Chk Chk Boom

у чана не было ничего. до детей он был никем. разочарование родителей, заносчивый мудак, наркоман с непомерным эго, пышущий до смешного жалкой гордостью – вот кем он был. вот что привело его на самое дно. он побирался на улицах, спал в переулках, как бездомная шавка, ждал лёгких денег, ждал новую дозу, он был отвратителен. в грязной одежде, воняющей потом и мочой, с бегающим и отсутствующим взглядом – не удивительно, что его не хотели видеть даже рядом с приличными местами. его место было в притонах, в тёмных подворотнях, в тюрьме, где угодно, где жили такие же отбросы, как он. у чана не было ничего, но он мечтал о целом мире у своих ног. о том, что перед ним будут склонять головы, а один его взгляд будет значить другим смерть. тогда неправильный взгляд и тон стали бы его концом. у чана не было ничего, кроме его зависимости и грабежей. у него не было даже шанса защитить себя, когда его избивали в переулках и насиловали с пистолетом у виска. зато – ему обещали наркоту. зато не убили, зато вытащил у громилы кошелёк – он сможет протянуть ещё пару дней. и чан ненавидел это. не мечтал умереть от истощения или передоза, но если бы однажды кто-нибудь нажал на курок, он бы не жалел. ни капли. потому что в его жизни не о чем было сожалеть. чанова гордость и твердолобость не давали – он был уверен, что наслаждался. спермой на бёдрах, ненавистью, болью, бесконечными шрамами, водой из лужи во рту, потому что так захотели те, кто посильнее. конечно, ему это нравилось. он мечтал, чтобы это всё уже закончилось продолжалось. потому что в его мечтах это привело бы его на вершину – чем больше он будет страдать, тем слаще будет его месть. сладкой. его месть будет сладкой, потому что от горечи плесневелой еды его выворачивает наизнанку. но самому ему не выжить. чан всегда знал это. это знание было единственным, что могло бы посоревноваться с его самолюбием и животным страхом, который жил внутри него всегда. он кидался на каждого, кто подходил слишком близко, как безмозглая бешеная собака, но в то же время отчаянно искал помощи. отказывался торговать телом в борделях, как эта жалкая шлюха ким, – о, чан ненавидел его – но сопротивлялся вполсилы, когда очередной шестёрке большой шишки нужна была дырка, потому что они платили. обычно за молчание – кидали деньги на землю, потому что им не положено было искать себе потаскушек, а чан был только рад. был рад, когда его рвали и били, был рад, потому что на эти деньги он сможет достать шприц и немного еды. но шлюху кима он ненавидел. он отвратительный, грязный, жалкий, а чан не такой. чан лучше. чан не шлюха. чан просто… лёгкая жертва, чану просто нужно выжить. но самому ему не справиться, ему нужны лёгкие деньги и он ненавидит кима из притона. это привело его в казино. не то, чтобы у него что-то было. ничего, что сошло бы за ставку, но и играть он не собирался. хозяину казино нужны были “официанты”. разноси алкоголь жирным бизнесменам, убирай за ними – и деньги твои. обслуживай. так он сказал. он обещал много, даже тесную комнату с матрасом на полу вместо кровати – и даже этому чан был рад, потому что это не холодный асфальт. и низкая подушка со свалявшимся наполнителем – не пакеты с мусором, в которых иногда чан искал свой единственный приём пищи за день и в которых находил осколки бутылок, которые резали ему щёки. казино было лучше улицы, потому что в нём было тепло, в нём был душ, в нём были люди, и они не хотели убить или использовать чана. они все были такими же. чан ненавидел их так же сильно, как и себя. но он мог с этим смириться. с тем, что его привели в порядок, выдали три комплекта одинаковой одежды и вручили поднос. ему нужно было смириться с тем, что больше не нужно грабить и красть, что теперь ему придётся в одиночку бороться с зависимостью, иначе он снова окажется на улице. и больше он не протянет там ни дня. потому что теперь он такая же шлюха, как и все те отвратительные мальчики, работающие в борделях. даже если это не так, все теперь знают, что чан работает в казино. и если он окажется на улице из-за своей зависимости, он знает – этим воспользуются. им воспользуются. и в конце концов он окажется или в могиле, или рядом с этим отвратительным кимом на полу притона, выпрашивая объедки со стола, как бездомная шавка. в конце концов, это были достаточно лёгкие деньги, даже если они били по чановой гордости. он должен быть на месте этих свиней, он должен играть и ставить заоблачные суммы, будто это ничто! он должен подзывать милых мальчиков-официантов, как собак, это должен быть он. это будет он. однажды. а пока он должен пройти через ад. и никто не собирался помогать ему. он должен был бросить сам – у него был только кан ёнхён, он вырос в этом казино. и его единственной задачей было бить чана по лицу, когда он терялся в ломке, и отправлять выполнять свою работу. и ёнхён справлялся с этим замечательно. чан поклялся помнить его тяжёлую руку даже после смерти, а умереть, он верил, ему пришлось бы совсем скоро, потому что это было невыносимо. чан ненавидел абсолютно всё в казино, каждого человека, которого видел, потому что ему было больно. больно, плохо, так отвратительно и тяжело, и во всём этом было виновато только казино, ёнхён, который не хотел понимать, как он страдает, господин кан, что угодно. только не чан. чан судил себя сам и вынес вердикт – невиновен. он был единственным участником этого суда, он обвинял себя и был обвиняемым, он возвышался над залом в судейской мантии и все были согласны. только откуда-то из тёмного угла чанового сознания присяжные винили его. это всё только его вина. только он должен нести ответственность за свою боль. так ему и надо. чан ненавидел их, потому что у всех них было его лицо. но он убеждал себя, что на них бумажные маски с лицом кан ёнхёна. потому что кан ёнхён был источником всех бед чана, он был бездушной сукой, он был как все: издевался, унижал, командовал “голос”, когда ему было скучно и бил чана по лицу, чтобы он закрыл пасть, если ему так было угодно. господин кан, который держал это проклятое казино, во всём ему потакал. как он мог не выгораживать единственного сына? даже если он портил их товар – что ж, играющим нравилось то, как чан мучился. им нравились синяки на его теле, им нравилась его боль, они приносили в казино наркотики и играли с ним, как с домашней собачкой, заставляя ползать на четвереньках за дозой, потому что знали – чан не откажется. чан просто не сможет, а потом ему будет плохо. ради шоу они приходили обычно днём и обычно выжидали пару месяцев между такими визитами. убеждались, что чану стало лучше. хоть немного, хоть чуть-чуть, ёнхён говорил им, когда можно было, и они приходили целой толпой в полдень. обычно в это время было спокойно, но чан знал их голоса, и когда топот сотрясал стены его маленькой комнаты, он всегда понимал, что они пришли за ним. и если вдруг он не выйдет сам, ёнхён вытащит его силой, а потом ударит у них на глазах, а потом всё начнётся сначала. поэтому он выходил. чан выходил, будто ни о чём не знал. будто это его рабочее время, хотя в игорном зале сновало достаточно официантов и уборщиков, он приветствовал их с улыбкой, потому что иначе его ударят. он носил им крепкий алкоголь и собирал с пола мусор, который они кидали специально, просто потому что могли себе это позволить. окурки их сигар обжигали чану пальцы и били под дых: все эти люди выше, больше, важнее его. окурки их сигар стоили больше, чем вся жизнь чана. а потом они издевались. чан мог не слышать их оскорблений и отвратительных откровений о том, что бы они сделали с ним, но не мог не чувствовать такие же отвратительные прикосновения. они хватали его за руки, прижимая к своим ширинкам, лапали его за задницу и болящую от синяков грудь, тянули за волосы, и чан не мог игнорировать это. он чувствовал себя грязным. это было в сотню раз хуже, чем все те разы, когда его использовали в воняющих мочой и гнилью подворотнях, потому что тогда его старались не касаться – противно. и ему не нужно было трогать ничего, кроме мокрого асфальта или кирпичных стен. и тогда это был не секс – всем тем людям нужно было удовлетворить свою потребность. как животным. чан представлял, что они не люди – просто. существа. но в хорошо освещённом казино он видел их, и представлять не получалось. а ещё они хотели от чана секса. не просто использовать, они ждали реакции, ждали, что чан упадёт им в ноги и предложит отсосать, просто потому что это единственное, на что он годится. это его призвание. это его работа. а потом они убивали. всё в чане, его тело, его душу, гнилую, итак почти мёртвую. они стирали всё, через что чан заставлял себя проходить, чтобы не прикасаться к наркотикам. они портили абсолютно всё. чан ненавидел их, когда на краю стола появлялся шприц. они дразнили его специально! знали, что он не откажется, если предложить и попытается украсть, если не дать, и пользовались этим. как только чан замечал шприц, он больше не мог думать ни о чём другом. это приносило им извращённое удовольствие: уничтожать, ломать, делать больно. за год в казино чан изменился. игроки, ёнхён, господин кан – все они выбили его глупую гордость, его отвратительное самолюбие, разбили наивные мечты о величии и власти, потому что он не представлял из себя ничего дельного. таких как он было много, и если бы он вздумал брыкаться и бунтовать – что ж, ему быстро нашли бы замену. у чана не осталось ничего, и даже от него самого – только тень. он больше не мог злиться, не позволял себе плакать, в груди только тлели старые угли, которые раздували гости казино каждый месяц, чтобы обжечь посильнее. они перебрасывали шприц друг другу, будто правда играли с собакой, и чан позволял себе унижаться, ползая у их ног, ведь это того стоило. это стоило кайфа от наркотиков. хотя он уже давно не испытывал эйфории, ради которой позволил себе тонуть в этом болоте. они приносили с собой самые некачественные вещества, которые можно было найти на улицах, наверняка отбирали у барыг силой, потому что не хотели тратить ни гроша на дешёвую шлюху, но чан готов был пускать слюни и вылизывать их туфли даже ради этого. и хотя что-то в нём кричало остановиться и найти в себе остатки человека, маленького, никчёмного, но человека, который не позволяет посадить себя на короткий поводок, он продолжал. ёнхён всегда говорил, что чану это нравилось. он грязный и если бы это не приносило ему удовольствие, то, как его унижают, наступают на пальцы, бьют и заставляют лаять, он бы сопротивлялся. он бы сходил с ума и попытался бы убить их всех, прямо как в первые дни в казино, но раз нет – значит ему нравится. его это возбуждает, не так ли? ёнхён всегда шептал чану на ухо самые отвратительные вещи. “ты бы трахнулся с ними со всеми, да? ты же этим занимался на улице? позволил бы им трогать твоё уродливое тело?”, и когда чан не отвечал, ёнхён бил его по чувствительным рёбрам и в солнечное сплетение, и это удивительным образом развязывало ему язык. чан боялся боли, поэтому соглашался. “ты бы с удовольствием отсосал им всем?” – да. “уверен, тебя это всё заводит.” – да. “а если бы они разложили тебя на этом столе? был бы послушной сучкой?” – да. да, да, да, ДА! был бы. понравилось бы. позволил бы. нет. пожалуйста, отпусти меня, я ненавижу это, умоляю, с меня хватит просто убей прекрати перестань только перестань пожалуйста но они никогда не делали всего того, о чём говорил ёнхён. только однажды самый отвратительный, самый ненавистный чану мужчина, наверное, какой-то мелкий бизнесмен и наверняка крыса, воспользовался им в туалете. он наблюдал за тем, как чан искал вену, как едва не вскрыл её себе кривой и тупой иглой шприца, а затем прижал его к стене, спустил застиранные брюки из фирменной формы и воспользовался им. чан не запомнил ничего, кроме боли. где-то глубоко-глубоко в груди, в