Крупицы самообладания

Он отнимает у него крупицы самообладания. — Я люблю, когда жёстче. Когда больно до удушья. Тогда он и понял, что, в целом, авантюра в лице мужского тела не так уж и плоха. Не то, что бы его кружило и терзало ощущение в прохладном воздухе - чувство напряжения было меленьким-меленьким по сравнению с тем, как его охватывал стыд, тонкими иголками коля личико, лоб, щёки и уголки пухлых губ. Притяжеленные волосы чуть взъерошились - Вит заправил их ему за ухо и мягко улыбнулся кончиками уст приминая скулы в ямочки. Легко наклоняется, целует в щеку, машет ладошкой на прощание и уходит, совсем еле уловимо игриво помахивая бедрами сильнее, чем обычно: жест уловит лишь он. Он и только он, никто более, совсем. Ведь Вильям принадлежит ему одному, от корки до корней, от кончиков тонких фаланг до аккуратно причесанной макушки. Флорес весь собственнен - и его невинные слёзы, и запах больницы(не выветрился даже за столь долгое прибывание тут), и его повизгивания, приглушённый скулеж. Ему по душе, когда его унижают, и Шейв рад предоставить ему все, что требуется: снять с себя маску розовых облаков и щепотки очевидного сдерживания своих позывов, вцепиться диким медведем-волком в хрупкую кроличью плоть и возвыситься резким сколом окровавленной морды вверх, что автоматически признает свою единственную правильную суть в этом всем спектакле - Вит ему поддастся и обхватит руками шею в одобряющем жесте. В реальности скорее звонко пропищит, ойкнет, а затем прикроет ротик ладошкой, лишь бы никто не услышал громкость задернувшейся на манер его же криков шторки в ванной. Ведь это невозможность оторваться, остановиться и перестать. Ведь он такой желанный(честно, намного больее модельный по внешности, чем тот педиковатый с крашеными ногтями, как бы то смешно не звучало) и такой великолепный во всей своей сладости. Давит из последних сил пятками в попытке вжаться в стену ещё сильнее и отдалиться максимально. В него вбиваются монотонно, безразлично к глупым стараниям сдержать стон. Вит чувствует, как юношеское тело выбивает из него ощущение достоинства и всю такую прежнюю чувствительность нежнейшей кожи, и даже не глядя на фразу в столовой - все ещё обращается как с дорогой вазой, как с призом за выйгрыш в этом самом шоу. Хватает за лядвеи и проводит ногтями об гладь озеристую, покрытую дрожью от прошедшего таранящего поверхность дождя, в нашем случае - от царапин и белых с них быстрорастущих следов, порой с краснеющей кровью, металлическим запахом врезавшийся ему в нос вместе с ударом лба об стену - Вит ощущает, понимает и дышит через рот вздохами и выдохами, изредка разрешая себе прикрикнуть и прервать звук льющейся из душа воды (как будто бы вода хороший шумоизолятор, ей богу). — Шлюха, - рычит и скалит выраженные клыки, хотя на самом деле обидеть совсем то и не хочет, лишь играется, - дай угадаю, если я переломаю тебе руки, ты тоже будешь рад, не так ли? И все же, Грейс не против звуков; плевать хотел на перепуганных непривыкших неженок за стенкой и их жалобы, изредкие биение по трубам(со стороны комнаты Баттерс, слышит отчётливо, хотя это не совсем в её стиле) и об дверь чем то тяжёлым, что бы достучать. Ведь Флорес пахнет хорошо(кажется, до животного цветами и нотками абрикосов), и ощущается не хуже - вокруг него парит молочная дымка, с послевкусием медикаментов, сукровицы, которую с чужой шеи Грейс любезно слизывает и невесомой шалью размазывает по губам слюну с вытащенных изо рта лишь долю секунды назад пальцев по горло. Юноша его затыкает как может, не даёт ответить, врезается ладонью в губы, отвлекая от мычания и попыток крикнуть. Биохим слишком уж ослепительно игрив для своего уязвимого положения - качается об член узкими бедрами и слегка прикусывает чужие