вопреки изъянам памяти

      Первое, что Арсений понимает, когда просыпается, — у него чертовски сильно болит голова. Типа… пиздец как, где-то на уровне «убейте меня, пожалуйста».       Второе — он и не «проснулся». Он не в кровати в своей питерской съемной однушке, в которой пахнет сыростью и пылью. Под ним твердый пол, картинка перед глазами хоть и расплывчатая, но чье-то обеспокоенное лицо смотрит на него сверху вниз.       — Арс? Блять, Арс, ты живой? — спрашивает его почему-то голос Антона, хоть и немного непривычный.       Арсений закрывает глаза обратно. Свет над ним словно стрелой пронзает голову. Ему так плохо, что аж тошнит. Он вымученно стонет.       — Плохо, — выдавливает он, закрывая лицо ладонями.       Как же жутко болит голова!       — Не вставай! — тут же отвечает ему Антон, его рука прижимается ко лбу как-то слишком нежно.       Впрочем, Арсению немного не до этого — он, очевидно, упал. И сильно так упал. Он пытается вспомнить как, и… в голове пусто. Он даже не может вспомнить, где он.       В груди тут же нарастает паника. Так, что он делал до этого? Он был дома, вроде как… Или в офисе. Он что, сейчас в Москве? Но на этой неделе он должен быть в Питере! Тогда что тут делает Антон, если это Питер?       — Где я? — спрашивает он, теплая ладонь все еще на его лице.       — В каком смысле «где ты»? — тут же куда испуганнее переспрашивает Антон, в его голосе настоящая паника. — Арс, в каком смысле?       Его голос словно чуть ниже, да и интонации немного… странноватые.       — В прямом! — отвечает он, и от чуть поднявшегося тона голоса голова начинает болеть сильнее.       — Не пугай меня, ты что, не понимаешь, где ты?       Последний раз такой дрожащий голос у Антона был перед первым Крокусом — дрожащий еле заметно, тихий, почти на одном дыхании. Его ладонь сползает со лба на щеку и это уже слишком. Совсем не по-дружески, и волна дискомфорта захлестывает Арсения вместе со смущением.       Он убирает своей рукой чужую, приоткрывая глаза. Все еще слишком светло, но большую часть света загораживает чужая голова.       У Антона почему-то кудрявые волосы… Ну, прям кудрявые-кудрявые. Да и сам он выглядит… почему он так выглядит? Арсений хмурится, пытаясь хоть что-то понять.       — Арс? — почти жалобно спрашивает Антон, его глаза смотрят на него так испуганно, что автоматически хочется заверить его, что все хорошо.       — Я, походу, мощно приложился, — выдавливает он, закрывая глаза обратно.       — Только не засыпай, скорую уже вызвали, — заверяет его Антон, его рука сжимает руку Арсения.       Он ее тут же отдергивает. Блять, он упал и, видимо, стукнулся головой. А Антон-то почему себя так странно ведет? Что еще за касания эти, какого хера он кудрявый и такой… чуть более крупный? Что это еще за развод и прикол? Арсению вообще не смешно. Неужели он так за одну неделю поменялся? Да невозможно! Когда Арсений уезжал из офиса в Питер, то Антон был коротко стриженный и более… молодой?       Арсений отказывается обдумывать это дальше — головная боль сводит с ума. Все вопросы оставить лучше на потом, когда в черепной коробке не будет гудеть, как в улье.       — Ты как так быстро отрастил волосы? — спрашивает он на выдохе все равно, продолжая лежать с закрытыми глазами.       — Я не… Арс, я давно с такой длиной хожу, — дрожащим голосом отвечает Антон. — Ты меня очень пугаешь.       Арсений лишь мычит что-то в ответ, когда слышатся еще шаги и нервное бормотание. Он не сильно различает, что конкретно говорят, но отчетливо улавливает голос Димы и Стаса.       Они такие же испуганные, как и Антон, и Арсений не дурак — он понимает, что что-то случилось, но ответа у него нет. Он просто надеется, что голова перестанет так жутко болеть.       — Крови нет? — спрашивает голос Димы, он напряжен, судя по тону.       Арсений бы и сам хотел знать ответ на этот вопрос.       — Я не знаю, — выдыхает напуганный Антон, Арсению физически дискомфортно от его перепуганного голоса.       Он начинает сильнее паниковать сам из-за этого.       — Арс? — спрашивает его голос Стаса. — Как ты себя чувствуешь?       — Голова пиздец болит, — выдавливает он, даже с закрытыми глазами видно, что кто-то над ним наклоняется, когда свет прекращает долбиться в закрытые веки.       — Блять, да какого хуя так долго? — возмущается Антон.       Все еще с такой же сумасшедшей интонацией. Арсению хочется попросить его успокоиться, да больно сильно, чтобы вести диалог.       — Все нормально, — заверяет его Дима. — Они вот-вот будут, Шаст, не психуй.       Возмущенный вздох слышно, кажется, на всем этаже — такой он громкий. Но слов после него не следует. Антон молчит. Лишь его нервное дыхание и гудение в голове от боли разрывают тишину. Арсений не знает, возмущает ли его тот факт, что из всех троих так сильно паникует только Антон, или настораживает?       — Москва, блять. Скоростной город, ага, как же, — все равно бухтит он, словно дед, и это даже забавляет.       — Почему я в Москве? — спрашивает Арсений, потому что он, правда, не помнит, как доехал сюда.       Повисает такая тяжелая тишина, что он на секунду думает, что остался лежать (где бы он сейчас ни был) один.       — В каком… смысле? — спрашивает его Стас.       — Арс, — перебивает его Дима, привычно спокойный голос звучит испуганно. — Какой сейчас год?       И от тупого вопроса сначала хочется фыркнуть и разразиться тирадой, что сейчас не до шуток и вообще-то Арсению плохо и нужна помощь. Но он решает не тратить силы и просто ответить на вопрос.       — Двадцать первый, — фыркает он. — Нашел время для приколов, Поз, ну реально, я, может, помираю тут лежу.       Но никто не смеется на это.       — Пиздец, — резюмирует Антон дрожащим голосом и никто больше ничего не говорит.

