Объединиться

Не в силах остановиться, Ральф переводит дыхание, пока Джек, остановившийся первым, смотрит из-за зарослей, не мигая. Погоня по острову слишком затянулась даже с учётом их нынешних – вражеских, кое с чьей подачи – отношений, и в этот момент затишья между ними будто всё-всё-всё вокруг навострило уши. Ветер стих – хотя Ральф не может сказать уверенно, был ли он вообще – до того был занят побегом от обезумевшего аборигена, – ни одна ветка ни одной пальмы, ни одного фруктового дерева не покачивалась, живности – тех же свиней – по пути не попадалось от слова совсем, трава – и та не шуршала, потому что без движения застыли они оба. Даже волны сделались тише – остались, но звук их едва долетает до ушей, в которых от бесконечного бега слышно только интенсивное сердцебиение. Интенсивное до того, что, кажется, это самое сердце поднимется сейчас до горлá и упадёт наземь. Только из-за этого Ральф и стоит на месте – больше бежать не может, совсем не может. А сейчас его никто и не гонит. Изрисованная одним только охотникам ведомыми символами грудь Джека поднимается и опускается в глубоких выдохах, а пальцы мёртвой хваткой сжимают заострённую палку, в их шайке считаемую копьём. Во взгляд Ральфа постепенно возвращается осознанность, и он видит, как сильно сутулится Джек, видит, что едва заметно он бормочет что-то себе под нос, видит, что смотрит он в упор, не опуская глаз, видит, что он выжидает. По телу сигналом об опасности проходится разряд. — Нет, стой, подожди, Джек! — голос становится громче, когда Джек направляется прямо к нему. В сердце вновь рождается испуг, но Ральф позволяет себе только один шаг назад – страх показывать Джеку он мало того, что не хочет, так и считает это недальновидным, — Давай поговорим! — и тут же встаёт на прежнее место, пока Джек идёт, не сбавляя шаг. На то, что он выслушивает, Ральф не сказать, что рассчитывает. Речи готовить он уже перестал – практика не единожды показывала, что толку с этого никакого. Но, что почти сбивает с толку, Джек отвечает спокойно: — Поговорим? — ко всеми силами сохраняющему неподвижность Ральфу он подходит почти вплотную и резко опускает голову, заглядывая в глаза, пугая, проверяя реакцию. Ральф пусть и вздыхает коротко, желая отстраниться, но героически выстаивает. Джек хмыкает, — Ну, давай поговорим. С глазу на глаз, без свидетелей! Ральф оглядывается – фигура Джека загораживает солнце, всегда ярко палящее в полуденное время, а земля забивается между пальцев ног, перебираемая ими. Ральф, на самом деле, не знает даже, что теперь говорить, когда эта возможность появилась – ему уже попросту нечего сказать, потому говорить он решил привычное, всё то же, что в предыдущие разы, без даже какой-то веры в то, что Джек, всё плывущий и плывущий неведомо куда, наконец поймёт, на каком дне оказались теперь они все. — Джек, — начал Ральф, глядя на Джека, всё ещё стоящего в непосредственной близи и сложившего руки за спиной. — Не надо нам враждовать, — он сглатывает – сам в сказанное не верит ни капли. — И ты это знаешь, — но, тем не менее, одаривает Джека многозначительным взглядом исподлобья, пряча от него собственные сомнения и во всей красе показывая остатки былой готовности к переговорам. Рот Джека приоткрывается, но он ничего не говорит, готовый, удивительно, слушать дальше, и это придаёт Ральфу уверенности. Он расправляет плечи. — Мы все должны быть спасены, понимаешь? И для этого все же должны объединиться! Работать на общее благо! Под конец к речи прибавилась жестикуляция – говорить Ральф стал почти от сердца. На какой-то совсем короткий миг в нём зажглась былая лидерская искра, детская, будто извне, не подходящая ему нынешнему и в нынешней ситуации, и потухла она в тот же момент, как перед глазами встал потухший костёр, как перед глазами встал пир, как перед глазами встал камень, как перед глазами встало племя, как Ральф увидел, как предводитель охотников Джек, как староста церковного хора Джек склонил голову. — Присоединяйся к охотникам, — уголок его губ приподнимается в надежде, какую Ральф у него прежде не видал, а голова кивает на копьё. Его Джек держит низко-низко – оно, того гляди, прямо Ральфу в ноги и упадёт. — Если где и хорошо, то у нас. Потому что мы – победители, — собственные слова тормошат Джека, напоминают о его гордости – и о душе его таковой, и о собственным трудом возведённом племени, собственном племени, – и он весь выпрямляется, звуча куда вдохновлённее. — Да, всегда и везде! Мы зверя победили, Ральф! Зверя! – он почти играючи тыкает заострённым концом палки в ногу Ральфа, и тот рефлекторно пинает копьё куда подальше, — И тебя победим, так что давай к нам, без этого всего! Ральф замирает, не сводя глаз. Всё тело напрягается. Вдобавок – и мошкара, не стесняясь, лезет прямо на вспотевшую кожу, но сейчас – не до неё. Конечно, Джек будет угрожать, и реагировать на это нельзя. — Не в этом дело, — Ральф старается говорить с твёрдостью камня. — Не в том, где хорошо, а в том, что нам домой нужно. — Нет, не нужно, — на разрисованном лице Джека растягивается широкая улыбка, обнажающая щербинку между зубами. — Да зачем нам возвращаться? Ты подумай! – он раскидывает руки, описывая пейзаж