окровавленной руке, в неестественно вывернутых локтях, за которые его держали. он думал только об этом, потому что иначе сошёл бы с ума. потому что наркотик заставлял подчиняться, не позволял оттолкнуть и сбежать, как бы чан ни хотел этого. потому что единственное, что он чувствовал кроме боли, был стыд. вина. разочарование. отчаяние. чан плакал, но этого не запомнил. он плакал много и долго, лёжа на полу на холодной плитке, и даже когда за ним пришёл ёнхён он плакал. потому что кан ёнхёну всегда было всё равно. ему было абсолютно наплевать на бесконечный ужас, в котором жил чан, ему было наплевать на то, как чан его ненавидел и как сильно и уродливо одновременно с этим любил, его не интересовали мольбы чана о помощи, крики, тяжёлые хрипы. ••• а потом в казино появился джисон, и чан решил, что действительно не против вернуться на улицу, чтобы кто-нибудь наконец-то убил его, потому что джисон был лучше во всём, и гнев на это сжирал изнутри. он не был зависим, он обожал такое отвратительное и пошлое внимание, у него не тряслись руки и не разбивались стаканы. он был любимчиком господина кана, такой хорошенький и готовый на всё, чтобы хорошо обслужить гостей казино. такой идеальный там, где нет ничего даже нормального. это ранило чана – как этот выскочка может жить хорошо?! почему он здесь, на самом дне, раз такой усердный и прилежный хороший мальчик? с его появлением в казино ёнхён внезапно стал ещё более жесток к чану, и чан ненавидел это, потому что к джисону они все были добры. господин кан с сыном, гости, остальной персонал, каждый человек в этом проклятом казино любил джисона, и эта сука даже не была благодарна! чан ненавидел его. возможно, потому что хотел быть им. но джисон и правда не был благодарен, никогда и ни за что. для него всё это было в шутку, несерьёзно, будто он не понимал, что однажды его просто убьют. и чан клялся, что это будет он, он был готов задушить джисона голыми руками, когда видел, как хан специально всё портил, специально выводил из себя ёнхёна (наверняка чтобы он потом побольнее ударил чана), заставлял нервничать господина кана и игроков. не то, чтобы чан беспокоился за них – он просто хотел быть лучшим. он хотел выслужиться, хотел, чтобы его заметили, похвалили, погладили по голове, как собаку, он так старался для этого, а потом появился джисон и начал доставлять проблемы. много проблем, которые разгребал чан, и всё равно все его любили. он ничего не делал для этого, не приложил никаких усилий, и чан ненавидел его за это. ведь чан старался..! а зачем? и этот вопрос он ненавидел ещё больше, чем казино и джисона вместе. потому что он не знал, зачем так хватался за казино. он ненавидел абсолютно всё в нём, не переносил на дух каждого, но почему-то оставался. “но он ведь не выживет на улице теперь, после того как почти год провёл под защитой господина кана!” – выживет. чан знал, что выживет, но в своём суде над самим собой не признавал этого. он чувствовал себя отвратительно, ведь так удобно прятаться в стенах казино, но бить себя в грудь и кричать, как ненавидишь это место. удобно клясться самому себе, что не потерпишь оскорблений, но сглатывать унижения вместе с чьей-то слюной, потому что за это заплатят. удобно гордиться тем, как побирался на улицах и копался в мусоре, верить, что это была лучшая жизнь, единственная правильная, но бояться оставить крышу над головой и теплое спальное место. удобно и так жалко. “к хорошему быстро привыкаешь” – брехня. здесь у чана не было ничего хорошего. но в зале суда поднимался балаган и сотни оправданий – это ради безопасности, здоровья, будущего. всего, на что чану давно было наплевать. ещё с тех пор, когда он впервые попробовал наркотики. чан беспокоился только о том, чтобы жить хорошо. удобно. ну и что! это не плохо! он заслуживает этого! он заслуживает мягкой постели, горячей и свежей еды, спокойного сна! побоев. грязных прикосновений. страданий. изнасилований. он не заслуживает ничего. даже этого. и чан ненавидел это, как и себя, как всех вокруг, как небо и звёзды, как свои шрамы, оставленные собственными и чужими руками. чан жалел себя по ночам, трясся за своё место в казино и ненавидел. так сильно, что это убивало его изнутри. чан ненавидел джисона, и в отличии от всего остального, на джисона он мог срываться. джисона можно было сделать мишенью всей этой бурлящей и обжигающей глотку ненависти, потому что он был таким же. да, избалованный извращенец, да, любимчик господина кана, но он всё ещё никто. в казино, во всей этой грязи, в целом мире они с джисоном были на равных. чан – чуть хуже, чуть бесполезнее, но зато сильнее. наркотики могли разрушить его тело, но он был уверен – его воля сильнее джисоновой, он сломается позже, выдержит больше, обязательно переживёт хана. он был уверен, что хоть в чём-то должен быть лучше. только на деле, он ничем не отличался от бешеной бродячей шавки. на джисона можно было срываться, и чан схватился за эту возможность уничтожать не себя, кого-то другого, так жадно, что пожалел, что родился. сначала он ненавидел словами. каждый раз, когда они встречались в подсобных помещениях, чан шипел и плевался ядом, но джисон только смеялся ему в лицо: чан-и такой жалкий. чан-и такой забавный. чан-и никто не любит, и вот он так по-детски пытается задеть кого-то, кого носят на руках. кого-то, кто не наркоман, по кирпичикам разобравший свою жизнь. кого-то, кто не он. у джисона даже унижать и бить по лицу, не прикасаясь, получалось лучше, а чан проигрывал даже ему. это сводило с ума. настолько, что по ночам, всматриваясь в темноту комнаты, чан терял себя. терял свою реальность, терял всё то небольшое и жалкое, что у него было, и кусал ладони до крови, пытаясь запереть в горле отчаянные крики, потому что ненависть убивала его. его убивало это отвратительное чувство, что всё это зря. его убивали собственные мечты о бесконечном богатстве, уважении и власти. о