, Русь. — Да, большое спасибо, — пробормотала Россия, с трудом натягивая обратно неудобную туфельку. — Я, пожалуй, пойду. — Ты чего это? — в голосе серба прозвучало удивление, улыбка мигом сошла с его лица. — Ты же не любишь эти шумные мероприятия… — Не люблю, но родители скоро начнут нас искать, разве нет? — она приподняла брови, пытаясь высвободить свою ладонь из его руки. Но Сербия не отпустил. — И что с того? Мы же не совсем малышня, что раньше носилась по двору, — серьёзно ответил славянин. — Посиди здесь, тут свежо и спокойно. — Нет, Сербия, давай вернёмся. Сейчас или никогда. Этот ультиматум он поставил себе, глядя в её чистые голубые глаза. — Росс… — тихо прошептал он, опуская взгляд. — Нам нужно поговорить. — О чём же? — спросила Россия, хотя сама волновалась не меньше. Что он хочет сказать? Неужели то, о чём она так давно мечтала? — Хотя бы о нас, — начал он издалека, не выпуская её руки. — Ты когда-нибудь задумывалась, как долго мы будем дружить, общаться? — Не знаю… Наверное, никогда не думала об этом, — соврала она, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. — Ты только не перебивай, — попросил он, получив в ответ лёгкий кивок. — Знаешь, Русь… Ты самая очаровательная девушка из всех, кого я знаю. Ты всегда улыбаешься, даже когда я шучу глупости, ты всегда меня поддерживаешь. И я давно перестал скрывать от себя, что… — он запнулся, утопая в глубине её светлых глаз. — Что ты мне нравишься. Но не просто как друг… Как девушка… — Россия прерывисто вздохнула, глядя на смущённого Сербию. Такой трогательный милый мальчик, хотелось обнять его и сказать, что всё хорошо, что не нужно ему волноваться… Но она обещала не перебивать. Россия была готова визжать от восторга, но её сковал трепет, губы приоткрылись в немом удивлении, и лишь стук сердца отдавался в ушах. — Ты понимаешь… Я приму любой твой ответ, любое решение. Просто знай: кем бы мы ни стали, в политике, в мире, я люблю тебя. Больше всего на свете. Ты самая прекрасная… Я готов ждать ответа всю жизнь, если понадобится… Ты будешь моей девушкой? Россия сидела, словно кипятком ошпаренная, широко распахнув чистые голубые глаза. То, чего она так страстно желала, сбылось в одно мгновение. Он сам решился на этот ответственный шаг. — С-Сербия… — Я слушаю, — взволнованно произнес он, глядя на неё с тревогой. — Я… Я тоже люблю тебя… — тихо призналась она, стыдливо опуская взгляд и заливаясь краской, пытаясь не обращать внимания на его слегка удивлённое лицо. Лёгкое покалывание на губах выдавало её волнение. Руки похолодели и дрожали, дыхание участилось. Её охватило смятение, но вместе с тем – непередаваемое чувство эйфории. Сама мысль о том, что сейчас произойдет, заставляла краску приливать к щекам. Сербия не стал медлить. Приблизившись, он нежно коснулся её полуоткрытых губ. Обескураженная, Россия замерла, боясь пошевелиться, но всё же робко положила руки ему на плечи. Она съежилась, чувствуя, как его тёплые губы касаются её сомкнутых губ, словно он готовился к этому поцелую целую вечность… — Русь, ну чего ты вся съёжилась? — с нежностью спросил Сербия, отстраняясь и ласково касаясь её щеки. — Я… Просто… Никогда… Не целовалась… — она вновь виновато отвела взгляд, по-детски приподняв брови. — Я… Вообще не знаю, как это… — Не переживай, — улыбнулся Сербия, вновь заключая её в объятия. — Все когда-то случается впервые. Просто доверься мне и расслабься. Она посмотрела в его бездонные синие глаза и слабо улыбнулась. Впервые она чувствовала, что кто-то любит её просто так, за то, что она есть. Россия даже осмелела немного, обнимая его за плечи и собираясь что-то сказать. Но Сербия не дал ей закончить фразу. Едва она приоткрыла губы, он вновь прильнул к её губам, на этот раз с порывом страсти и нежности. Русская робко касалась его скул, расслабляясь по его просьбе. Он не торопился, желая подарить ей незабываемые ощущения от первого поцелуя, случившегося после выпускного вальса, на лестнице перед школой, когда они открыли друг другу самые сокровенные тайны. Разве не в этом счастье? Ей было приятно находиться рядом с ним, чувствовать его тёплую кожу сквозь ткань белых перчаток, чувствовать его губы на своих губах, с каким рвением он целовал её, касался языком её нёба, дёсен, вызывая у русской бурю эмоций от такого долгожданного первого поцелуя. Нехотя оторвавшись от неё, он крепче прижал её к себе, обнимая за спину и плечо, и легко коснулся губами белой макушки. Затем, вдохнув аромат её волос, он уткнулся носом в её шелковистые волосы, собранные в строгий пучок. — Я никогда тебя не оставлю, слышишь? Я всегда буду рядом…

***

Ты уходишь в огонь, Югославия,

Без меня,

Без меня,

Без меня!..