фаланги, поворачиваясь через плечо и глядя одним лишь полуприкрытым серым взглядом Грейсу в его черные. По нему скользят загадочно нескончаемые ленты горячей воды, как змеи шустрые, стекая по ногам еле-еле касающихся пола пальчиками стоп и затекая в несмазанный ничем процесс. Даже с водой процесс липкий, как воздух, так и они сами. Рука со рта убирается в считанные секунды, когда Шейв понимает, что бедняге хочется что-то сказать. — вьаа... Грейс, пожалуйста... - полушепот - мужчина срывает со своих тонких губ пожелания и тихие мольбы, оборванные их же выполнением: его душат, бьют оплеухой по голове, возвращают в чувства царапинами и укусами. Он слишком игрив, слишком распущен, сто процентов специально, быть не может, что совсем не задумывал так сильно его изъявить - он специально и глаза закатывает, и стонет и до безумия красиво поднимает от вдохов выпирающую грудную клетку. Вильям рефлекторно сжимается лишний раз анальными мышцами и судорожно, как по приступу, равно дышит. Все тело болит и Вильям еле-еле сжимается до посинения пальцами на чужих волосах, пытаясь притянуть ближе, ближе и ещё раз ближе. Внутри тесно, и хотя мужчина борется с чувством стыда, что шло вкупе с таким прикочнувшимся чувством приятности, рядом с ним сидела ещё боль от синяков и сжатого горла, с которыми бороться сил не было уже никак и полностью. Смазливое личико упирается щекой в бледную кафельную стену, пока вдохи выдохи постепенно не становятся все тише и тише - Грейс сжимает ему до побеления под пальцами укрытую кровью от следов зубов шею, мешая бедным дыхательным путям и связкам, свободной рукой заламывая руки за спину. Ведь Шейв силен, он вцепился ему бульдожьей хваткой в плечо и растерзал в клочки одежду, отравляя совершенным эмоциональным отуплением ещё пару часов назад. Ведь он жесток, в нем вальяжно парирует и леветирует отцовское желание крушить и, откровенно, пиздить. Желание приучить и приручить, заведомо наловчить, как собачонку. Флорес слабеет, борется с желанием закричать и зареветь, но держится вполне нормально, изредка лишь пуская горячие слезы. Соленая жидкость стекает вслед за водой. Вываливает язык и закатывает очи от резко впившейся в приятную точку головку пениса. Да, конечно, - думает Грейс, - он хочет меня раззадорить, хочет разозлить и вывести на грубость. Потому он ему эту грубость не даёт в полной мере, изредка замедляясь на самом интересном. Потому что ему нравиться играться в ответ, почти по-кисячьи как с мышкой. Ему нравятся рыдания, всхлипы и попытки бедного мужчины вымолвить просьбу продолжить, противостоя при этом сжатиям на его члене мозолистых пальцев, а за ним - растягивающему мышцы ощущению восторга и нетерпения. Юноша смотрит высокому в глаза, в упор, бесстрашно и бесшумно - там полно ясно-каких-ощущений и вдоволь напряжённых мольб. Но ему незачем все это различать, и так все плывет не хуже, чем под водой краски. Ведь вселенная сократилась до размеров его покрасневших глазных яблок, ведь нет более ничего, все решилось откровенных и простых, лёгких мыслей, заменившись пустотным ничего. Потому что зачем думать, когда есть глаза: есть глубокая, завлекающе-блестящая искрами чернота расширенных зрачков, есть тесно-стискивающее ощущение на члене и слипшиеся воском короткие веера коричневых ресниц. Они трепещут, едва ли распахнуты под тяжестью собирающихся век и, так то, красноречивости ведь мало, у Шейва в горле застрял ком ещё в тот момент, когда ногти выдались нещадно в хрупкие узкие бедра, удерживая над поло и изредка царапая до белых полос. Ведь все это - неизбежно, и вечность, и сама неизбежность, и собственно Вильям во всей своей красе. Ведь он по-прежнему прекрасен, даже когда его так не хватает, а в короткие сроки интимности - невозможно насладиться