признании. о счастье. о простом спокойствии. иногда в непроглядном мраке его сознания всплывала только одна мысль: я хочу жить спокойно. с следом за ней – вот бы это закончилось прямо сейчас. иногда, слишком часто, чан оказывался на краю, и под ногами – бесконечная пропасть. и тишина. и никаких забот, и никаких чувств, и от обрыва его отделял только шаг. верёвка, нож, доза чуть больше, хоть что-то. и никогда, абсолютно никогда в его пустой и маленькой комнате не оказывалось ничего, кроме тонкого матраса, плоской подушки и трёх комплектов его рабочей формы. и больше ничего. господин кан платил работникам казино, конечно, но одновременно с этим заставлял уже их платить за крохотные комнаты ровно столько же, и это заставляло чана прожить ещё один день каждый раз. потому что к тому моменту, когда он находил хоть что-то, что могло толкнуть его в пропасть, он оказывался слишком далеко. прыгать теперь было страшно. теперь в бездне под ногами не было спокойно и безопасно, теперь там тоже ждали страдания. прыгнуть было бы больно, а чан не любил боль. и тогда чан начал ненавидеть на деле. джисон не разбивал стаканы, поэтому чан делал это за него – толкал плечом, проходя мимо, чтобы звон стекла оглушил каждого в казино, чтобы джисон упал в осколки и испачкал ковёр кровью. чтобы он заплакал и ненавидел, потому что чан не мог ненавидеть один. джисон всегда был опрятным, красивым, любимым, и чан портил его одежду, обливал его совершенно случайно чем-то отвратительно пахнущим, что он специально прятал, ждал, пока не станет достаточно мерзким. чтобы джисона ненавидели, потому что чан не мог быть в этом дерьме один. джисон всегда был чист, и чан готов был это исправить. чан готов был отдаться одному из гостей выставки за дозу бутирата только чтобы она оказалась в бокале джисона. не слишком сильный наркотик, чан знает по себе, но вместе с алкоголем – что ж, для джисона достаточно. потому что чан не хотел быть зависим один. и даже в этом он провалился. джисон, кажется, получал удовольствие от того, как ёнхён нянчился с ним, вытаскивая из ладоней и бёдер осколки стекла, как дул на его порезы, когда обрабатывал, как жалел и обещал свернуть чану шею. джисон наслаждался тем, как чан получал выговор за выговором, как одно за другим ему ломали рёбра и оставляли синяки, не только за его отвратительные выходки – даже за неправильный взгляд в сторону хана. всё как раньше. и джисон, наконец, наслаждался мимолётным кайфом от наркотика. одного раза недостаточно, чтобы вызвать зависимость, а второго он не хотел допускать. поэтому на следующий день он тоже начал ненавидеть – но для него, как обычно, это была лишь игра. для него было забавным развлечением ударить чана по болящим и неправильно сросшимся рёбрам, заставляя скулить. для него это было смешно – смотреть, как чан отчаянно и зло пытается ответить и не заплакать, как он замахивается и тут же сдаётся, потому что не может отдышаться. для джисона это было просто уморительно, но особенно весело ему стало, когда чан всё же слабо толкнул его, пытаясь разбить его красивое личико, чтобы никто и никогда больше не посмотрел на него. потому что джисон позволил. потому что чан был слишком жалок, слишком слаб, но его кулаки оставили следы, и этого было достаточно, чтобы господин кан и ёнхён поверили – наркоман и шлюха бан чан снова устраивает неприятности. кровоподтёков на лице и теле джисона было достаточно, чтобы ёнхён пожалел его, чтобы господин кан пообещал вышвырнуть чана на улицу, и им было совсем не важно, что это хан ударил первым. им было плевать на синяк у чана на груди, им было плевать на всё, что связано с чаном, кроме его отвратительного поведения. и когда ёнхён потащил его в кабинет хозяина казино, чан знал, что не выйдет оттуда живым. а если выйдет, то только на улицу. снова вернётся в душащие объятия страха и боли, вернётся туда, откуда начал, и это пугало чана даже больше смерти. а ещё его пугал кабинет господина кана. светлое и аккуратное помещение, пахнущее опасностью и хвоей, дорогим табаком и деньгами. чан не мог этого почувствовать, но знал – стены, пол, даже потолок, каждый предмет в этом кабинете должны быть пропитаны кровью. если разбить высокую вазу, из неё выпадет, как из распоротого брюха, зловонная куча внутренних органов. если попытаться разломить рамы картин, они затрещат, как человеческие кости. если сесть на диван, из него начнёт сочиться кровь. таким кабинет господина кана показали чану наркотические трипы. однажды его заставили вколоть большую дозу прямо на полу перед массивным письменным столом, выставили на потеху инвесторам и партнёрам казино, но чану было не смешно. это было ужасающее зрелище, это было похоже на безумие, к которому чана толкали всё сильнее, и всё, что он запомнил – это страх. и теперь, когда ёнхён почти швырнул его через порог, этот бесконечный ужас вернулся, сковывая чана по рукам и ногам. ёнхён был зол, об этом чан судил по тому, как он едва не сломал ему руку. господин кан тоже был зол – на это намекал лежащий на столе пистолет. и чан тоже был зол, но ему не было позволено это показать. он мог только молча опустить голову, заставляя себя терпеть полные отвращения взгляды. его давно не задевало разочарование, с которым всегда смотрел ёнхён, ничего страшного не было в раздражении его отца, которое всегда появлялось, стоило делу коснуться чана. но их – любого человека – отвращение всё ещё било чана под дых, потому что только он сам мог считать себя отвратительным. только ему было позволено! никакие богатые ублюдки не смели судить его, но всё равно этим занимались, и чан ненавидел их. хотел бы ненавидеть так, как джисона, схватить со стола господина кана пистолет и выстрелить – сначала ёнхёну в голову, чтобы не мешал. хозяин казино – такой же отвратительный жирный бизнесмен, как и гости, которых обслуживает чан, к тому же старый. он не угроза, не в драке. а вот его сына, как