За ночь под свинцовым градом,

За то, что меня нет рядом,

Ты прости, сестра моя —

Югославия!..

Солнце только начало заходить за горизонт, а в воздухе, на удивление, было тихо, вечер светлый, без облаков. Едва свет лежал на белых подоконниках белградской больницы. Интересно, ночь выдастся тоже тихой? Вряд ли. Болезненно в ушах пикали аппараты, лампа освещала помещение хорошо, но той же болезненной белизной, к которой серб уже привык, находясь какой день в этом заведении, сам уже посчитать не может. Он сидел на краю чистой кровати, прижимая русскую к себе и чуть ли не рыдая ей в пепельные волосы, крепко-крепко сжимая её в своих объятиях, будто она вот-вот исчезнет. Её руки, несмотря на стабильную температуру в комнате, были ледяные, а кончики пальцев слегка посинели. Она неуверенно и, не имея особых сил, гладила его по руке своей холоднющей ладошкой, тяжело продыхиваясь раз через раз. — Сербия... — тихо произнесла она на очередном полувдохе. — Знаешь... Я только поняла, как же прекрасно можно жить... Понимаешь? — Пожалуйста, не упоминай этого... — тихо всхлипнул он, ещё сильнее начав прижимать к себе россиянку. — Не думай, что ты умрёшь... — Зачем мне скрывать от себя реальность? — сухо ответила она, прикрыв глаза. — Но я рада, что мы были вместе несколько лет. С детства друзьями, с окончания школы парой. Как ты мне обещал, что никогда не оставишь меня... — И никогда не оставлю, — отрезал серб, закрыв глаза и вдыхая слабый аромат её волос. Мыло. Обычное мыло. — Я уйду из этого мира раньше, чем ты. У тебя вся жизнь впереди, — бесстрастно произнесла пепельноволосая, на что услышала очередной всхлип. — Ну ты чего? — Русь... Ты говоришь такие вещи, будто бы не умираешь... — с мокрыми глазами произнёс балканец. — Ну, а кому я была нужна... — Что за бред ты несёшь, как тогда, когда умер твой отец? — он выпрямился и одной рукой слегка повернул её голову за подбородок к себе. — Ты так говоришь, будто бы ты мне не нужна. — Я умру. Ты найдёшь своего нового человека, — со слабой улыбкой произнесла она. — Согласись. — Не соглашусь,— он прижался лбом к её лбу, продолжая обнимать. — Ты у меня одна. Навсегда. — Рано или поздно это случится после моей смерти, — равнодушно произнесла РФ, приподняв брови. — Не случится, — резко произнёс тот, поцеловав её холодный лоб. Его самого редко кто так целовал, да и сам он так делал, когда души не чаял в любимом человеке. — Если ты умрёшь... У меня не будет смысла жить. — У тебя есть отец, Черногория, — её глаза уже так не горели неким огоньком, как до трагедии. Просто пустые голубые очи без какого-либо энтузиазма, который всегда был при России. — Это родственники. А ты... — Сербия вновь положил свою голову на её белую макушку, всхлипнув от осознания происходящего. — А я просто умру, — продолжила в том же тоне русская, даже не изменившись в лице. — А ты вернёшься к обычной жизни. — А я не могу просто вернуться к обычной жизни, — произнёс он, несмотря на сжатие горла от боли. — Всё изменится, и я это знаю. Ты моя звёздочка. Без тебя моя жизнь станет простым серым пятном. Она тихо вздохнула, её ледяные руки снова скользнули по его руке, словно пытались найти тепло, которое угасало с каждым мгновением в этой больничной палате. Серб потянулся, чтобы поцеловать её в аккуратный носик, но та никак не отреагировала на его ласку. Каждое её дыхание напоминало ей о том, как мгновенно всё может кончиться. — Я не забуду о тебе, — сказала она, её голос стал ещё тише. — Я буду с тобой в каждой улыбке, в каждом твоём счастье. Просто постарайся жить так, как будто я рядом. Я буду всегда рядом, даже если я умру. — Русь… — он зажмурился, сдерживая слёзы. — Я не знаю, смогу ли я. Как жить без тебя? Как просыпаться каждое утро, зная, что тебя нет рядом, что ты не в Москве или на другом месте на Земле? — Ты сможешь, — её голос стал всё тише, как будто её силы иссякали. — Я просто хочу, чтобы ты знал: любовь не умирает. Она остается в воспоминаниях, в