***

      Арсений не может прекратить нервно хихикать — ну конечно же, его жизнь и без сюрпризов? Без событий из разряда «пиздец история со мной случилась, вы не поверите»?       Ну что-то из разряда «у вас посттравматическая амнезия, но вы не переживайте!». Он проглатывает возмущенное «ахуеть, блять», потому что приличный человек и просто кивает. Хотя широко распахнутые глаза контролировать не может.       Антон и Стас (вызвавшиеся пойти с ним после обследований и долгих разговоров к доктору-неврологу) издают при словах докторки какие-то странные звуки, но Арсений слышит их как будто из-под воды. Голова все еще гудит немного, хотя в него и напихали болеутоляющих.       — Так бывает после травмы головы, которую вы получили сегодня, — кивает женщина, ее темные кудри мягко спадают по плечам. — Вы не переживайте, никаких иных последствий падения мы не обнаружили. Небольшая шишка, кровотечение остановилось. Как вы себя сейчас ощущаете?       — Потерянно, — пожимает он плечами, яркий свет кабинета слишком яркий для его больной головы. — Болит голова.       — С такой травмой она будет болеть еще какое-то время, — говорит она успокаивающим голосом, взгляд прыгает с него на стоящих позади него мужчин. — Вы сильно не переживайте. При травмах головы бывает ретроградная амнезия, шансы на восстановление большие. Я все объясню, все таблетки и сеансы мы назначим. Вы выглядите испуганнее пациента.       Арсений оборачивается назад после этого комментария. Стас и вправду выглядит напуганным, но Антон выглядит так, словно сейчас упадет в обморок. Он смотрит прямо на Арсения, его зеленые глаза не отрываются от лица.       Это немного смущающе, потому что объяснить его поведение не получается. Хотя в голове такая каша, что объяснить что угодно сейчас не получится.       — Простите, — выдыхает Антон, он нервно ковыряет кожу пальцев у самых ногтей. — Мы слушаем.       Женщина чуть слышно усмехается, мягко так и по-доброму.       — Я напишу вам все на инструкции, дам рабочий номер. Я его ведущий врач-невролог, все важные диагностики мы провели, сегодня можно ехать домой. Через пару дней провести повторный сеанс, и на нем мы определим, насколько быстро возвращается память и возвращается ли вообще. Там дальше будем решать.       Арсений нервно выдыхает — «возвращается ли вообще» звучит жутко неприятно. Он после всех процедур — сначала с ним долго разговаривали, потом отправили на КТ и МРТ головного мозга, потом вновь отправили словно бы на допрос.       События прошлых трех лет в голове словно бы под замком, под неким блюром, потому что он не помнит ничего из них, но они все равно будто есть где-то глубже в сознании.       Он отчетливо помнит, как недели две назад они сняли второй выпуск громкого вопроса, выпустили первый неделю назад, в начале месяца были концерты.       На деле это было три года назад. Три года. Пиздец.       — Вам главное сильно не переживать, — повторяет докторка ему, ее уверенный взгляд чуть расслабляет. — И взять отдых от всего, медленно возвращаться в рутину. Самое главное для возвращения памяти — жить так, как жили до травмы. Близкие вам люди помогут.       Арсений кивает все еще немного потерянно — больная голова не обрабатывает такое количество информации за этот долгий день. И эмоций тоже.       Женщина вновь на секунду переводит взгляд на стоящих позади, а потом наклоняется корпусом немного через стол и почти шепчет, ее глаза со смешинкой и какой-то мягкостью смотрят прямо на него.       — Судя по виду одного из них, ему больше понадобится ваша помощь, чем вам — его.       Арсений не сдерживает смешка — Антон и вправду немного нехарактерно испуган, слишком сильно для Антона, которого помнит он. Что случилось за три года такого? Они теперь с ним лучшие друзья, не разлей вода? У них есть парные браслеты дружбы или что?       Женщина протягивает ему все рецепты и бумаги, повторяет все необходимые предписания. Арсений не особо запоминает (ха-ха), но это и не проблема. Антон с самым сосредоточенным лицом записывает каждое слово в телефон, кивая чуть ли не как китайский болванчик, что стоит на приборной панели у Арсения в машине. Или стоял.       Арсений устало улыбается женщине, мечтая просто оказаться уже дома и в постели. Одна проблема в том, что дом — в другом культурном городе. А он сам — в Москве.       Путь к машине с Сережей, который при виде Арсения тут же выдыхает тяжкое «блять», проходит в тишине. Арсений не знает, что и говорить. У него примерно сто тысяч вопросов о том, что произошло за три года и что вообще творится в его жизни сейчас, но сил нет так сильно, что он падает в крепкие объятия Сережи не метафорически.       — Придурок, блять, — нервно выдыхает Сережа, хлопая ладонями по спине. — Я чуть с ума не сошел, когда мне позвонили.       Арсений тепло улыбается в знакомое плечо — Сережа выглядит старше. У него седые волосы в бороде и нет хвостика.       — И как ты только позволил незнакомому парикмахеру отстричь твое сокровище? — смеется Арсений, взъерошивая чужие волосы.       Происходящее пугает сильно, но присутствие друга успокаивает, словно рецептурный препарат. Столько прошли с ним, а значит и это сумасшествие пройдут точно.       — Ты не поверишь, братан, — смеется Сережа, а за ним и Стас.       Антон не реагирует на шутку (которую Арсений не понимает, и это бесит), а лишь смотрит пристально на Арсения. Не отрывая взгляда вовсе. Нервно кусает губу и теребит пальцами ветровку.       Его кудрявая голова все еще сильно шокирует. Ему идет.       — Дима сказал, что завтра заедет к вам, — сообщает Сережа, кивая почему-то в сторону Антона. Арсений поднимает брови, спрашивая взглядом.       — К «нам»?       Сережа тут же становится серьезным. С тремя лишними годами и бородой это вдруг выглядит пугающе.       — А, да… — тянет он, переводя взгляд на Антона, стоящего рядом. — Ты не сказал.       Антон кивает немного обреченно, что ли. Ни слова не говорит. Если бы не повязка на голове, то с ходу и нельзя было бы сказать, кто получил травму. Антон выглядит слишком жалобно.       — Я бы с радостью послушал крутые истории, которые я забыл, но я устал, — говорит Арсений, потому что сейчас нет сил ни на что. — Можно просто меня отвезти домой. Где я сейчас живу? С тобой, Серый? Или снимаю?       На его вопрос словно бы никто из троих стоящих рядом отвечать не решается. Но Антон все же подает голос — тихий и неуверенный.       — Со мной.       Арсений удивленно смотрит в ответ — с чего бы это? Они с Сережей что, поругались? И он его выгнал? Или у них сейчас так плохи дела с работой, что они снимают сразу вдвоем? Ну в это слабо верится, но червячок сомнений все же появляется в нем.       Что могло такого случиться, чтобы они съехались с Антоном? Арсений жить с кем-то не очень любит, так что зачем?       — Неожиданно, — говорит он, набирая воздуха.       Сил на обработку информации уже нет. Особенно для того, чтобы понять, почему Сережа со Стасом выглядят такими нервными, а Антон — разбитым? В кабинете врача они были спокойнее, а при упоминании проживания — изменились в лицах.       Арсений загадки любит. Ребусы всякие. Но сейчас хочется просто лечь спать.       — Я не знаю, что могло заставить нас съехаться, но… просто отвезите меня спать, окей?       Сережа кивает ему, сжимая плечо крепкой хваткой. Открывает пассажирскую дверь в салон.       — Поехали, Арс.       На заднем сиденье Арсений засыпает, несмотря на то, что сидящий слева Антон смотрит на него почти не моргая.

***

      Сон выходит долгим и тяжелым. Открыв глаза после него, Арсению тут же хочется лечь спать обратно. Ощущение, словно его тело наполнено бетоном и отказывается двигаться.       В комнате темно, блэкаут шторы делают свое дело. И Арсений благодарен Антону, который придумал повесить именно их.       Сам Арсений совсем недавно (три года назад, на самом деле) думал о том, чтобы заказать такие и себе.       Матрас под ним тоже очевидно жутко дорогой — он чувствует это. Вопросов так много, но задать их некому. Он в комнате один.       Антон, наверное, в своей комнате. Арсений не знает — он квартиру особо не видел. Когда его разбудили в машине, его в полусонном состоянии довели до комнаты и уложили спать.       Он отчетливо не помнит, куда делись его уличные вещи, сумка и телефон, но ему все еще немного все равно.       Арсений поднимается с кровати — тело все еще непривычно тяжелое, конечности передвигаются с нежеланием. Он потягивается, тяжко вздыхая. На нем все еще футболка, но джинсы сняты. Он старается не думать о том, как неловко было Антону их снимать.       В зале светло, солнце из окна на кухне заливает все пространство своими теплыми лучами, дотягиваясь до его босых ног.       Антон спит на диване — большом и, очевидно, очень дорогом. Но все равно не помещается — его ноги поджаты к груди, а он сам чуть ли не согнут вдвое. Арсений улыбается против воли — выглядит нелепо.       И зачем спать на диване, почему не в своей комнате?       Антон морщится от солнца, что попадает на его лицо, но не просыпается. Даже во сне он выглядит напряженным, брови сведены к переносице. Арсений все еще не может привыкнуть к кудрям — большие завитушки слишком непривычны. Но ему идут. Арсений никогда бы не подумал, что ему может такое идти.       За три года, что Арсений забыл, он повзрослел. Стал более… мужественным, что ли. Арсений находит ванную (светлую, красивую, он о такой лишь мечтал) и смотрит в свое отражение.       Он и сам изменился — его волосы теперь длиннее, мягче. Он сам словно немного мягче — в чертах, во взгляде. Три года были хорошие, значит. Даже лишь смотря на отражение он понимает, что выглядит счастливее.       Это… интересно. Арсений включает воду и умывается. Пытается смыть с себя тяжелое ощущение усталости. Методично трет лицо своими ладонями. Даже уходовые средства стоят на полочке. У него (прошлого него) не хватило духу даже наедине с собой ими пользоваться. А тут смотрите, целая полка разных баночек и флаконов.       Ощущение, словно он живет не свою жизнь сейчас. Это раздражает. Словно он не знает самого себя. Арсений надеется, что восстановление пройдет быстро. Три года — это не три дня. Ему нужно вспомнить.       Он возвращается в зал, а Антон уже сидит на диване, сонно потирая глаза.       — Прости, я разбудил? — спрашивает Арсений, не совсем понимая, как себя вести.       Антон ему не отвечает — он встает с дивана и тут же заключает его в свои объятия. Его длинные руки обхватывают спину, прижимают к себе. Это… неожиданно. Но Арсений не сопротивляется. Он бы тоже за Антона перепугался.       — Блять, Арс, я поседел за эти сутки, мне кажется, — выдыхает он, его сердце колотится так сильно, что Арсений ощущает это своей грудью. — Пиздец, ты как себя чувствуешь?       Они с Антоном и три года назад были хорошими друзьями, но, если честно, такой близости у них не было. Они не обнимались вот так в его времени. Они вообще особо никак не обнимались.       Видимо, за три года они стали ближе. Это непривычно, но Арсений с удивлением для себя понимает, что это приятная неожиданность. Он немного расслабляется в чужих руках.       — Голова немного болит все еще, — говорит он в чужое плечо. — Но все нормально.       Когда Антон размыкает объятия, его руки все еще на плечах Арсения. Они стоят как-то слишком близко, но Арсений это не комментирует. Зеленые глаза пристально смотрят на него. Словно сканируют.       — Пожалуйста, больше никаких падений с лестниц.       — А то я специально, — фыркает Арсений, отступая назад из-за неловкости в их позиции.       Что бы ни случилось за три года, он этого не помнит. И происходящее сейчас ощущается немного некомфортно. Антон тут же грустнеет.       — Что последнее ты помнишь? — спрашивает он осторожно, складывая руки на груди.       — Мы снимали выпуск громкого вопроса с Тодоренко.       Антон вмиг становится еще грустнее. Но кивает все равно.       — А все остальное? Совсем ничего? Или смутно?       — Совсем ничего.       Он кивает вновь. И выглядит как побитый щенок.       — Что с лицом? Нас за эти три года что, уволили, и теперь мы нищие, поэтому снимаем на двоих? — старается пошутить он, но Антон не смеется вовсе.       — Думаю, все пропущенные события мы расскажем тебе, когда парни придут.       Арсений закатывает глаза. Но не требует ничего. Лишь устало садится на нагретый чужим телом диван. Это кажется до жути интимным, но он молчит.       Антон садится рядом.       — Большой шанс, что все воспоминания вернутся, Арс. Не переживай.       — «Большой» не значит «стопроцентный».       Рука Антона на секунду тянется к его руке, но останавливается.       — Мы все поможем тебе. Все будет хорошо.       Он ценит поддержку, и вообще Антон ведет себя как лучший на свете друг, но происходящее злит и бесит. А когда Арсения что-то злит и бесит, он будет сучиться до конца и на всех.       — Такое ощущение, что ты себя убедить в этом пытаешься.       Антон на это ничего не отвечает. Игнорирует шпильку в свой адрес, продолжая мягким голосом уверять его, что все будет хорошо.       Арсений эту фразу не любит от слова «совсем». Она такая лживая и столько раз не сбывалась, что лишь отвращение возрастает в нем, когда ее произносят.       — Но у нас у всех все хорошо, Арс, — говорит Антон, хотя что-то в его голосе звучит неправильно. — Проектов неимоверное количество. Концертов тоже. У тебя театр, спектакли с Гальцевым.       — Ты серьезно? — спрашивает Арсений, потому что эта информация не укладывается в голове.       Антон мягко ему улыбается, так счастливо даже, словно это у него спектакли с Гальцевым, а не у Арсения.       — Да! Туда билеты хер купишь сейчас, а ты вечно привозишь цветочный магазин домой с них.       Арсений не представляет себе этого. Совсем.       — Я не понимаю, правду ты говоришь или, зная меня, так жестоко обманываешь.       Он говорит это больше в шутку. Обычная издевка между ними, как небольшие тычки в средней школе с соседом под партой локтями. Но Антон тут же становится серьезнее, мотает головой, отчего его кудряшки прыгают за ним.       — Арс, — выдыхает он и звучит вдруг как-то очень тяжко. — Я больше не смеюсь над этим. Прости, что смеялся раньше.       От внезапного извинения и откровенности в глазах напротив становится неуютно.       — Я… не обижаюсь. Или не обижался?.. Не суть, но все в порядке. Я правда звучу смешно со стороны, когда продолжаю талдычить, что я актер, а у самого никакой большой роли за спиной.       — Это не смешно! У тебя есть роли. Ты снялся в сериале. И в фильме. И вообще еще нас самих крутили в кинотеатрах, но это мы тебе расскажем все вместе, — заверяет его Антон, его движения нервные и скованные. — Ты никогда не звучал смешно. Это мы были долбоебами.       Антон из его времени бы так не сказал. Примерно… никогда. Приколы над его актерской карьерой прошли пик давно, еще пару лет назад для него самого (а теперь еще и три сверху), но периодически возникали и жалили. Совсем немного, почти незаметно.       И все же.       — Арсений из этого времени тебя простил? — спрашивает он, и хоть вопрос и звучит глупо, ему важно знать.       Он сам — простил почти точно. Процентов так на девяносто шесть.       — Звучит словно мы в сай-фай фильме, — усмехается Антон и кивает. — Вроде как.       — Значит, и я тоже.       Антон одаривает его немного усталой улыбкой. Арсений отвечает тем же.