бы чан ни хотел заставить его страдать, стоило убрать. чан хотел бы не дать ему умереть так долго, как способно держаться человеческое тело, чтобы ему было больно. чан мечтал причинить ёнхёну боль. чан мечтал заставить его пройти через всё то, через что прошёл сам. но это было невозможно. ещё чан хотел бы всадить весь барабан дорогого револьвера господину кану в грудь, всё до последней пули, чтобы он истёк кровью в своём кабинете, мучительно умер, обязательно – не сразу. или, может, чан хотел бы оставить одну пулю, чтобы сыграть с хозяином казино в русскую рулетку. конечно, если он умрёт раньше времени, будет не так приятно, но если пуля вышибет мозги самому чану, что-ж, эта игра будет стоить того. чан мечтал о том, чтобы убить своих главных мучителей, но продолжал стоять неподвижно, пока господин кан о чём-то говорил. говорил раздражённо, но тихо. страшно. чан предпочитал его не слушать. – …клянусь, тебя, неблагодарная сука, спасёт только твоя мерзкая дырка. они все так хвалят тебя, бесполезная ты шлюха? ну вперёд, покажи, почему. господин кан говорил не серьёзно. это было отчаяние в его голосе, это была обида на то, что чан приносил деньги, и убить его на месте было бы невыгодно. такие как он – редкость. такие же слабые, такие же отвратительные, готовые стерпеть что угодно, только бы остаться хорошими. готовые позволять трахать и бить себя, тушить сигары о рёбра, ломать кости, лишь бы не опуститься снова на самое дно. чан хотел бы так думать. хотел бы думать, что господин кан настолько никчёмен, что позволяет себе слабость и растерянность при нём. позволяет себе не знать, что делать. чан хотел бы не видеть, насколько он серьёзен. чан хотел бы просто умереть. – должна от тебя быть хоть какая то польза, да? ты мне всех гостей распугиваешь, псина! – господин кан продолжает. всё дальше и дальше, думает, что чан никогда такого не слышал? ха! чан сильный, действительно сильный, и эта сила – то, с какой лёгкостью он проглатывает любые оскорбления. он не научился постоять за себя, не слез с наркотиков, но это ведь… совсем не важно. это не важно, как и звучащий в зале суда приговор: “дай его сюда”. его выносит не чан. здесь чан вещь. даже не игрушка – просто вещь с помойки. чан чувствует страх. животный, дикий страх, и кажется, даже в самых глубоких и чудовищных трипах он не был так напуган. пропасть под ногами разверзается всё шире – чан готов выстрелить себе в висок прямо сейчас из лежащего на столе пистолета, но страх сковывает его по рукам и ногам, затягивая верёвки на ноющих рёбрах. он боится… не того, что собирается сделать господин кан. он боится потерять место в казино. он боится за свою жалкую шкуру, в которой от членов скоро протрутся дырки, идиот! чан смеётся над самим собой. болезненно заломав руку, ёнхён ведёт его к столу отца. толстые кожаные папки с документами стоят на белых полках неровными рядами. чан хочет их поправить. на окне опрокинулась пепельница, и чан думает, что можно попробовать забрать пепел – если вдруг понадобится, он использует его вместо чернил. на деревянном столе (явно дорогом, чан в таком не разбирается) засохли пятна кофе. или чая. или алкоголя. чан хочет протереть. в кабинете господина кана много несовершенств – о них думать приятнее. чан чувствует, как его больно впечатывают в столешницу скулой. останется синяк, но у сону с прошлого месяца осталась мазь, которую он украл в лазарете. чан думает, что переживёт. у него болит сломанное ребро, кажется, ещё немного, и оно проткнёт правое лёгкое. у него болит желудок, давно испорченный жизнью на улице и голодом. у него болит голова от слишком яркого верхнего света. но с этим можно жить. чан не принимал уже несколько недель (получается, скоро должны вернуться эти поганые друзья ёнхёна, или кто они вообще), но ему кажется, будто он глубоко в трипе. может, его организм начал реагировать так на любой стресс – привычное состояние, но чан не может пошевелиться. не может дышать, думать, видеть, звуки доходят медленно, как через толщу воды, и кажется, даже осязание больше не работает. чан не здесь. с него сдёргивают форменные брюки – чан думает, что придётся заштопать. ничего в этой комнате не имеет для него значения больше, чем то небольшое, жалкое, что он имеет, что принадлежит ему – пусть даже косвенно. его тело никогда ему не принадлежало, а с попаданием в казино перешло в собственность конкретного человека, так почему чан должен беспокоиться за него? нет причин переживать. бывало и хуже. чан не чувствует на голой коже холода, ему уже всё равно. ему всё равно на шипение расстёгивающейся ширинки сзади, на бесконечные оскорбления, которые выплёвывает господин кан, на вязкий страх, который заполняет лёгкие и не даёт дышать. ноги бьёт мелкими судорогами от подступающей паники. он болезненно морщится, потому что господин кан берёт его на сухую. это… неприятно. и это страшно, но чан привык. так было всегда. это то, что он должен был делать, чтобы выжить – он просто не может по другому. это единственное, на что он годится. чан не знает, чьим голосом произнесены эти слова. он слышит, как господин кан пыхтит над его головой, пока рвёт его задницу, и чану это… неприятно. в первый раз было больно настолько, что хотелось умереть. сейчас? неприятно. у чана путаются мысли. он тонет в гуле судебного зала, в миллионах версий себя самого в страшных масках. он просто не может иначе. он это заслужил. он мог бы сопротивляться! во всём виновато казино. он виноват во всём сам. рядом лежит пистолет – хватай! но в кого стрелять? чан поднимает глаза на ёнхёна, всё ещё стоящего рядом – он не получил разрешения уходить. чан не понимает, когда начал плакать сам, но, смотря на него, хочется смеяться, потому что ёнхён в ужасе. чан видит в его глазах так много: он видит в его глазах себя. страх. панику, даже, захлёстывающую с головой, от которой хочется заплакать. ёнхён, наконец-то, боится, как