том, что мы пережили вместе. На моей смерти твоя жизнь не заканчивается. Он смотрел на неё, прижимая к себе, надеясь, что его тепло сможет вернуть ей жизнь, но понимал, что это всего лишь иллюзия. Каждый момент её слабости резал его сердце, и он не знал, как справиться с тяжестью утраты, которая уже витающего в воздухе, как призрак. Долгий вечер продолжал ползти, и он знал, что ночь будет не только темной, но и бездонной с молитвами о том, чтобы русская продержалась на этом жестоком свете ещё денёк. — Почему ты не пошёл ужинать? — приподняла брови она, посмотрев в его мягкое лицо пустыми голубыми глазами. — Я не хочу, — буркнул тот, не меняясь в лице. — А я говорю, что тебе надо поесть, — строго произнесла та, отсранившись от него. — А то ещё тебе не хватало проблем с желудком. — Мне всё равно, — пожал плечами Сербия. — Я тебе что сказала! — грозно произнесла Россия, нахмурившись. — Росс... — Я не хочу больше ничего слышать! — фыркнула Россия, скрестив руки на груди. — Тебе так сложно? — Да! — Ах, так... — она вновь тяжело продохнулась, расслабив грудь и кусая губы. — Можешь идти. Двери из палаты открыты, раз тебе так сложно! Обычно серб терпеливо сносил её скандалы и капризы, неизменно поддерживая и утешая. Но сейчас ей, казалось, действительно нужно побыть одной. "Ей и так нелегко осознавать свою судьбу, вот и несёт чушь, пытается тем самым чутка успокоиться, ну, наверняка," – думал он. Кушетка тихо скрипнула, и к её удивлению, он вышел из палаты, оставив её наедине с терзаниями. Она была уверена, что он останется, будет сидеть рядом, но просчиталась. Ему не хотелось сейчас спорить, тратить драгоценные минуты их общего времени на это. Дверь тихо закрылась, и Россия, свесив ноги с кровати, поджала губы, сдерживая рыдания. Зачем она затеяла эту нелепую ссору? Видимо, болезненное состояние и подавленное настроение играли злую шутку с её хрупкой психикой, хотя обиды, как таковой, и не было. Всхлипнув, она размазала слезу по щеке, наивно надеясь, что он вернется. Но минута тянулась мучительно долго, и Россия, тяжело вздохнув, опустила плечи. Тихий скрип двери, и русская, не поднимая глаз, оставалась неподвижной. — Русь, что с тобой? — услышала она его ласковый, обеспокоенный голос. Вздрогнув, она распахнула заплаканные глаза. — Неужели ты и правда подумала, что я оставлю тебя сейчас одну? Серб опустился на кушетку рядом с ней, тут же запустив её в свои объятия. Горький, надрывный плач вырвался из её груди, она крепко обхватила его шею, уткнувшись маленьким носиком в плечо, тихо шепча сквозь слёзы: — Прости меня, пожалуйста, милый, прости… За все мои истерики, прости-прости-прости! Я люблю тебя, пожалуйста, прости… Сербия, тяжело вздохнув, прижал её сильнее, прикрыв глаза и сжав губы. "Не надо, Русь…" — едва слышно прошептал он. Она зарыдала ещё сильнее, часто и судорожно вздыхая. Ей и так дышать было тяжело, а теперь горло сдавили ненужные рыдания. Отстранившись, но всё ещё сжимая его плечи, она, ловя воздух приоткрытыми губами, посмотрела в его синие глаза, полные сочувствия и отчаяния. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но он не дал ей договорить, мгновенно приблизившись и вовлекая в нежный, успокаивающий поцелуй. От неожиданности она тихо всхлипнула и крепче прижалась к нему, обвивая руками его затылок. Она чувствовала тепло его тела, его губ, его дыхания. По сравнению с ним, она была холодна, как лёд, – приятный контраст температур. Он не торопился, мягко проводя языком по ее губам в надежде, что она наконец расслабится. Не хотел, чтобы все получилось, как в первый раз, – скомкано и быстро. Крепко сжав её хрупкое тело, серб, поглаживая стройную спинку, проник вглубь её рта, лаская ровные белые зубки и её нёбо. Тяжело продохнув в порыве нежности, русская расслабленно промычала, приподняв светлые брови. Давно он не касался её так… С обжигающей жаждой, с трепетным рвением, но в то же время с невесомой нежностью, словно боялся