***

      За три года что-то сильно поменялось в динамике среди них четверых, да так сильно, что Арсений не может понять — это хорошо или плохо?       Три года назад они тоже были близкими друзьями друг другу, и все же… не настолько. Ладно он с Сережей — ему можно было рассказать вообще все, он был (и наверняка есть до сих пор) просто самый золотой друг, который только может быть.       С Димой они, конечно, тоже дружили. Но не так, как оно ощущается сейчас.       С Антоном вообще какая-то странная история, которую ему еще не рассказали, конечно, но даже по динамике первых десяти минут можно понять, что между ними с Антоном, видимо, сложилась самая крепкая связь.       Не в обиду Антону, но крепче, чем с Сережей? Правда?.. Арсений в это не верит.       Ну а Стас… ну, Стас — как Стас. Ничего такого. Может только чуть более уставший. И чуть менее авторитетный среди них. Антон успел с ним поспорить за десять минут уже раза три. И в его тоне голоса за насмешливостью отчетливо слышалась властность.       Вот от кого, но от Антона…       — У тебя сейчас голова не кружится? — спрашивает его Дима, пока они впятером сидят на кухне за столом.       Сережа сидит рядом с ним с одной стороны, с другой — Антон. Дима со Стасом напротив. Дима за три года поседел. Морщины стали виднее. Впрочем, и у Арсения тоже.       — Нет, — качает он головой, отпивая кофе.       То, что у них на кухне есть кофемашина, стало прекрасной новостью для Арсения.       — Это хорошо, — отвечает ему Дима, взгляд его мечется между ним и Антоном. — Ты что успел ему рассказать?       — Ничего почти. Решил без вас не начинать.       Дима хмыкает, но вновь кивает. Обхватывает свою кружку кофе двумя руками.       — А вы уверены, что нам нужно прямо вот так ему сразу столько информации вывалить? — спрашивает Сережа, его прическа все еще немного шокирует. — Это со стороны медицины типа вообще правильно?       Все смотрят на Диму.       — Я ебу? — бурчит он в кружку. — Я стоматолог, пацаны. Не невролог.       — Если ему станет плохо, то мы можем остановиться, — предлагает Антон, он выглядит самым нервным среди всех.       — Со мной все будет хорошо, — фыркает Арсений, откидываясь на спинку стула.       Сережа слева от него фыркает, складывая руки на груди.       — Ты умудрился свалиться с лестницы, по которой ходишь каждый день, и потерять память. Ты удивительный человек, Арс.       — Ты такой хороший друг, — язвит Арсений в ответ, чужие слова немного задевают.       Он не планировал падать. Не упал специально. Он этого даже не помнит.       — Ты же знаешь, что я люблю тебя и переживаю.       Арсений знает. Но в его времени они даже с Сережей так не говорят друг другу. Но он кивает. Это приятно слышать.       — Мы можем рассказать не так подробно, а ты потом спросишь, — предлагает Стас, он все еще носит кепку.       Ну хоть другую уже.       Арсений кивает. Ему уже все равно, любопытство настолько поглотило его за час ожидания гостей, что сидеть на месте даже сложно. Но он ведет себя расслабленно. Он же актер.       — Что ты помнишь?       — Мы снимали выпуск с Тодоренко на Громкий, — отвечает за него Антон, его руки нервно теребят кольца, коих немного меньше, чем раньше.       — Ебать, это было в прошлой жизни, — восклицает Сережа, проводя ладонью по лицу. — Хорошо, что ты сидишь, Арс. Там пиздец, че только не произошло.       Звучит не очень обнадеживающе. Но слова Антона утром, застрявшие в голове, немного успокаивают — он заверил, что все с ними в итоге хорошо. Что дела идут в гору. Что они в целом счастливы.       Что еще надо?       — Мои родители в порядке? — вдруг спохватывается он, вспоминая грустные и потерянные лица, смотревшие на него вчера. — Моя семья?       От его паники в голосе дергаются за столом все. Молчат пару секунд. Арсений чувствует, как его сердце вот-вот остановится.       — Со всеми все хорошо, — уверяет его Антон, его рука мягко сжимает руку Арсения, лежащую на столе.       Все взгляды, включая его собственный, устремляются именно туда. Антон тут же отдергивает свою руку обратно.       Все это странно.       — Спасибо, — выдыхает Арсений немного неловко.       Он к такому Антону не привык. И, кажется, не скоро привыкнет.       — Все правда хорошо, — кивает ему Дима. — Нас, правда, уволили с ТНТ…       — Что?! — вырывается само собой.       — Это спойлер! — вместе с Арсением восклицает Сережа, чуть посмеиваясь. — Надо по порядку.       Арсений тяжко вздыхает. Это будет долгий разговор.       — Я уверен, что вы точно попытаетесь меня где-то наебать. Приколы эти свои, — говорит он, и тяжесть вчерашнего дня ощущается сильнее в разы. — Просто… не надо, ладно? Я растерян, расстроен, немного напуган и очень сильно устал.       — Обещаем, Арс, — кивает ему Антон.       Сережа закатывает глаза, но кивает тоже. Арсений знает, что это лишь шутка и не со зла. Он выдыхает. Антон пообещал, что все будет хорошо.       — К тому же большинство произошедшего буквально заснято и выложено, — поддерживает Стас, нервно поправляя кепку. — Ты не представляешь, сколько выпусков тебе надо посмотреть.       Дима посмеивается, кивая.       — Примерно миллиард, честно говоря.       — Давайте просто… чем быстрее начнем, тем быстрее я смогу пойти спать обратно.       — Тебе плохо? — тут же спрашивает Антон, и его заботливый тон все еще звучит непривычно.       Арсений жмет плечами.       — Просто устал, голова все еще немного болит.       — Тогда спидран по последним трем годам.       Никто не смеется. Арсений отпивает немного остывший кофе, прикрывая глаза. Готовый слушать. Внимать и понимать.       Это занимает чуть больше часа. И около трех кружек кофе, хотя они небольшие и он тянется за тем, чтобы сделать четвертую, но Антон качает головой.       Почему-то Арсений решает не возникать. Садится на стул обратно и слушает дальше. Информации слишком много, но она правда достаточно обнадеживающая. У них есть даже свое тревел-шоу, их показывали в кинотеатрах, взяли на другой канал.       Теперь жутко не терпится посмотреть хоть что-то. Впервые шанс посмотреть со стороны, не зная, что и как там будет. Хоть какой-то плюс, думает Арсений.       Он задает вопросы, но немного — лишь уточняя что-то, если вдруг не понял. Хотя хочется спросить еще кучу всего. Хочется спросить про театр, про свои эфиры, почему Оксана ушла (эту тему они проскакивают как-то слишком быстро).       Но он все же задает вопрос, что волнует его еще со вчерашнего дня.       — Ну если мы теперь такие крутые и богатые, зачем снимать на двоих?       Вопрос повисает в воздухе. Антон возле него замирает, словно статуя, а остальные молчат. Арсений смотрит на Сережу с вопросами в глазах, но тот лишь немного хмурится.       Что-то здесь не так.       — Думаю, слона в комнате надо обсудить уже, — чуть тише предлагает Стас.       — Не называй так Сережу, — усмехается Дима, но шутка пролетает мимо всех.       — Что за слон? — нетерпеливо спрашивает Арсений, складывая руки на груди и смотря пристально на каждого сидящего за столом. — Вы меня напрягаете.       Стас поправляет кепку и встает из-за стола. Его движения нервные и неуверенные. Сережа и Дима поднимаются следом.       Антон остается сидеть, словно приклеенный. Арсений хочет орать, но молчит.       — Вы сказали, мы обсудим это все вместе, — говорит Антон уставшим голосом, смотрит на парней разочарованным взглядом.       — Это не совсем разговор для нас пятерых, не находишь?       — Нет, Стас, — говорит он твердо. — Не нахожу. Я думал, что вы окажете мне поддержку. А вместо этого вы сливаетесь.       — Думаю, Арсений поймет, почему вам лучше обсудить это вдвоем, и будет рад, что мы ушли.       Арсений возмущенно вскидывает руками.       — Арсений прямо тут стоит и тебя слышит.       — Прости, Арс, — морщится Стас, обуваясь. — Но ты правда бы не хотел это обсуждать с нами. Я тебя знаю.       