вокруг них, — Здесь мы всё можем! Охотиться будем, на свинью пойдём! Я тебя сам её резать научу! Костры будем разводить, для мяса-то, и плясать будем! Будет лучше некуда Ральф, я говорю, лучше рая! Здесь мы свободны! А там… — он тускнеет от этой мысли, опускает руки и смотрит на Ральфа беззлобно, — А там – нет. Так что… — его губы на миг поджимаются, — Да. Мы все здесь, и ты тоже. Поэтому не дури давай. Ральф, как ни старается держать себя в руках, вспыхивает на ребячество категорий, которыми мыслит Джек, на то, насколько тот заигрался в своих охотников и на то, что обрекает на самую верную погибель всех вокруг, втягивая в свои дикарские представления о том, что им всем нужно. И каков он при этом – всю эту чушь говорит, не сомневаясь в её правдивости, оставаясь при своём, ведя, таща за шкирки всех за собой, не позволяя отступать, и всё только из-за того, что затеял он сам, в своей голове. Всегда найдёт себе оправдание, всегда – и до чего нелепое, не имеющее ничего общего с реальностью – той, в которой они жили раньше. Кажется Ральфу, что здесь, на месте, где все правила сошли на нет, истинная сущность Джека до того оголилась, что её никакими вилами, никакими церковными обрядами теперь не загонишь обратно. — Да как ты только говорить так можешь! — Ральф хватается за собственные отросшие волосы и беспомощно тянет, — Точно с ума сошёл! Там наши семьи, Джек! Там цивилизация! Там… — хочет было сказать «там мы были людьми», но осекается, сильнее сжимая пряди. Сейчас его роль – дипломат с навыками сапёра. Роль сложная, роль опасная, роль придуманная им самим, сшитая из разных прочитанных им книжек, прочитанных, кажется, давным-давно, потому Ральф придерживает язык за зубами – старается, как может. Представить на этих плясках он себя не может, и представлять противно, и рад он этому до ужаса – ещё не всё человеческое потерял, хотя бы он. Джек выглядит выжидающе, Джек выглядит почти игриво, слушая эту тираду, неотрывно глядя глаза в глаза, потому Ральф добавляет, — Там наше место, Джек. Тот качает головой, только этого и ждавший. — Нет. Он вновь улыбается той улыбкой и отбрасывает копьё, как не слушал вовсе, а только и думал, что о своих свиньях да других душащих его обязанностях главного охотника. — Как не поймёшь, Ральф? — руки Джека ложатся на плечи, и он наклоняется, на что Ральф инстинктивно отводит голову назад. Реакция незамедлительна – до того чуждо Джеку, что кто-то не с ним, что кто-то против его чуши, ереси, что кто-то против, — Слушай меня! — Джек, волнительно дыша через рот, кладёт руки на щёки Ральфа, и тот перехватывает его запястья, безуспешно пытаясь отвести – Джек хватается только сильнее, — Присоединяйся, говорю! Я… — он на секунду отводит взгляд, но потом вновь смотрит на Ральфа, почти с обидой ребёнка, не получающего то, чего хочет, — Я второй раз предлагать не буду! — хватка его изначально не несла никакой угрозы, но теперь крепнет. Ральф открывает рот в тот же момент, как Джек стукается с ним лбами, прижимаясь к губам Ральфа своими. Прижимаясь близко-близко, только сильнее сжимая щёки, вжимаясь в них грязными ногтями, притягивая к себе, открываясь и проявляя ранее, ещё на первых парах жизни на острове витавший, но остающийся почти невыраженным интерес между ними так, как ни разу до этого. А Ральф с неведомой, чужой яростью отталкивает-таки тело Джека от своего. Тот пятится, но на ногах удерживается, и смотрит на Ральфа разочарованно первое мгновенье, и таким обиженным выглядит, таким уязвимым, что не верится – не мог он учинить всего этого беспредела на до того тихом острове. А после голубые глаза его становятся чуть не красными – под цвет краски на его теле – им овладевает ярость, которая вот-вот скопом вырвется наружу, просто сам Джек её ещё не до конца осознаёт. Так и говорит о том, что так он больше не играет. — Нет! — только и выкрикивает Ральф, быстро дыша. Нет, нет, нет и ещё раз нет, никакой Ральф не дикарь, никогда им не станет! А Джек – да он ведь сам говорил, что никакие они не дикари, они англичане! И с необходимостью правил соглашался, сам говорил – их будет много! И что теперь? Где они все оказались? У Ральфа просто в голове не укладывается. Становится душно до одури. Джек скалится, губы его подрагивают, и он хватается за брошенное в знак временного мира копьё. — Ну и ладно! — он наставляет палку на Ральфа, точно собираясь снова начать гонять его через все джунгли, но спустя секунду тишины лишь горланит на всю округу, — Ты об этом очень пожалеешь! — и скрывается среди зарослей то ли в тактическом отступлении, то ли в позоре. Явно ведь хотел сказать что-то повнушительнее – а вышло только это. Не простит, не оставит, не позволит жить дальше, мстить будет. Себя не простит, если не будет – чувствует Ральф, насколько глубоко оскорбил его. Ральф слышит его удаляющийся бег и садится на песок, переводя дыхание и понимая, что последняя надежда только что сгорела навсегда. Что-то ломается внутри, и Ральф осознаёт, что как прежде уже не будет никогда. Сейчас эти чувства сформулировать мешает медленно подступающий к горлу страх. Теперь он будет выживать. Только выживать, и никак иначе. Лишь бы это всё закончилось, Господи, лишь бы их спасли.