разрушить хрупкое волшебство момента. Она почти забыла, каково это – таять в его любви. Пожалуй, он единственный мужчина, кто после смерти отца любил её так беззаветно, всей душой. — Ты у меня самая-самая, — прошептал он, едва отрываясь от её губ, и утонул взглядом в её уставших глазах. — И не смей со мной спорить. Впервые за долгое время на её лице расцвела беззаботная улыбка, отражаясь в его серьёзном взгляде. Даже без глаза он оставался тем самым милым и ласковым мальчиком, в которого она когда-то влюбилась. И ни разу не усомнилась в своём выборе. Самый искренний, самый любимый ею мужчина. Пока она, с глупой улыбкой, обнимала его за плечи, он наклонился, вдыхая её простой, родной аромат. Запах обычного мыла, которым в этих стенах пытались смыть остатки трагедий. Как бы хотелось, чтобы оно стирало всё без следа… Хотя кое-что не смыть уже никогда – зияющий шрам, отпечаток войны в его взгляде, его пропавший сияющий глаз. Россиянка прерывисто дышала, наслаждаясь его теплом, и готова была бы так и сидеть вечно, чувствуя, как её любят и дорожат ею. Но стерильная белизна стен и безжалостный свет ламп возвращали в суровую реальность. Вздохнув, она не переставала улыбаться и обнимать его, ощущая горячее дыхание на своей холодной коже. Как же ей вновь хочется почувствовать себя беззаботной девочкой… Она усмехнулась своим мыслям, и тут же тихо пискнула, ощутив лёгкий укус на своей тонкой коже. — Эй! Не кусайся! — рассмеялась она, поглаживая его по затылку. — Правда, нельзя? — шумно спросил Сербия и повторил свой дерзкий жест, встретив новый всплеск возмущения. — Ну что ты делаешь! — на надутых губах пепельноволосой девушки заиграла обида, в то время как его губы дразнили побелевшую кожу. — Сербия! Он поднял голову, шумно дыша, и посмотрел на неё потемневшими от желания глазами. Растрёпанные тёмные волосы, взгляд, полный любви и страсти… Что ещё нужно для полного счастья? — Мы вообще-то в больнице, а не у нас дома. Тебя это не смущает? — строго спросила она, но тут же съёжилась, когда он, не отрывая рук от её талии, приблизился к её лицу. — Ни капли, — пробормотал он с улыбкой, обжигая своим дыханием её губы. — А если были бы дома, то ты давно лежала бы передо мной в одних капроновых носочках и с раздвинутыми ножками. — Господи, Сербия! – прозвучало с лёгким укором, и взгляд её от его лица немедленно ускользнул из-за мигом нахлынувших эмоций. — Я весь внимание, – отозвался он, искорки задора вспыхнули в его глазах. Словно играючи, он отстранился от неё, от смущённой русской красавицы. Как же легко ему давалось это – заставить её хотя бы немного зардеться. — Тебе совсем не стыдно? – смущённо вымолвила она, вопросительно вскинув брови, тронутые едва заметной улыбкой. — Ни капельки, – пожал он плечами, вновь сокращая между ними расстояние. В этот миг она ощутила, будто и нет никакого изматывающего тяжёлого сепсиса. Лёгкое прикосновение его флирта согрело не только сердце, но и кончики пальцев, что некогда отдавали сильным холодом. Впервые за долгие дни, проведённые в больничных стенах, он искренне улыбнулся, глядя на свою пепельноволосую звёздочку, чьи губы расцвели в ответ широкой улыбке. Но вдруг дверь палаты со скрипом распахнулась, словно грубый диссонанс, разрушив всю хрупкую атмосферу возлюбленных. Не размыкая объятий, балканец обернулся к нежданному гостю. — Республика Сербия, время посещения истекло, – объявила Милица, стоя в дверном проеме с непроницаемым выражением лица. — Ещё пару минут, – попытался уговорить её серб, но медсестра оставалась непреклонной. — Никаких двух минут. Вы и так задержались, – хмыкнула она, не сводя с него взгляда. — Тогда… – серб тяжело вздохнул, отстраняясь от русской, но тут же переплёл свои пальцы с её похолодевшей ладонью. – До завтра, сладких снов тебе, звёздочка. — Спокойной ночи, – прошептала Россия, стараясь удержать дрожь в голосе. Ледяной холод вновь пронзил её руку, как только его тёплая ладонь отпустила её.