Дима с Сережей жмут плечами, словно соглашаясь. Арсений совсем ничего не понимает. Он оборачивается к Антону.       — Шаст? — спрашивает он требовательно, его терпение почти закончилось.       Антон кивает ему, устало вздыхая.       — Я все объясню, Арс. Там ничего страшного, не переживай. Давай только их тогда проводим.       И он звучит так ужасно… бессильно? Немного напуганно в этот же момент. Догадки в голове растягиваются от глупой ситуации до уголовного преступления.       Что же там, блять, такое?       — Вы говнюки, — говорит Антон, подходя ко входной двери и прислоняясь плечом к стене. — Мне нужна была поддержка.       — Так будет лучше, — говорит ему Дима, пожимая руку на прощание. — Сам же понимаешь.       Антон ему не отвечает. Лишь молча жмет руки Стасу и Сереже, на лице недовольство. А на их ногах уже обувь.       — Мы можем приехать завтра, если хотите? — предлагает Сережа, смотря Арсению в глаза.       — Просто идите уже, — фыркает Антон, открывая дверь для них и тяжко вздыхая, как старый дед. — Спишемся, если что.       Арсений спешно жмет чужие руки и ждет, пока за гостями закроется дверь. Разговор вымотал его, но важная информация, от которой все почему-то бегают, как от огня, заставляет нервничать, переминаться с ноги на ногу.       Антон тоже выглядит так, словно вот-вот разорвется на части от внутренней паники. Они садятся на диван.       — Шаст, просто скажи уже, ей-богу, — просит Арсений, подбирая под себя ноги и откидываясь на спинку.       Антон садится тоже, но свои длинные ноги все же сгибает в коленях, обхватывает их руками.       — Хорошо, — выдыхает он. — Обещаешь дослушать и не паниковать?       — Это ужасная тактика, если ты хочешь меня успокоить.       Из Антона вырывается нервный смешок. Он кивает и пару секунд молчит.       — Арс, мы эту квартиру не снимаем. Мы купили ее. Вместе.       И после накала страстей эта информация кажется… не такой и серьезной?       — Окей?.. Я все еще не понимаю зачем, конечно. Ты мой близкий друг, Шаст, я ничего такого не имею в виду, но зачем нам жить вместе? — разводит он руками и вдруг вспоминает еще кое-что. — А Ира? Где она? Живет с нами?       — Арс, нет, — качает головой Антон, его лицо все бледнее и бледнее.       — Вы расстались? Мне жаль, Шаст.       — Не в этом дело…       — Просто я всегда хотел жить один в своей квартире и не очень понимаю, что могло заставить меня передумать за эти три…       — Арс, мы живем вместе, — перебивает его Антон, растягивая слова словно для ребенка.       Мозг отказывается прогружать информацию.       — В каком… смысле?       Антон просто смотрит пристально ему в глаза. С какой-то немой просьбой. Арсений осматривает квартиру и до него доходит.       — У тебя нет своей комнаты, — говорит он тихо, словно боится своих же слов. — В этой квартире одна спальня, да?       Ему кивают. Осторожно так, испуганно немного. Арсений чувствует, как сердце ускоряется в груди.       — И мы спим… вместе?       — Мы вместе типа… вместе, Арс, — выдыхает Антон, поджимает колени ближе.       — Ты шутишь? — осторожно спрашивает Арсений с надеждой в голосе, и от этой надежды перекашивается лицо напротив.       Его это задело. Видно невооруженным глазом.       — Нет, — качает Антон головой.       — Этого не может быть.       Арсений теперь точно уверен, что это просто розыгрыш. Неумелый, к тому же.       — Арс, я серьезно, — настаивает он, и в голосе слышны нотки обиды.       Актер, конечно.       — Поэтому парни ушли, да? Чтобы не расколоться? — фыркает он, чувствуя, как закипает. — Это не смешная шутка. И очень несвоевременная.       — Я бы не стал так шутить, ты издеваешься? За кого ты меня принимаешь?       Арсений лишь нервно встает с дивана. Как же это раздражает.       — Вы забыли лишь о том, что я себя, даже несмотря на то, что ударился головой, все еще знаю. И я точно знаю, так не могло случиться примерно никогда.       Зеленые глаза напротив распахиваются с возмущением.       — Это правда, Арс. Прекрати.       — Я же сказал, чтобы без этих ваших приколов! — вскидывает Арсений руками, злость расползается по всему телу.       Антон смотрит на него, словно побитый щенок.       — Какие же вы ахуенные друзья, раз решили воспользоваться моей травмой ради розыгрыша года!       — Тут нет никакого розыгрыша! — отвечает ему Антон, и вот теперь его голос повышается, он встает с дивана, и теперь они почти равны по росту.       Арсений лишь злобно усмехается, тыкая пальцем в чужую грудь. Вспышка гнева захватывает так быстро, что он сам немного пугается. Но тормозить уже поздно.       — Этого всего не может быть как минимум потому, что я не пид…       — Не смей, — перебивает его Антон, и в его голосе настоящая сталь.       Арсений отшагивает от удивления назад. Таким Антона он не помнит. Это посылает волну мурашек по телу.       — Это все не шутка, и ты ранишь меня, — чеканит Антон, его зеленые глаза полны разочарования и обиды.       Он нервно сглатывает, и Арсений словно на автомате следит глазами за кадыком.       — Антон, прекрати, — настаивает он, все еще чувствуя, как нервные искры гуляют по всему телу. — Это все ужасный прикол и неправдоподобный. Я не стал умственно отсталым после травмы. Я лишь потерял память. Но я точно не забыл самого себя.       — Вот поэтому они и должны были остаться! — говорит Антон, тон его низкий и злой. — Потому что я знал, что ты мне не поверишь.       — Потому что вот это вот все, — обозначает Арсений руками пространство между ними. — Глупость. И да, я в это никогда не поверю. Как вы вообще могли подумать, что я поведусь?       Антон набирает воздуха, словно пытается успокоиться. Прикрывает глаза. Выдыхает.       — Наши отношения — не глупость, — говорит он куда тише и спокойнее. — Мы встречаемся почти два года, а живем вместе почти год. Мы купили квартиру и обставили ее сами.       — Хватит, — качает Арсений головой. — Я все еще думаю, что это херня, Шаст. Не смешная, к тому же.       Антон сдается. Поднимает руки, отступает назад. Его брови сведены к переносице, а сам он выглядит так, словно его ударили по лицу. Садится обратно на диван, на дальний край, как можно дальше от Арсения. Словно стоять рядом с ним — больно.       Арсений знает, что переборщил и повел себя не так, как следовало бы. Вспылил. Но ведь и они повели себя тупо! Ну не время для такого! Он буквально получил черепно-мозговую травму, а его друзья решили, что это отличная возможность для прикола.       Они просто молча смотрят друг на друга. Арсений пытается выровнять дыхание. Не получается, потому что злость не уходит.       Антон вдруг встает с дивана. Идет в сторону комнаты и выходит из нее буквально спустя пару минут. Одетый в уличное.       — Куда ты? — спрашивает Арсений, потому что вдруг факт того, что он останется здесь один, расстраивает.       — В офис. Мы, конечно, перенесли все общие съемки, но дела все равно есть, — отвечает он сухо, поджимая губы.       — Убегаешь? Серьезно? — вырывается изо рта, и Арсений мысленно дает себе подзатыльник.       Он и его нрав — враги иногда.       Антон ничего не говорит. Накидывает куртку, обувается. Делает все как-то слишком механически. Арсений точно его обидел.       — Ты теперь меня игнорировать будешь? Серьезно? За то, что я вас расколол?       Он вдруг поднимает взгляд и смотрит словно бы прямо в душу. Качает головой.       — Если что-то нужно будет или вдруг почувствуешь себя плохо — звони. Твой телефон на тумбе, я на зарядку поставил. Пароль — день рождения мамы, как и раньше. Мой номер в быстром наборе.       Его рука дергает за дверь, он готов уйти вот-вот. Арсений сглатывает неприятное ощущение неправильности всего происходящего.       — Ты серьезно будешь играть в белого рыцаря? — язвит он вновь и не может сказать ничего другого. — Ты передай парням, что наеб года не удался.       Язык его — враг его.       — До вечера, Арс, — улыбается ему Антон натянуто и закрывает за собой дверь.

