Стокгольмский синдром страшная штука. Каллисто говорила ему, что это было именно этим чёрствым явлением, но Луна верит, искренне надеется, что это правда была любовь: нежная, дрожащая, девственная. Только вот Титан был слишком изощрён.

Он как заяц в лапах этого бледно-русого волка, совсем не догадывался, что находится в опасности - он не видит дальше высокой полки с чайными пакетиками, ему остальное неважно.

Он боялся не столько её ухода, сколько своего собственного — из себя, из этой роли, из этой попытки быть значимым в её алфавите. Ведь она была языком, на котором говорили цветы, и он, дурак, пытался выучить её с помощью алгебры, логики, и строчек вырванных из книг по географии. Но Ипомея — а он так называл её, как в тайне называют ангела или болезнь — не читалась, она вдыхалась. Она впитывалась, почти солнечный ожог, почти запах полевых трав на влажных ладонях.

Два незнакомых человека, за семь дней, три часа и восемнадцать минут, теперь уже оплакивают смерти друг друга: один буквальную, второй - душевную.

Да, конечно, - думает Грейс, - он хочет меня раззадорить, хочет разозлить и вывести на грубость.