***

Утро не предвещало ничего хорошего. Он лишь хотел увидеть её перед завтраком, но, видно, не судьба. На вопрос "Что с Россией?" и о возможности её навестить, Милица лишь устало вздохнула, покачав головой. С горечью в голосе она прошептала, что болезнь прогрессирует стремительно, и вряд ли Россия когда-либо вёрнется в нормальное состояние. Ему не запретили взглянуть на неё через больничное окно, что убитый горем балканец и сделал. Вчера она ещё была собой: общалась, пусть и с трудом, дышала тяжело, и тело её было холодно, но она была жива, в полном сознании! А сегодня, по словам Милицы, едва открывала глаза, не находя сил даже на разговор. Он стоял, прикованный к стеклу, наблюдая за врачом, склонившимся над пепельноволосой девушкой. Тот измерял её температуру, задавал вопросы, записывал что-то в блокнот. — Вы переживаете за неё? — с тихой печалью спросила медсестра, оказавшись рядом с осунувшимся сербом. — Естественно, — сухо ответил он, не отрывая взгляда от палаты, от врача, от возлюбленной. — Но она ведь всё равно умрёт, Республика Сербия, несмотря ни на что… Вы ведь знаете, — тихо произнесла она и вздохнула. — Да, я понимаю… Но я верил в чудо, как и сама Росс, — сжал он губы, словно пытаясь удержать рвущийся наружу крик души. Милица, особо больше не перекинувшись словами, ушла по коридору больницы, оставив серба наедине со своими мыслями и стеклянной стеной, отделяющей его от умирающей русской. Дверь беззвучно закрылась, но взгляд Сербии по-прежнему прожигал палату, где белая кожа его Росси становилась всё бледнее… Бессилие – вот что душило его сейчас. Вновь распахнулась дверь, и медсестра, с сочувствием глядя на мужчину, тихо произнесла: — Республика Сербия, к вам гости, — проговорила Милица. — Вы примете их? — Кто пришёл? — в последний раз бросив взгляд на Россию, он двинулся к выходу из отделения, всматриваясь в встревоженное лицо Милицы. — Косово и… кажется, Албания. Они ждут вас. — Я понял, — отрезал серб, почувствовав, как в груди поднимается волна ярости. Они?! Те, кто сбрасывал кассетные бомбы на его землю, смеют явиться в больницу? Это ли не верх наглости! Просто вопиющая дерзость! Нет, он выскажет им всё, что накипело, все "ласковые" слова, всё своё презрение, проклянет этих неразлучных идиотов. Скрестив руки на груди, серб ждал их появления, не желая возвращаться в палату. Усевшись на жесткую скамью, он нахмурился, не поднимая глаз на приближающихся, чьи шаги отчетливо слышал. Длинные тени ложились на пол от безжалостного света ламп. — Здравствуй, Сербик, — Албания по-хозяйски уселся рядом с приёмным братом, глядя на его хмурое лицо, не удостоившее его даже мимолётным взглядом. Впрочем, этого и не требовалось. Сербия считал, что тот не достоин его взгляда. — Как жизнь? — Ну здравствуй, — хмыкнул тот, вперив в прибывших острый взгляд. — Как видишь. Восстанавливаюсь после "травмы". Лицом поймал ударную волну, неудачно так. — Понятно, — Косово пристроился рядом. — И чего? — Да чего, чего, — вздохнул Сербия. — Глаза лишился. Чудом вообще зрение не потерял. — Будет тебе наглядный урок, что случается, когда не принимаешь условия НАТО, — ухмыльнулся Албания, отчего серба словно кипятком ошпарило. Ярость вскипела мгновенно. — Слушай, блять, я, по крайней мере, отца навестил! Он не бомбил твою столицу, у тебя всё ши-кар-но! — прорычал балканец, вскакивая со скамьи. — Вот и живи в своём "шике"! На кой хер ты полез к Косово? — Я? Полез? — брюнет вскинул густые брови, с презрением глядя на приемного брата. — Я начал помогать косовским албанцам, а тебе что-то не понравилось! — Предоставил территорию для размещения американского оружия, — прошипел старший сын Югославии. — Белый и пушистый, типа не участвуешь? Конечно, мы