ёбаное животное. непонимание. отрицание: он не хочет смотреть, не хочет знать, что происходит, но что-то заставляет его мышцы каменеть, не давая отвернуться. что-то держит его здесь. отвращение. ёнхёна, чан чувствует, тошнит. и это так прекрасно, что чану хочется смеяться от чистой и безумной радости впервые за всю, кажется, жизнь. хочется даже стрелять не в него, потому что вот! вот оно! чан не один здесь жалок и бесполезен, теперь чан не один в своём безумии и диком страхе. ёнхён ловит его радостный взгляд и пугается ещё сильнее, а чан одними губами шепчет: “извращенец”. чан готов потерпеть несколько сломанных костей. теперь он может унизить ёнхёна, теперь может издеваться над ним, напоминать, как он не убежал, как неотрывно смотрел на то, как его собственный отец трахал шлюху из казино. теперь ёнхён такой же, как чан. хотелось так думать. хотелось ему это сказать. так сильно хотелось, что на секунду чан даже забыл, что его насилуют. взгляд падает на заряженный пистолет на краю стола, и снова сквозь толщу воды чан слышит вопрос: в кого стрелять? господин кан… того не стоит. что-то в сознании чана отталкивает его от мыслей о нём. возможно, потому что стоит чану подумать, и туман этого трипа наяву рассеется, и этого он не переживёт. его реальность отвратительна: его натягивает на свой член господин кан, больно и мерзко, стонет, будто ему всё равно, кого он использует. и чан не готов с этим столкнуться. он не готов осознать, как низко вдруг опустился, буквально подставляя задницу за место в казино, не готов к боли, которую пока что получается игнорировать, не готов понимать, от чего так больно, и не готов ненавидеть себя ещё сильнее. и вариант остаётся только один. стреляй в висок. чан так явно слышит это джисоновым голосом, и вдруг… его накрывает. потому что он не готов. но даже его сознание, так отчаянно пытающееся защититься, сдаётся. мысль о джисоне спускает крючок, и проясняется зрение. возвращаются чувства, под дых бьёт боль. просыпается ужас, от которого по всему телу идут судороги. чан внезапно возвращается на покрытый его кровью из носа стол, чувствует долбящийся в него сзади член, чувствует до омерзения хорошо, мелькает мысль: больше, чем у последнего, который изнасиловал его прямо за барной стойкой. и чан кричит. не обращая внимания на ноющие рёбра, он брыкается, пытается вырваться, как будто теперь это имеет значение, теперь, когда он уже здесь. оскорбления и ругань из его рта сыпятся неразборчивые, не имеющие смысла, как и всё его сопротивление, и чан тянется за пистолетом. ему всё равно, в кого стрелять – пожалуйста, хоть в кого-то. ему нужно знать, что он сделал что-то, что он не был просто… послушной. блядской. дыркой. господин кан хватает его за волосы и бьёт головой об стол. руки падают на лакированное дерево с глухим стуком, и чан жалеет. что родился. у него звенит в ушах. ему так больно. ему так противно. он так хочет блевать. чан чувствует, знает: пропасть близко. только бы… дотянуться до пистолета. не остаётся других вариантов: только в себя. чан чувствует, как отступает страх умереть, что будет больно, и остаётся только отчаянная, единственная мысль. прыгнуть. сбежать. закончить это всё. снять с себя кожу, чтобы больше не болело. у чана остаётся один путь: вниз. он никогда не простит себя, если не умрёт сейчас. но тело ватное. голова гудит, по столу течёт кровь, но господину кану всё равно. он кончает внутрь, и чана выворачивает на стол. от этого становится ещё хуже, потому что он задыхается в собственной кислой рвоте, он становится ещё омерзительнее. дрожащими руками ёнхён поднимает его голову за волосы по приказу отца, и заглядывает ему в глаза. чан с трудом фокусирует взгляд: ёнхён так блядски напуган. одними губами чан шепчет снова: “извращенец”, и его голова со стуком падает обратно в лужу крови и рвоты. по бёдрам течёт сперма. отвратительно. его бросают прямо там. ему бросают: “не смей, блять, не убрать за собой”. как будто это он виноват. ••• ненависть уничтожала чана изнутри. каждое мгновение. ненависть выжигала его воспоминания, чувства, мысли. чан остался пустой оболочкой, наполненной только чистой, искренней ненавистью ко всему, что связано с казино. он хотел сбежать. он чувствовал, как стены игральных залов, туалетов, коморок с посудой и швабрами, коридоров, каждого, даже самого большого помещения, душат его. трогают. чан не прикасался к себе. к другим. ни к чему, кроме подносов и бокалов. шприцов. он запер себя с ненавистью наедине в надежде, что она наконец убьёт его. но она только толкала дальше в пропасть. чан ненавидел. злился. колол в загноившиеся раны. и не бежал. что-то держало его здесь. что-то – гнев. остатки давно растоптанной гордости – глубоко в душе, чан желал отомстить. пафосно, громко, на виду у всех, чтобы каждый знал, что с ним нельзя обращаться как с мусором. чану было уже всё равно, что с ним сделают после. ёнхён не прикасался к нему, тоже. трезвым, чан видел его только однажды после… этого. он не хочет думать, не хочет тревожить туман, заполняющий все мысли об… этом. и единственный раз, когда чан мог действительно рассмотреть ёнхёна, он всё ещё был так блядски сильно напуган. чан видел в его глазах отвращение, его движения были резкими и суетливыми, когда он отпрыгнул от чана, как от мерзопакостного внезапно найденного трупа. таким он и был, возможно. чан не горел желанием пересекаться с ёнхёном вновь, и это было взаимно. возможно, чан даже был за это благодарен, вводя новую дозу: никто не мешал ему уничтожать себя и травить ненависть. джисон… джисону повезло, что он всё ещё был жив. потому что чан не мог сделать ничего ни ёнхёну, ни господину кану, ни кому-либо ещё в казино – и хан был самой доступной жертвой его ненависти. чану просто были интереснее наркотики. он больше не отказывался от мерзких игр, он больше не имел ни капли достоинства, он унижался и позволял унижать, а значит, мог