***

      Звонок прерывает его на четвертом выпуске Громкого Вопроса — на экране они как раз играют супер-игру с Глюкозой. Арсений ставит на паузу (телевизор выглядит так, словно он стоит столько же, сколько стоит сама квартира).       — Ну ты и говнюк, братан, — вместо приветствия говорит Сережа в трубку, на фоне слышно шум дороги.       — И тебе привет, — закатывает Арсений глаза, разваливаясь на диване и вытягивая ноги.       Размер дивана позволяет вытянуться во весь рост, чего обычно нельзя сделать. Видимо, диван они выбирали вместе.       — И что ты сказал нашему дорогому другу такого, что он чуть всех нас в офисе не съел?       — Ничего я не сказал, — бурчит он в ответ, прикрывая глаза. — Я лишь хотел бы, чтобы мои друзья не пользовались моей уязвимостью ради приколов.       — Ты правда ему не поверил?       Арсений втягивает воздух в легкие медленно. Выдыхает размеренно. Поджимает губы.       — Серег, — говорит он. — Ты же мой друг. Я прошу тебя сказать правду, я вообще не в настроении для приколов. Обещаю, что не скажу остальным, что ты спалил.       — Арс, нет прикола, — немного раздраженно и устало отвечает ему Сережа.       В трубке слышно гудок машины, какое-то шебуршание и звук езды. Арсений слышит стучащее громко в своей груди сердце. Чужая реплика эхом раздается в голове, словно бьется о стенки его бедного черепа и пытается выбраться.       — Так… не может быть.       — Боже, вот давай только без этого, да? Три года назад ты, может быть, и не был по уши влюблен в ушастого, но даже я помню наш пьяный разговор задолго до выпуска с Тодоренко. Зачем пиздеть мне? — фыркает Сережа. — Ладно мне. Зачем пиздеть себе?       — Прекрати, — тут же отвечает ему Арсений, тело неприятно сковывает чем-то, отдалено похожим на панику.       — Банально зайди в галерею в своем телефоне. Я уверен, что ты этого еще не сделал не потому, что времени нет, а потому что ты боишься увидеть то, что разобьет все твои шансы делать вид, что происходящее тебя шокирует до невозможности и ты никогда не думал о таком исходе.       Сережа, конечно же, прав. Арсений не решился открыть телефон. И именно по озвученной причине. Потому что это… жутко страшно.       — Серый… — выдыхает он злобно, но больше в попытках защититься.       — Арс, вы вдвоем настолько отвратительно сильно влюблены друг в друга, что находиться рядом с вами жутко тошно большую часть времени. Ты, может, и потерял память, но я думаю, что чувства вместе с черепно-мозговой травмой не пропадают.       — Я не пид…       — Закройся, — рявкает почти Сережа в трубку, и от неожиданной смены тона Арсений застывает, словно статуя.       Его дыхание застревает в глотке, а в груди что-то больно сжимается.       — Арсений, ты бы сам себе въебал прямо сейчас за такие слова. Ты сам столько времени и сил положил на то, чтобы объяснить нам, почему нельзя говорить некоторые вещи.       Мысль о том, что тот Арсений (гораздо проще воспринимать то, что он забыл — как другую версию себя, из параллельной будто Вселенной) всерьез попросил всех не говорить то самое слово, почему-то отдает глухой болью изнутри.       — Серый, поклянись, что не шутка, — просит он, и в голосе как-то слишком много жалобного тона.       — Клянусь, — отвечает Сережа сразу же, не выжидая ни секунды. — Арс, не помню, кем мы все были три года назад, но сейчас мы не шутим на эту тему. Никогда. Это уговор.       Арсений переводит взгляд на экран, где их счастливые лица застыли на паузе. Он всматривается в свое изображение, в немного незнакомые словно черты лица, в глаза, которые смотрят (ну, конечно же, блять) на Антона. А Антон на экране смотрит на него в ответ.       Все это поднимает новую волну паники в теле. Не укладывается в голове.       — Все это кажется шуткой, — говорит он тихо, признаваясь скорее себе самому, чем Сереже.       — Потому что ты о таком и не смел мечтать, я надеюсь? — усмехается он, но эти слова бьют как-то слишком точно в то место в сердце, о котором Арсений и не догадывался.       — И ты не… ты в порядке с этим?       Сережа всегда (раньше, получается уже) ярче всех показывал, как отвратна ему эта тема. Громче всех фукал, кривил лицо. А сейчас?..       — Мне-то что? Ты же не со мной трахаешься, Арс, — фыркает он в трубку, но тут же вновь становится серьезным. — Я в порядке с этим. Все, кто знает, в порядке с этим.       Арсений прикрывает глаза, выдыхая вставший в горле воздух. Голова кажется тяжелой от всех новых мыслей и информации. Он потирает переносицу, поджимая губы.       — Я не люблю его, — вырывается само по себе, и фраза шокирует даже его самого.       Сережа в трубке молчит. Думает. Арсений не может больше над этим думать. Спустя с десяток секунд тишины, нарушаемой лишь шумом дороги, Сережа говорит тихо и немного нервно:       — Это не так.       — Но я, именно я, не люблю его. Тот Арсений — может быть. Но не я.       — Нет никакого «того Арсения». Ты и есть он, — отвечает он, его голос полон серьезности, отчего становится жутко некомфортно.       Когда напряжен Сережа, то это значит, что все очень серьезно.       — Я не могу… а если воспоминания не вернутся? Что мне делать? Как нам выступать и сниматься дальше?       — Эй, Арс, все нормально, выдохни, — просит его Сережа, очевидно улавливая панические нотки в голосе. — Правда. Все будет хорошо. Не вспомнишь — мы расскажем.       — Это не то же самое, — выдыхает Арсений судорожно, мысли о том, что он навсегда потерял три года своей жизни, скребутся в голове, словно дикие кошки.       — Не паникуй раньше времени. Мы поможем тебе. Антон поможет тебе, никто из нас тебя не бросает один на один с этим, окей?       Арсений молча кивает в пустое пространство зала, но Сережа словно чувствует и это.       — Шаст скоро будет дома. Мы все уехали из офиса вместе. Спроси у него что хочешь. Если не можешь спросить у него — позвони мне.       Улыбка расплывается на губах сама по себе. Арсений смотрит на Сережу, что на экране, и теплое чувство благодарности разливается по телу.       — Что бы я делал без тебя?..       Сережа на это мягко усмехается в трубку, на фоне пищит светофор. Арсений думает о том, как часто он благодарил своего друга за те три года, что прошли? Достаточно ли?       — Ты посмотри галерею все равно. И зайди в инст. Там тебя ждет сюрприз.       — Какой?..       — Бля, угарно, что я могу два раза тебя порадовать этим, конечно, — смеется Сережа в трубку. — Не знаю, сколько сейчас их там, но миллион точно есть.       Арсений тут же открывает приложение, чувствуя, как паника отступает после разговора с другом.