все такие хорошие, как зайчики! — Угомонись, Сербуша, — усмехнулся Косово, кривя губы в усмешке, больше похожей на гримасу. — А то последние нервы и те в труху превратятся. — Да нечему там больше сдавать, всё летит в тартарары! Всё шиворот-навыворот, как я ни крути! — с отчаянием в голосе воскликнул Сербия, размахивая руками и распахивая свой единственный, здоровый глаз. В его взгляде плескалась боль. — Хотеть – не вредно, — Косово пожал плечами, всем своим видом демонстрируя равнодушие, но в глазах мелькнула тень. — Я тоже много чего хочу. Чтобы ты и твой старик оставили свои бредни при себе. — Да плевать мне на ваши земли! Не нужны они мне сейчас! — сдавленно произнес Сербия, вглядываясь в лицо албанца с мольбой. — У меня всё рушится! Мир летит в бездну! — Да ладно, не драматизируй. Что у тебя там стряслось такого уж катастрофического, кроме глаза? — с внезапной тревогой в голосе спросил Албания, не на шутку встревоженный его словами. — Россия… С ней плохо… — Сербия обессиленно прислонился спиной к холодной, белой стене, запрокинув голову. — Что с Росс? — Албания встрепенулся, словно ужаленный, всем телом подавшись вперёд. — Сербик, говори! — У неё заражение крови… Она… Она умирает… — голос сорвался. Он опустился на корточки, пряча лицо в дрожащих ладонях, и тихий, сдавленный всхлип вырвался из его груди. — Я… Я не знаю, как мне жить… Албания прерывисто вздохнул, наблюдая за своим приёмным братом. Сердце кольнуло острой болью от этих слов. Чувство вины сдавило горло, заставив закусить губу. Косово, помрачнев, тяжело вздохнул, пораженный услышанным. Сербия, вцепившись пальцами в свои тёмные волосы, уткнулся лицом в колени, тихо завывая. Албания опустился рядом, осторожно положив руку на его плечо. — Серб… — Что? — Я… Я не хотел этого… — пробормотал Албания, чувствуя, как его терзает вина за боль, которую сейчас испытывала Россия. Он хотел проучить брата и его отца, но не желал зла этой доброй и отзывчивой женщине. — Я не знал, что Руся... — Да к чему сейчас твои извинения! — Из здорового глаза брызнули слёзы, но он не поднимал головы, не желая показывать свою слабость перед «врагами». — Руся?! Для тебя она – сама госпожа Российская Федерация! Ты прекрасно знал, что она со мной, когда звонил мне с США! Не ври! Албания резко поднялся, понимая, что сейчас не время для выяснения отношений, ревности и правды. Жестом подозвав Косово, он скрылся за углом больничного коридора. Косовар, глупо ухмыльнувшись Сербии, последовал за ним. Оставшись один, серб окончательно спрятал лицо в коленях, глухо рыдая. Никогда прежде он не позволял себе такой слабости. Но в последние дни эмоции переполняли его, словно бушующий океан, и он больше не мог их сдерживать. Он помнил её мягкое лицо в тот вечер, когда они затеяли шутливую битву подушками. Помнил её широкую, лучистую улыбку, когда она поддразнивала его, притворяясь спящей. Как она могла заснуть, когда он ворочался рядом и никак не мог улечься поудобнее? Как она строго выговаривала ему за его выходки, а он виновато хлопал глазами, умиляясь её серьезному лицу. А потом, в порыве нежности, чмокал её в нос, и она, смущённо отводя взгляд, переставала быть той строгой и неприступной Российской Федерацией, что вещала важную информацию с экранов телевизоров. Он помнил, как они пытались добросить палочку из-под эскимо с лавочки в урну, тщетно целясь. И как Россия, наконец попав, победно улыбнулась, а он смотрел на её счастливое лицо, и сердце его трепетало от любви к ней, к его звёздочке. Глаз саднило от слёз, пальцы дрожали, голова раскалывалась от боли. Что может быть отвратительнее? Он никогда не чувствовал себя таким несчастным, как сейчас, в этом унылом, белом коридоре белградской больницы.