получить дозу всегда. и теперь всем было всё равно, так что джисону действительно повезло. с каждым днём, чан медленно сходил с ума. весь мир перестал существовать – остались только бесконечные галлюцинации, ломки, боль. чан снова оказался там, откуда начинал. но когда отчаяние и ненависть начали литься через край, он не знал, что делать. даже у него, оказывается, был предел. даже для него казино было… слишком. когда находиться там стало невыносимо, чан больше не был собой. не был человеком. однажды оглянувшись вокруг, чан вдруг почувствовал себя загнанным в клетку животным. таким он и был, вообще-то – бешеной псиной, трусливой, кусающей руку, которая кормит, тупой, которую стоило бы пристрелить. чан прекрасно это знал. чан этого боялся. потому что господин кана он видел ещё не один раз. в настоящих трипах, почти без сознания, когда в памяти не оставалось абсолютно ничего, но чан знал, что им пользовались, как ближайшей доступной дыркой. чан знал, почему-то точно знал, что его вынуждали стонать, подставляться, признаваться, как он этого хочет – будто чан давал согласие. будто это всё – его вина. почему-то на его личном, закрытом суде обвинения были другие. его голосом кричали сотни человек, они, полные презрения, обвиняли: “никто не заставлял!”, “он сам подставлялся и просил больше, лишь бы не вышвырнули!”, “он разрешил”. разрешил. позволил. согласился. он сам. они все… обвиняли чана в том, что он занимался этим по своему согласию? что он спал за своё убогое место в казино? почему их было так много, что чан не мог перекричать бешеный гомон и оправдаться?! он этого не делал! он бы никогда не позволил! он бы никогда не опустился до такого! его трахали без его согласия, он ведь даже не был в сознании! он ничего… такого не делал. ничего. ничего не делал. ничего, чтобы остановить. не только господина кана – чан даже не помнит, сколько человек трахали его в каждом углу казино. скольким он позволял, чтобы это продолжалось. чан больше не мог этого выносить. чан так больше не мог. он лежал в туалете для персонала – там никогда никого не было, а ещё там всё время воняло мочой. он лежал на холодной плитке без брюк, покрытый спермой и пеплом дорогих сигар – они успели выкурить как минимум три, пока насиловали его. чан дошёл до предела. перед его глазами по полу блестели осколки зеркала – разбитого в убогой попытке убежать, спрятаться, сопротивляться. “плохо пытался”, – настаивали сотни голосов. они прятались в прокуренных и пропитанных кровью стенах казино, они скрывались за закрытыми дверями, за чужими спинами, они не показывались чану на глаза, но он точно знал – у всех них было его лицо. он сходил с ума в гомоне и шуме, пока его затуманенный и пустой взгляд не попал в ловушку отражения. особенно большой осколок зеркала, стоящий на ребре, опираясь на обшарпанное дерево перегородки между кабинками, отражал чана. его осунувшееся и бледное лицо, колтуны в волосах, синяк на скуле, царапины и ссадины. всё его болезненное, жалкое существо. он не видел себя ни разу с тех пор, как господин кан впервые… и вдруг всё стихло. и вдруг он остался один. в огромном зале суда, в огромном мире, в своём необъятном безумии чан был один. никто больше не судил его. никто не обвинял. никто не кричал. остался только один голос. его настоящий, сломанный и охрипший после члена в горле голос. …изнасиловал его. и вместо людей, огромный зал, в котором чан был заточен, вдруг заполнился всем тем, что он так отчаянно мечтал забыть. в оглушающей тишине вместо гомона злых слов чана окружили его собственные наигранные стоны. просьбы. хруст его костей. удары. ругательства. крики. мольбы. и одна единственная мысль: нельзя. нельзя так с ним обращаться. нельзя трогать. нельзя заставлять наслаждаться медленным убийством. нельзя позволять. пялясь в осколок зеркала, чан чувствует, как лишается рассудка окончательно. голоса возвращаются – они кричат, вопят, визжат прямо чану в уши вместе со всеми отвратительными звуками внезапно вернувшихся воспоминаний. чан кричит вместе с ними. он плачет, смеётся, он сгребает в ладони острые осколки поменьше и растирает их по своим плечам, по груди, по рукам, пока его форма не пропитывается кровью. пока весь его мир не сужается до тёплой крови и стекла. чан чувствует себя всесильным. его ярость, обида и боль ведут его. он поднимается на ноги, больше не обращая внимания ни на что, и шум в ушах и в голове только толкает его дальше. он поднимает большой кусок зеркала, втыкает его себе в ладонь – проверяет, достаточно ли острый? и не видит перед собой ничего, кроме крови. вся его жалкая жизнь, от улиц до туалета казино, была покрыта его собственной кровью. чан хочет, чтобы они все заплатили. месть, громкая, фееричная, показательная, о которой чан мечтал так давно, больше не кажется мечтой. больше не кажется далёкой. она здесь, в его руках, в кровавом месиве и в осколке зеркала. у чана снова нет ничего, кроме злобы. он идёт в кабинет господина кана. он шагает тяжело, опираясь на стены и оставляя за собой ужасающие следы. он делает себе больно снова и снова — и это только кормит его ненависть. боль, когда-то самый страшный его кошмар, становится теперь его союзницей. боль гонит его дальше. через всё огромное здание, он медленно пробирается через свои воспоминания. они захлестывают с головой, они заменяют собой картины на стенах, они сгущают воздух и заставляют чана напрягаться нечеловечески ради каждого шага. казино никогда не казалось ему таким большим — оно никогда не ощущалось, как целый мир, в котором только боль, ненависть, только кошмар наяву. казино никогда не было таким пустым. даже по будням, даже днём. а может, чан просто не видит, как, оглядываясь на него с интересом, по коридорам шныряют люди: их фигуры вплетаются в кошмарные воспоминания, лиц чан разглядеть не может. ему всё равно, что они говорят. что кричат вслед, какие слухи пустят, когда он будет