***

      В общей галерее ничего такого нет — много фоток себя, города и природы. Общих фото тоже немало. А вот хоть каких-то фоток, намекающих на отношения между ним и Антоном, просто нет.       Это неожиданно вдруг расстраивает, и Арсений ловит себя на этом ощущении, и это пугает нереально. Почему он вдруг расстраивается? Почему не радуется, что это все, возможно, реально сильно продуманный прикол?       Однако оно все находится в скрытом. Много чего. И обычные фотки, и домашние, снятые очевидно в прикол. И какие-то видео из совместного путешествия (геолокация на телефоне пишет «Дубай»).       И немного фотографий, которые очевидно предназначались для самоудаляющегося чата. Арсений с такой скоростью блокирует телефон, что он чуть не выпадает из его собственных рук.       Дыхание учащается мгновенно. Он знает, что не стоит смотреть. Знает, что фотографии не совсем для него. Но на свои-то можно посмотреть, да?       Через секунды он уже вновь в скрытом. Листает медленно, всматриваясь.       Вот они вдвоем загорелые где-то на югах, сидят плечо к плечу и улыбаются. Расслабленно так, искренне. У Арсения на фотографии волосы чуть длиннее, чем сейчас. Немного кудрявые. У Антона тоже — золотистые кудряшки чертовски идут к его улыбке.       На следующей фотографии они, очевидно, в офисе. Знакомый диван, знакомые стены. Самого Арсения в кадре нет, но зато есть его нога. Антон на фотографии держит его лодыжку между рук, смотрит куда-то вперед, не замечая камеры. Совсем словно ничего такого, всего лишь массаж ноги посреди рабочего дня. Арсений поджимает губы от неловкости и листает дальше.       Совместное фото с какого-то пикника. На фотографии уже темно, костер освещает их лица. Фотографию делает кто-то еще, потому что они вдвоем сидят, полуобнявшись, а голова Арсения лежит на чужом плече.       А следом видео, оттуда же. Они поют песню под гитару, но тут уже Арсений снимает их двоих на фронтальную камеру снизу, словно незаметно. Но Антон на видео замечает — опускает взгляд, продолжая петь, но губы его растягиваются в улыбке. А потом на секунду мягко прижимаются к губам Арсения.       Смотреть на такое со стороны кажется почти незаконным. То, насколько они тут счастливые, — тоже незаконно. Становится даже завидно. Завидовать самому себе — странно, но именно это Арсений ощущает внутри себя, всматриваясь в экран телефона.       Он не помнит этого. Даже сейчас, когда он смотрит на запечатленные моменты, ничего в голове не возникает. Он сглатывает обиду и перелистывает дальше.       Здесь он сам, на нем ничего, кроме какой-то совсем прозрачной накидки, нет. Фото сделано в ванной, самостоятельно, но выглядит он на нем… хорошо.       Зная себя, он наверняка выбирал из миллиона фотографий, оставив лишь одну.       Арсений свое тело знает. Он прожил с ним столько времени. И ничего стыдного нет, хотя он бы никогда не подумал, что будет делать такие фотографии. Это ведь даже не простой и примитивный дик-пик или что-то такое.       Он очевидно запарился над этим. И… накидка? Не слишком ли это… не по-мужски?       Он одергивает себя. Черт, фотография просто вау. Под тонкой прозрачной (она что, с блестками?) тканью его кожа кажется почти фарфоровой, а родинки на плечах выглядят как-то по-особенному красиво.       И это он отправлял, очевидно, Антону, да? Он это видел. И Арсения вживую в этой накидке видел тоже наверняка. И снимал ее…       Арсений листает дальше. Глупые совместные селфи, смешные фотографии спящего Антона, видео с чьей-то дачи, фотография с Майей Олеговной (она выглядит на ней счастливой, приобнимая их двоих, наклонившихся к ней).       — Арс! — хохочет Антон в видео, где Арсений обливает его водой из шланга на все той же даче. — Хватит! Я как мокрый пес!       Арсений что-то отвечает ему, но продолжает обливать водой. Свой собственный смех ударяет по ушам.       — Арс!       — Арс?       От внезапно раздавшегося голоса позади Арсений дергается на диване, как рыба, выброшенная на берег. Он оборачивается, и чужие зеленые глаза смотрят на него нечитаемым взглядом.       — Привет, — лепечет он, блокируя телефон и чувствуя, как жар расползается по щекам.       Антон выглядит уставшим, вымотанным. Между его бровей складка, а в глазах никакой искры.       — Привет, — отвечают ему, голос Антона тихий и сквозит холодом.       Он снимает верхнюю одежду молча, разувается, моет руки в ванной. Арсений не знает, что ему делать. Что ему сказать. Как себя вести. Он молча лишь ждет чего-то. Чего? Не знает сам. Антон садится на диван, но не рядом, а на его другой конец.       Сейчас длинный диван больше не кажется преимуществом. Арсений поднимает глаза к лицу напротив.       — Как… прошел день? — спрашивает он осторожно, чувство вины затапливает по самую макушку.       Антон улыбается ему слабо, не по-настоящему. Нервно царапает пальцами кожу у ногтей.       — Хорошо, — врет он (Арсений знает это откуда-то), стараясь придать себе расслабленный вид. — Ты как? Голова как?       Очевидные нотки заботы и волнения в знакомом голосе все еще смущают и немного трогают. Арсений наорал на него, не извинился, а Антон ничего ему об этом не говорит. Не припоминает. Спрашивает про самочувствие.       — Все хорошо. Мне лучше.       — Слава богу, — выдыхает он, прикрывая глаза, и откидывается на спинку дивана.       Его грудная клетка медленно поднимается и опускается, ресницы чуть дрожат. Арсений не может оторвать взгляда от такого знакомо-незнакомого лица.       Он знает, что именно он причина этого усталого выражения лица. Этих ободранных пальцев. Этой складки между бровями.       — Шаст? — почти шепчет он, свой же голос подводит.       — М? — мычит Антон, не открывая глаз.       — Насколько у вас все серьезно с… ним?       Зеленые глаза распахиваются с удивлением.       — С кем, прости, пожалуйста? — насмешливо спрашивает он, но насмешка злая, полная боли.       Арсений мнется. Он знает, почему Антон недоволен. Он знает, но не может сказать иначе. Ему проще делать вид, что он и тот Арсений — это разные люди. Разные версии, как минимум.       — С Арсением, — фыркает он, хотя чувствует себя полным дураком, делая это.       — С каким?       Антон его понимать не хочет. Арсений не знает, что делать с чувством вины внутри себя, поэтому преобразует его в недовольство:       — Блять, Шаст, ты серьезно сейчас?       Антон дышит тяжело и громко, злится. Арсений его таким видит редко (видел, получается), очень редко. Три года назад Антон все негативные эмоции не показывал на людях.       Арсений тут же морщится — они не на людях. Они дома. У себя. И Арсений для него не кто-то там, а… партнер.       — Нет, Арс, это ты мне на этот вопрос ответь! — говорит он, голос его колючий, словно мороз в начале февраля. — С каким «Арсением»? Кого ты, нахуй, имеешь в виду?       — Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду! Себя!       — Вот именно, Арс. Ты же не расщепился на двух людей. Ты все еще тот же. Тогда какого хуя ты делаешь вид, словно это история про путешествие во времени и вы разные люди?!       Его громкий крик повисает в тишине квартиры. Антон сейчас разяще не похож на Антона в телевизоре, который все еще играет суперигру с Глюкозой.       — Потому что мне так проще! — вскидывает Арсений руками, тут же складывая их на груди, закрываясь.       — Неужели тебе так противно от мысли о том, что мы вместе? — начинает он громко, а заканчивает почти шепотом.       Антон словно сам осознает, что только что сказал, и его выражение лица теперь выглядит так, словно его кто-то ударил. Он судорожно выдыхает, сжимает рукой подлокотник дивана.       Арсений не знает, дышит ли он сам. Он не может понять. Антон тишину в ответ на его вопрос воспринимает по-своему, прикрывает глаза. Жмурится. Арсений не может смотреть на него.       — Да, у нас все серьезно, Арс. Мы рассказали родителям. Блять, да мы квартиру вместе купили. Обставляли сами. Мы в отпуска совместные летаем. И если тебе проще делать вид, что вы два разных человека, то хорошо. Я своего Арсения люблю. И он любит… любил меня. Никогда ничего серьезнее и важнее в моей жизни не было, чем он. Не знаю, смотрел ли ты свои фотографии…       — Смотрел, — тихо отвечает Арсений, горло вдруг пересохшее и слова выходят с болью.       Его от чужих слов словно бы перемалывает в мясорубке. Он смаргивает влагу на глазах. Внутри слишком много всего.       — Мы счастливы. Вокруг происходит столько пиздеца, но мы были друг у друга. Все эти годы я знал, что пока мир горит вокруг, причем натурально горит, рядом с ним все будет хорошо. Мне нужно просто вернуться домой, к нему, и я смогу пережить любое говно. Мы выросли вместе как люди. Никто никогда не верил в меня так, как верил он.       Арсений знает, что Антон видит его слезы. Его дрожащие руки. Но ему все равно сейчас. Антон наверняка видел его и в худших состояниях. Чужая откровенность весит тонну, и Арсений не может ее нести на своих руках. У него нет сил.       — Но я… не он, Шаст. Ты для меня хороший друг, коллега, напарник. Но я тебя не люблю. Я не могу делать… вот это все.       От его слов Антон чуть вздрагивает. Но пытается не подать виду.       — Память может вернуться, — тихо говорит он.       — А может и нет. И я не могу… не могу быть им, понимаешь?       — Ты не можешь любить меня, вот что ты хочешь сказать, да?       В его голосе больше ничего нет. Вообще. Пустой, пластмассовый словно, тон. Ненастоящий. Арсений на это не отвечает. Он и сам не знает. Он вообще ничего о себе не знает, кажется.       Антон встает с дивана одним движением. Так же, как несколько часов назад. Потирает шею, потом проводит ладонью по лицу. Он смотрит в экран, на застывшую картину. На своего Арсения.       — Знаешь, — усмехается он тихо, словно сам себе говорит. — Когда ты сказал, что я тоже тебе нравлюсь, то я не поверил. Потому что… ну, ты — это ты. А я — всего лишь я.       Он пожимает плечами, и они опускаются и больше не поднимаются. Арсений хочет сказать что-то, но не успевает.       — Как я могу надеяться, что ты влюбишься в меня во второй раз? Я не могу быть таким удачливым по жизни. Я не могу выиграть в лотерею два раза подряд, да?       Он не отрывает все это время взгляда от Арсения на экране. Словно ему говорит.       Антон ответа на свою речь, очевидно, не ждет. Он уходит в комнату и через пару минут, переодетый в домашнее, уходит на кухню с ноутбуком.       Больше они ни слова друг другу в этот вечер не говорят. Арсений уходит в спальню почти сразу же, ложится спать. Антон не приходит к нему — он спит на диване.