***

Как же его это уже задрало! Пронзительный писк приборов впивался в барабанные перепонки, измученный глаз болел от непролитых слёз, а её пальцы посинели ещё сильнее. Поднять руку казалось непосильной задачей. Но в её кукольных небесных голубых глазах плясали искорки любви, озаряя его израненную душу покоем, и она слабо улыбалась, превозмогая боль от капельниц. Девушка почти не говорила, но каждое движение лица, каждый взгляд были красноречивее любых слов. Он целовал её похолодевшие пальцы, согревая своим дыханием, и лёгкая дрожь пробегала по телу России от этого контраста. Рука и всё тело сильно изнывались, но какая боль могла сравниться с ощущением его тепла, с трепетом от его прикосновений? Она улыбалась искренне, будто ловила последние мгновения счастья рядом с возлюбленным. А серб не терял ни секунды: то коснётся кончиков пальцев, то хрупкого плечика, то щеки, навсегда утратившей румянец. Его забота вселяла слабую надежду, что не всё так безнадёжно. Нежными прикосновениями твёрдых подушечек пальцев он ласкал её ледяную кожу, и русская, забывая о боли, сосредотачивалась на нём, ловя каждый вздох, каждый жест. Он что-то шептал ей — что именно, было не разобрать, но она смотрела на него с доверчивой улыбкой, веря каждому слову, вздрагивая от каждого касания. Время замерло. Они не замечали ни медсестёр, ни врачей, снующих вокруг. Все и так всё понимали. Конец близок, и борьба бессмысленна. Сербия не отходил от России ни на шаг, тревожась о её самочувствии. Она отмахивалась, но печаль неизбежности — заражение крови — омрачала её взгляд. И всё же она улыбалась, сквозь озноб, ломку во всём теле, сквозь мутную пелену сознания. В редкие минуты просветления она слабо-слабо улыбалась, отвечала на вопросы, жестикулировала. Но силы быстро покидали её. Прерывистый вдох. Она ощутила тепло его ладони в своей. Реальность ускользала, мир расплывался в калейдоскопе красок, и она судорожно ловила воздух. В глазах серба застыл ужас, но он не отпустил её руки. Он наблюдал, беспомощный и никчёмный, не в силах ничего изменить. Она закрыла глаза, болезненно выдохнув. Становилось хуже. Боль была невыносимой, тело – ватным. Она не могла ни вдохнуть, ни пошевелиться. Врач, взглянув на умирающую, отходил прочь, бессильный. Серб, закусив губу, молил о нереальном чуде, о том, чтобы ей стало хоть немного легче. Но с каждым вздохом страдания её лишь нарастали. Бедная девушка не знала, как облегчить муки. Но она не была одна. Она чувствовала тепло его руки, видела его лицо, искажённое горем. Он никогда не думал, что станет свидетелем её смерти. Тяжелый, прерывистый вздох. И тишина. Даже приборы умолкли. Всё. Вот он, конец. Она умерла у него на руках. Так быстро. Без слов. Без слёз и эмоций. Они были лишними. Он ничего не чувствовал. "Она просто ушла. Она ещё может вернуться…" Сердце разрывалось от боли, разум отказывался принимать реальность. Слёзы иссякли, но душа вопила. "Этого не может быть!" – твердил он, но в голове эхом отдавалось: "Всё может быть. И это "всё" настало." Она больше не дышит, не страдает. Ей хорошо. Россия избежала всех страданий девяностых годов, но оставила его одного в этом хаосе. Может, это и к лучшему. Она заслуживала ярких красок, а не серых будней. Поджав губы, он опустил голову на её живот, накрытый белой простыней. Нежно гладил её тело, вообще не чувствуя кожу сквозь ткань. Коснулся тёплой ладонью её посиневшей ледяной руки, закрыл померкшие глаза. Её тело лежало неподвижно, лишь изредка вырывались остатки воздуха из лёгких. В эти мгновения он верил, что она просто спит. Но грудь не вздымалась, сердце молчало. Подняв голову, он посмотрел на её бледное лицо, на котором застыла едва заметная улыбка. Она улыбалась даже в смерти. Он всхлипнул, и слеза скатилась по щеке. Он тоже улыбнулся сквозь слёзы и душевную боль, снова опустил голову на её живот, не отрывая взгляда от её лица. В глазах темнело, уши глохли. Он погрузился в грёзы, в мир несбывшихся надежд… Если бы всё сложилось иначе, сейчас на её безымянном пальце, который он держал в своей руке, сверкало бы обручальное кольцо. Она непременно выбрала бы самое красивое. Белоснежное платье так подходило бы ей. Она шла бы к нему, смущённо опустив взгляд, держа в руках скромный букет любимых пионов. Они провели бы прекрасный медовый месяц. Может, не на далекой Ямайке, а в Черногории, где брат Сербии был бы рад гостям. Они гуляли бы по горам, купались в море, наслаждались обществом друг друга в уютных кафе и ресторанах… И в их номере… Как скоро она узнала бы о беременности? И с каким восторгом сообщила бы эту новость ему! Он сжал губы, по-прежнему лежа на её животе и глядя в закрытые глаза. Только представить: они дома, в спальне, в мягком свете ночника, она с улыбкой перебирает пряди его тёмных волос, а он прислушивается к сердцебиению их долгожданной дочери, лежа на её округлившемся животе. И когда она родится, девочка будет белокурым ангелочком с пухлыми щёчками. Серьёзная, как Россия, и задорная, как Сербия… Милица, стоя в дверях палаты вместе с врачом, спросила: — Он долго ещё будет сидеть над её трупом? — Пусть полежит, — ответил врач. — Он заснёт, и мы перенесем его в его палату, а тело отправим в морг, чтобы передать родным. — Да уж, — фыркнула медсестра. — У нас и так мест нет. Сейчас я его уговорю. — Милица смело подошла к сербу, лежавшему на теле России. Он не отреагировал на её шаги. — Республика Сербия! Давайте я увезу тело в морг, а Вы вернётесь в свою палату. Она едва не отскочила, увидев его потемневшие глаза. Он чуть ли не сверлил её взглядом, погруженный в свои фантазии. — Я должна… — Ты ничего не должна. Можешь идти, — прошипел серб, сжимая ледяную ладонь возлюбленной. — Уходи! — Я никуда не уйду! — гордо повторила медсестра. — Вы пропустили обед, полдник, и ужинать не собираетесь? — Не собираюсь, спасибо, я не голоден, — злобно повторил он, закусив губу. — Но вам нужны силы для реабилитации… — Засунь свою реабилитацию куда подальше! — вскочил мужчина, сжимая кулаки, но не выпуская женской руки. — Зачем мне жить, если она умерла? — Смерть любимого человека — не конец жизни… — начала Милица, но он закричал: — Вон отсюда! Пока я тебе лицо не сломал! — Я Вас поняла, — серьёзно ответила медсестра и вышла, демонстративно хлопнув дверью. — Дайте ему время, — вздохнул врач. — У него могут быть психологические проблемы, апатия и прочее. — Да. Я не держу на него зла, — спокойно ответила она и последовала за врачом. — Почему ты, а не я… — серб всхлипнул, вновь опустившись на её живот. Безнадёжность захлестнула его. Сердце замерло, тело оцепенело. Он был разбит, особенно после вспышки гнева. Он смотрел на лицо любимой. Оно стало еще бледнее, добивая его окончательно. В нём боролись гнев, вина и слёзы, которые уже не лились, а лишь вырывались тихие рыдания из груди. Только тихая тоска. Больше ничего. Только он и она. Простой тихий белградский вечер.