отмывать собственную кровь с ковров и стен, всё равно, какую слишком больную колкость выдаст джисон. у него есть только шум, бесконечный хаос и цель. впервые в его жалкой жизни, у него есть цель. она — где-то там, где-то среди бесконечных коридоров, где-то, где пахнет деньгами и смертью. чан теряется. он знает, куда идти, он знает казино лучше, чем может признать, но жжение стекла в коже слепит. он спотыкается о собственные ноги, теряет направление, но продолжает идти. он чувствует, что если остановится, то умрет, а умереть сегодня должен не он. в груди горит, ноет, тянет, а мир вокруг продолжает кружиться, играя с ним. издеваясь. чан не помнит себя, когда оказывается перед дверью. он видел её раньше. он трогал дорогое дерево. он знает, что никто не услышит крики через неё. и всё равно — кажется, будто он здесь впервые. впервые он не боится, не господина кана, не последствий, не насилия. он не боится, потому что всё, что осталось в нём, это ненависть. боль, горячие слёзы, которые чан даже не чувствует на щеках, отвращение, безумие — всё вытекает из ненависти. он не помнит, сколько провёл в этом кошмаре. когда попал в казино и как долго пробыл в этом аду. вместо этого он помнит каждую попытку сбежать — неудачную. помнит украденные таблетки, тупой нож, крышу, помнит пистолет. на столе господина кана. в этом кабинете. он помнит… пистолет. член в заднице. напуганный взгляд ёнхёна. тошноту. боль. “не смей, блять, не убрать за собой”. он помнит об этом. и больше не может забыть. больше не сможет забыться. чан дёргает ручку двери, распахивает её с такой силой, на которую его измученное тело не должно быть способно. сила вытекает из ненависти. господин кан, ожидаемо, оказывается в своём кабинете. он проводит в нём, кажется, всё время — чан помнит каждый раз, когда оказывался на коленях перед его столом, слушая брань и унижения. не важно, как поздно или рано — он оказывался на месте всегда. и сейчас тоже, конечно, он здесь. удар тяжёлой двери разносится по пустому коридору эхом, и чан видит, как это пугает хозяина казино. страх — непозволительная слабость. — какого хуя ты творишь?! — шипит он сквозь зубы, — и как ты собрался обслуживать гостей с утра в таком виде? чан слышит вопросы. чан слышит в них ужас. рвущийся из груди громкий смех он давит до истерической улыбки — господин кан позволяет себе слабость. позволяет себе не знать чего-то, позволяет себе бояться. значит, не чан один здесь жалок. он не отвечает. он не боится. безумие, похожее на наркотический трип, заставляющее мир вокруг плыть, толкает его дальше. чан чувствует каждый шаг босыми ступнями и глубокими ударами по костям. всё вдруг становится громче, ярче, больше. чан чувствует, как на него давит воздух. господи кан что-то ему кричит. приказывает валить, привести себя в порядок, не мешать. угрожает, что чан доиграется, но ему всё равно. может, доиграется. может, снова окажется на улице. может, его убьют сегодня, или он сделает это сам. это не важно — чан хочет крови. он хочет мести. он хочет, чтобы господин кан умер, и пока отчаяние и безумие толкают его, он не намерен останавливаться. кто знает, когда снова он почувствует смелость перестать валяться у людей в ногах. чан чувствует себя самым сильным человеком в мире, когда подходит к столу господина кана вплотную. когда заносит руку для удара — самым смелым. самым отчаянным. чан чувствует горячую радость, искреннюю и чистую, когда осколок зеркала входит господину кану в глазницу. удовлетворение поднимается от кончиков пальцев, испачканных кровью, и бьёт в голову сильнее любых наркотиков. чан смеётся. в одно мгновение затихают воспоминания и безумный рёв, и чан наслаждается истошным криком хозяина казино. делать другим больно оказывается приятно. чан не слышит, что кричит господин кан, но видит слёзы. видит ужас. этого ему достаточно. он замахивается ещё раз, и бьёт снова, загоняя своё оружие в щёку хозяина казино. звук рвущейся плоти кажется чану самой красивой мелодией на свете. чужая кровь на собственных изуродованных руках горячая и такая приятная. чан не останавливается. он забирается на стол, смахивая бумаги и пачкая всё вокруг, и раз за разом бьёт осколком зеркала, куда придётся. господи кан пытается сопротивляться, оглушённый болью и шоком, но он мало что может сделать. конечно, он сильнее тощего наркомана с язвами по рукам, но слишком медлителен. слишком неуклюж и неповоротлив, и теперь, ослеплённый и раненый, он может только беспомощно пытаться схватить руку чана прежде, чем он сделает хуже. чан не позволяет мешать его веселью. он чувствует себя счастливым по-настоящему, искренне, когда от изуродованного лица переходит к шее, плечам, груди — он оставляет глубокие колотые везде, куда может достать, не упав со стола. он смеётся, как ребёнок, наблюдая за чужой болью. за каждый раз, когда насиловали его, он бьёт господина кана. за каждую унизительную игру, за каждый раз, когда он трясущимися руками пытался собрать себя по кусочкам в туалете для персонала, за каждый шприц и каждый перелом. он вспоминает каждый раз, и это толкает его всё дальше. не позволяет остановиться. господин кан захлёбывается кровью, хрипит, пытается кричать, но чан знает, что никто не услышит. чан знает, что никто не прервёт его, и потому продолжает. за каждый раз, когда он был готов закончить всё, он бьёт. и смеётся. громко. радостно. всё вокруг него залито кровью, и это знакомый вид, но теперь кровь не чана. ему столько всего нужно сказать господину кану, казино, каждому игроку и каждому, кто пользовался его беспомощностью и слабостью, но он выбирает продолжать, пока наконец не перестаёт чувствовать отчаянные попытки вырваться. чужое тело обмякает. может, от болевого шока потерял сознание, а может, правда умер. чан не готов рисковать. последний удар вспарывает горло, и крови становится ещё больше. “за нашу последнюю встречу,” — шепчет он и довольно хихикает.