***

      У них появляется рутина. Две недели в одном помещении приводят именно к этому.       Антон спит на диване. Он ни разу даже не заикается о том, что хочет вернуться в их комнату. Арсений не спрашивает, потому что все это время чувствует себя виновато и потерянно. И очень устало.       Они пьют утренний кофе в почти полной тишине, лишь иногда перекидываясь ничего не значащими фразами («не мог бы ты подать сахар?»).       Антон не строит из себя обиженного. Он все еще напоминает Арсению о таблетках, возит в больницу и спрашивает, болит ли у него голова. Каждый час, по ощущениям. А когда он в офисе, то он пишет это с той же регулярностью.       Арсений почти уверен, что он заводит таймер на час между вопросами.       Он сам сидит дома — смотрит выпуски, читает свои переписки в телефоне, говорит с Сережей и Димой, на удивление. Три года назад он бы Диме не позвонил. Видимо, они все же стали ближе.       И Арсений этого не помнит. Никаких воспоминаний не приходит. Лечащий врач говорит ему, что это не быстрый процесс и не стоит надеяться на мгновенное излечение.       Арсений надеется все равно.       Ссору (если это была она) они с Антоном больше не обсуждают. Антон вообще делает вид, что ничего не произошло, ведет себя дружелюбно. Однако Арсений чувствует в этом фальшь за километр. В глазах все видно. И в них видно, что Антон так же напуган, как и он сам. И чертовски устал.       Все съемки переносят еще на две недели вперед, и Арсений чувствует себя виноватым до чертиков. Он старается изо всех сил вспомнить хоть что-то, но не выходит.       Даже отсмотрев всю галерею за три года (включая фотографии, которые Антон отправлял только для глаз своего Арсения) — ничего. Лишь тянущее чувство внутри. Ему кажется, что он играет какую-то роль и у него выходит ужасно паршиво.       Ему точно не перезвонят.       Антон с каждым днем выглядит все более и более отдаленно. Иногда Арсений замечает его взгляд на себе, и он полон грусти. Антон скучает по Арсению. По своему Арсению.       От этой мысли тошно и плохо. Он старается больше не проводить время в зале, когда Антон дома.       Они решают не рассказывать родителям. Точнее, так решает он сам. Антон лишь отстраненно кивает ему, его пустые зеленые глаза смотрят куда угодно, но не на него.       Под конец второй недели квартира кажется настоящим карцером. Он выходит из нее лишь в магазин, и то редко. Антон покупает что-то каждый вечер, перебарщивая, и холодильник от испорченных продуктов приходится очищать чуть ли не через день.       Вечная тишина давит так, будто она — гидравлический пресс, а Арсений — тот самый фрукт из рилсов. По крайней мере, именно так он себя ощущает.       Он смотрит днями напролет выпуски. Их реально сотни — Сережа не шутил. Смотреть на себя со стороны странно. Арсений не знает, что тот Арсений на экране сделает в следующую секунду.       Они вчетвером кажутся ближе. Дружнее. Даже несмотря на ссоры, которые попадают на запись, Арсений видит разницу. Наверняка и в офисе они не ведут себя так, как три года назад.       Настороженно, немного отчужденно. Разбившись на две условные команды. Нет больше «Питерских» и «Воронежских». Есть «Импровизаторы». От этого тоже жутко грустно — как много крутых моментов из офиса, которые нигде не записаны, он не помнит? И не вспомнит, возможно, никогда?       Антон возвращается всегда ближе к десяти. Уставший, вялый, вымотанный.       Арсений ставит на паузу выпуск «ЧДКИ» и встает с дивана. Антон кивает ему приветственно, поджимает губы. Арсений зеркалит кивок, переминается с ноги на ногу.       Антон выглядит так, словно его заставляют возвращаться домой через силу. Это по-настоящему вызывает тошноту внутри.       Он вешает кофту на крючок (на улице апрель, теплеет), снимает кепку. Его выражение лица сегодня особенно каменное, серое. Арсений знает, что это он настоял на переносе всех съемок, поссорившись со Стасом. Ему так Сережа написал.       Антон из его времени со Стасом не спорит. Этот прогресс Арсения радует как-то по-особенному сильно. Он не говорит этого вслух.       — Как… день? — спрашивает он осторожно почти, прислоняясь плечом к стене коридора.       — Нормально, — сухо отвечает Антон, скрываясь в ванной. — У тебя?       Он говорит чуть громче, пытаясь перекричать шум воды, пока моет руки. Это все как-то слишком по-домашнему, хоть и все еще напряженно до жути. Арсений запихивает мысль про это поглубже, на потом.       — И у меня.       Антон кивает ему, выскальзывая из ванной комнаты и снимая толстовку на ходу. Его плечи опущены, сам он чуть сгорбился. Арсению хочется сжать его плечи и выправить, потому что на него такого так чертовски грустно смотреть.       Он переодевается быстро — буквально за минуту. Как всегда, с ноутбуком в руках направляется на кухню.       — Не успели закончить дела в офисе? — спрашивает Арсений осторожно, кивая на ноутбук.       Он стоит посреди зала, обнимая себя руками. В квартире тепло, а внутри него так холодно.       — Да, много дел, — отвечает ему Антон, смотря в пол, а потом поднимает глаза.       Арсений видит, что он врет. Стоит им встретиться взглядами, как Антон выдыхает и мотает головой.       — Это неправда, — говорит он чуть тише. — Я плохо сплю. И если я не занят, то схожу с ума.       Он честен, и это больно. Арсений чувствует, как его сердце сжимается.       — Ты выглядишь устало, — шепчет он в ответ, подшагивает ближе. — Давай отдохнем?       Антон не отвечает, а просто смотрит в ответ. Смотрит слишком… просто слишком. Его взгляд — слишком. Арсений поджимает губы и кивает в сторону телевизора.       — Посмотрим вместе?       Зеленые глаза закрываются. Антон набирает воздух в легкие, медленно выдыхает. Он выглядит чертовски хрупким, и Арсений никогда в своей жизни не хотел быть самым аккуратным человеком в мире больше, чем сейчас.       — Арс, я… — начинает он и сдается, мотает головой.       — Я понял, — отвечает Арсений, чужой отказ больно бьет куда-то в живот.       — Сегодня был долгий день. Я не уверен, что смогу еще какое-то время делать вид, что все хорошо.       — Прости.       Антон усмехается, но это грустная усмешка.       — Это ты меня прости, — говорит он, все еще не смотрит на Арсения. — Я просто очень устал.       Арсений кивает, хотя Антон этого и не видит, наверное. Разница между счастливой улыбкой на экране и потухшими глазами перед ним настолько разительная, что больно.       — Иди спать в комнату сегодня, хорошо?       Антон на это тут же мотает головой, не думая.       — Нет-нет, я привык спать на диване, все хорошо.       — Антон, — настаивает Арсений. — Иди.       Он поджимает губы и наконец-то смотрит в глаза. Дышит рвано. Арсений почти уверен, что видит, как эти самые глаза наполняются слезами. Он надеется, что ему кажется. Что это лишь свет от экрана телевизора.       — Спасибо, — кивает ему Антон, улыбается слабо.       Впервые за долгое время Арсений уверен, что эта улыбка настоящая.