***

Медленно шагая по больничному коридору, Милица, прикрывая рот рукой, зевнула, эхом отзываясь от очередной бессонной смены. Усталость висела в воздухе, но держалась она легко, спокойно. Всю ночь, что она наблюдала за палатой, где остался Сербия, он не отходил от тела возлюбленной, повергая медсестру в немое изумление. "Неужели любовь бывает такой силы…" – мелькнуло в её мыслях, когда она заглядывала в сумрак палаты. И сейчас, подходя к двери, она уже заранее знала, какая картина её ждёт. Тихо скрипнув, дверь отворилась, и Милица вздохнула, подтверждая свои догадки. Сербия по-прежнему лежал на животе у бездыханной России, слабо сжимая её руку. — Республика Сербия, — позвала его медсестра, скрестив руки на груди. — Республика Сербия, доброго утра Вам. В ответ – лишь тишина, густая, давящая. Девушка фыркнула. — Раз Вы не желаете говорить со мной, то придётся поговорить хотя бы с врачом. Он появился на пороге почти мгновенно. Мужчина в белом халате, хмуро взглянув на Сербию, встал рядом с медсестрой. — Это уже ни в какие ворота. Всю ночь здесь лежит, — проворчал он, подходя к кровати. — Республика Сербия, вставайте. Нужно поесть, хотя бы немного. А потом сможете вернуться обратно. Разумеется, пока он будет трапезничать, бездыханное тело России незамедлительно отправят в морг. Зачем занимать койку в чистой палате обычным трупом? Но врач насторожился. Спит или просто не желает ни с кем общаться? Впору звать больничного психолога. Однако всё оказалось куда проще и страшнее. Потрепав балканца за плечо, врач вздрогнул и, распахнув глаза, наклонился к нему, прислушиваясь. Дыхания не было. Он положил руку на грудь Сербии, тяжело вздохнул и обернулся к медсестре. — Попроси привезти две каталки из морга, — глухо произнёс он, направляясь к выходу. — В смысле – две? — не поняла Милица, вопросительно уставившись на коллегу. — Он умер, — бесстрастно констатировал врач. — Нет дыхания, нет признаков жизни. — А… как же так? Неужели такое возможно? — изумлённо пробормотала девушка, глядя в спокойное и безэмоциональное лицо мужчины. — Всё возможно. Организм не выдержал горя, скорее всего, — пожал плечами тот. — Синдром разбитого сердца, кардиомиопатия такоцубо. Мощный выброс гормонов стресса – и всё, конец. Парализует сердечную деятельность, оно останавливается. Милица сглотнула, не отрывая взгляда от мёртвых стран. Видимо, им было суждено жить и умереть вместе. До конца. С улыбками на лице и не разнимая своих рук.

***

— Yep-yep, this is the USA, — американец прижал телефонную трубку к уху, пальцы судорожно сжимали чёрную ручку. Его взгляд был прикован к чему-то далёкому, будто он пытался увидеть что-то сквозь стены и пространство. — Довольно, Аме, выводи войска из Косово. Сербии больше нет, — прозвучал в трубке голос албанца, в котором слышалась жалобная, почти молящая нотка. Но собеседник не отреагировал на эти эмоции. Американец нахмурился, словно не понимая услышанного: — Как так? Что с ним? — Умер, — сухо отрезал албанец. — Остановка сердца. — Причина? — в голосе американца проскользнуло секундное любопытство, тут же сменившееся привычным безразличием. — Россия тяжело умирала у него на руках. Этого он не вынес, сердце остановилось на следующее утро. Американец фыркнул, словно отмахнулся от назойливой мухи. — Ах, вот как… Понял. Спасибо. Сейчас всё сделаем.