вдоволь. Он вбивается глубоко, без установленного ритма, и покрывает небрежно солоноватую шею поцелуями, и вгрызается в неё до криков над головой тоже бездумно, грубые ладони щекочутся спазмами в бедрах, а скальп - сжимающимися руками. Вильям любит это, потому что сам того не зная, хвалит Грейса за выполнение его потаённых желаний своими действиями и отчаянными попытками наконец кончить. Эта мысль, тонкая, дрожащая, медленно его убивала, по-змеиному душила и впивалась в шею острыми иклами, почти как Грейс - зубами. От неистовой жары даже холоднее, чем тепло - особенно когда спустя столькое количество времени, Вит ощущает тепло. Он тает, он тает, честно, прямо под его грудной клеткой ребристость костей чередным касанием превращается в идентичную белую массу. Что уж там - еле как разворачивают, ногу садят на плечо и даже не глядя на неудобное положение, прижимается ближе и целуют, покусывая пухлые раскрасневшиеся от его же крови и природной просветки губы. Он шепчет ему что-то несвязное почти на ухо, заставляя сжаться колечком вокруг члена и очередной раз провести по кровавым волосам болезненно-тонкой ладонью. Вес его чуть уваливает, Вит ощущает, прижимается ближе, чувствует всем телом пульс в клыках и висках. Тогда он знал, что они чуть не упали, что мужчина его почти не дышит, изредка стонет и протяжно мычит. Их лица на одном уровне, и он видит глаза: багрового оттенка, знакомые, совсем родные. В них он знает, что видит - такое неизвестно-необузданное влечение к мужскому телу ипохондрика. Вит знает, что происходит, потому что уже нечем сдерживать проступающую криком боль помимо заглушающей кожей, в которую он совсем живо впился зубами. Его дразнят, настаивают и по ощущению приятному наслаждению не сравниться с болью от вырывающегося между органами членом. На языке - вкус крови, а в носу запавший чуть запах горячих труб. Вокруг могильно холодно, он зажат между стенкой ванны, хлещущей сверху водой и резко до безумия теплым Етчем. Ведь на вкус и запах юноша как облезлая краска, как мясо, как кровь, но это даже не страшно почему то, как бы ему эти три вещи не были противны. Ведь мужчина знает, что Грейсу нравятся его тонкая фигура и острые колени, осознание беспомощности и вырывающиеся вместе с приступами волнениями возбужденное дыхание. Ведь хватка у него крепкая и сильная, и держит его он объятиями не случайно. Вит цепляется в плечи костлявыми пальцами и нестрижеными ногтями, неудовлетворённо мычит и рычит. На самом деле это было то, чего мужчине хотелось всегда. Ведь чувствовать боль царапин на запястьях, бедрах и боках, пока тонкими струйками с шеи течет кровь, разбавленная водой из под душа - это то, что он любит больше всего. Вместе с кровью душ смывает что-то такое тёплое, вязкое и серовато белесое, что судорожно вытекает из вытраханного, расширенного колечка мышц. Вит поправляет рубашку, чуть разворачивая воротник и не показывая миру сему укусы-засосы-синяки - все и так знают, что было. На завтраке смотрит, как Грейс садится рядом. Между ними ни слова - все давно сказано и решено беспределом вчерашнего вечера. И хотя они молчат, Шейв быстро вилкой и пальцами забирает из чужой тарелки мясо, перекладывая мужчине - свою зелень; равноценный обмен каждый раз, когда бедняге ложат в тарелку животные продукты, забывая о таком шатком питании, к которому он привык. — Надеюсь, что сегодня у тебя голова не болит и мне снова тебе с ней помогать не прийдется, - отмечает, глядя чуть прищуром в раскромсанную еду. В ответ ему лишь тихо угукают и возвращаются к трапезе, не продолжая более диалог. Висит тишина как между ними, так и во всем зале. Все смотрят, хотя и нервно молчат: знают, шушукаются и недовольно ворчат по-кисячьи. Они оба знают почему так тихо: Вит сорвал горло вчера.