***

      — Ты правда пишешь музыку? — спрашивает Арсений, как только Антон заходит вечером в квартиру через пару дней.       Антон тут же усмехается, вешая кофту в шкаф у входа. За окном дождь, и чужие кудряшки выглядят смешно и мило.       — О нет, он нашел твиттер! — качает головой он, и его мягкий смех разносится по тихой квартире.       Арсений не может и сам сдержать улыбку. Звук чужого смеха словно что-то щекочет внутри его тела.       — Я не знаю, зачем он ему, я сам не планировал примерно никогда в это болото нырять.       Антон не реагирует на то, что Арсений вновь говорит о себе в третьем лице, лишь следует в ванную и отвечает по дороге.       — Там весело, мы часто хихикаем.       Арсений зачем-то идет за ним, вновь припадает плечом к косяку двери в ванной, складывает руки на груди.       — Так что?       — Что? — спрашивает его Антон, закатывая рукава, и Арсений впервые за все это время понимает, что тот чуть раскачался.       Не сильно. Не как Сережа, например. Не как его собственное тело, к большому удивлению. Но руки его стали рельефнее, жилистее.       — Пишешь или нет?       Антон фыркает, но по-доброму, вытирая руки о футболку Арсения, и, игнорируя возмущенные причитания, приземляется на диван.       — Пишу. Но им нельзя знать.       Он прикрывает глаза, откидывает голову на большие подушки дивана. Арсений смотрит на чужое уставшее лицо с мягкой улыбкой на губах и забывает напрочь о мокрой футболке.       Эти домашние вечера не дают ему покоя. Все кажется таким… естественным, а сам он здесь словно пазл из другой коробки.       Тут должен быть не он, он чувствует это. Тут должен стоять тот Арсений, Арсений Антона, по которому тот очевидно скучает.       Это видно. Во взгляде, в движениях. Антон иногда смотрит на Арсения так, словно прощается. Наверное, он пытается смириться с тем, что есть шанс того, что воспоминания не вернутся и его Арсения больше никогда не будет существовать.       Он сам пытается об этом много не думать. Это сводит с ума. Он словно не знает, кто он сам и кем он был все эти три года, которых он не помнит.       — А то, что одна из них якобы со мной на обложке? — спрашивает Арсений, потому что эти теории ему кажутся совсем абсурдными, но не спросить он не может.       Антон улыбается мягко, его глаза все еще прикрыты, грудь мерно вздымается на каждый вздох. Он до боли в сердце домашний, и эту сторону Антона Арсений еще не до конца знает.       — Пусть ответ на этот вопрос будет только моей тайной, — говорит он, его голос расслабленный и тихий.       — Это нечестно! — возмущается Арсений, но лишь деланно и ради чужой улыбки.       — Разгадывай, как все остальные, — отвечает ему Антон.       Арсений показательно тяжко вздыхает и валится на диван рядом, да так резко, что сам немного подпрыгивает на месте.       Антон на это усмехается на выдохе, почти неслышно, но Арсений улавливает это и не может не почувствовать разливающийся по телу жар.       Ему все еще стыдно за свое поведение, за слова в тот день, когда Антон рассказал ему про них. Сейчас, спустя почти три недели, он понимает, что это не было шуткой.       Как же было больно слышать то, что он говорил тогда. Назвал их отношения глупостью. Сказал, что такого не могло бы случиться никогда.       Когда он ставит себя на место Антона, ему хочется извиниться еще сто раз сверх того, что он уже говорил. Это было мерзко. Он повел себя мерзко.       Антон в ответ на это уехал, чтобы избежать конфликта, и больше ни разу не упоминал об этом. Не использовал ту огромную ошибку Арсения в последующих мелких ссорах.       Поверить в то, что Антон его (не его, напоминает себе, другого Арсения) любит, — легко. Это кажется сейчас каким-то базовым знанием.       Чужой взгляд, который он часто ловит на себе, говорит о многом, и Арсений, к своему счастью или несчастью, все понимает в нем. Словно он спец по дешифровкам, а это простейший шифр Цезаря.       — Я хочу поехать завтра в офис, — говорит Арсений, ловит взгляд открывшихся глаз.       В них переживание. Ну а как иначе?       — Арс, это необязательно, отдохни дома…       — Я уже не могу тут сидеть, — признается он, складывая руки на груди, но больше от неловкости, чем от недовольства. — Плюс офис тоже был частью моей рутины. Это поможет вспомнить.       Антон все еще смотрит на него с неуверенностью, словно вот-вот отговаривать начнет. Даже рот открывает, но ничего не говорит. Закрывает обратно.       — Что? — спрашивает Арсений.       — Я просто… ты сказал мне, когда мы только начали встречаться, что тебе не нужен рыцарь на белом коне, который будет отговаривать от всех опасностей и держать в замке. Ты сказал, что тебе нужен соратник и партнер. Я только что хотел сказать тебе, что нет, ты должен остаться дома, и понял, что ты бы сам мне за такое пиздюлей вставил.       Он усмехается на это, тепло усмехается и прикрывает глаза. Арсений уверен, что он вновь думает о своем Арсении.       — Он крутой, и он прав, — соглашается он, чувствуя прилив гордости за самого себя.       — Я все равно переживаю, — признается Антон, поджимает губы.       Чужое волнение за себя слишком приятно видеть воочию.       — Мне все равно в обед на прием. Мы можем остаться в офисе до обеда, а потом ты отвезешь меня к врачу и я потом доберусь до дома? Если тебе так будет спокойнее.       На последнюю фразу улыбка напротив становится почти слишком грустной, слишком сломанной. Арсений не знает, как на это реагировать.       — Я отвезу тебя домой тоже, — кивает Антон, проводит по лицу рукой устало.       Арсений кивает в ответ, продолжая смотреть на лицо напротив. Все еще иногда странно смотреть на повзрослевшего Антона. И на повзрослевшего себя в зеркале тоже.       Они молчат, лишь шум за окном разбавляет тишину. Антон смотрит на него непрерывно.       — Спасибо, Арс, — вдруг шепчет он, его теплая рука на секунду тянется к руке Арсения и сжимает ее, тут же ускользая обратно. — Мне так правда будет спокойнее.       Он одаривает Арсения еще одной усталой и немного фальшивой улыбкой и встает с дивана. Уходит переодеваться.       Арсений смотрит на чужую спину и не знает, почему внутри все так болезненно крутит вдруг.

***

      — Какие люди! А мы-то думали, что ты до конца жизни теперь будешь на попечении нашего богатого кудряша, — приветствует его Сережа, хлопая по спине.       Офис за три года поменялся, но не так сильно. Лишь стал более… захламленным, что ли. Сереже он отвечает одновременно с Антоном:       — Вообще-то я тоже богатый.       — Отъебись от него.       Сережа тут же поднимает руки, посмеиваясь, и Арсений все не может привыкнуть к седине в его бороде и отсутствию хвостика.       — Никто не обижает твою принцессу, Дракон! — шутит он и утыкается обратно в телефон, что-то активно печатая.       Антон на это лишь фыркает, пожимая руку Диме. Он недовольный и нервный, всю дорогу до офиса просто молча вел машину. Арсений не уверен, почему именно у того такое настроение сегодня, но и гадать не намерен. Может, лишь не выспался, да и все.       От Сережиной шутки смущение совсем небольшое, и все же оно как молния быстро колет тело и исчезает. И что, это привычные уже шутки в их компании? Вот так просто? А если кто-то услышит в коридоре? Арсений решает об этом много не думать.       — Привет, Поз, — кивает он вместо раздумий Диме, тот улыбается ему и приобнимает за плечо.       — Как самочувствие?       — Все в порядке.       — Как память?       Арсений лишь поджимает на это губы. Качает головой. Взгляд напротив тут же становится сочувствующим, а теплая тяжелая рука сжимает плечо.       — Мне жаль, Арс. Надеюсь, ты скоро начнешь вспоминать.       Он говорит это искренне, серьезно. А Арсений ждал шутки, потому что три года назад она бы наверняка была. Нет, Дима тогда не был бестактным придурком, но тогда их общение было менее… близким и искренним?       Они больше работали вместе, чем дружили. Сейчас же это ощущается иначе. И по-хорошему иначе.       — И я надеюсь, — выдавливает он из себя.       Антон сидит на диване позади них и не отрывает взгляда, хотя ноутбук на коленях уже гудит мерно, готовый работать. Взгляд тяжелый, усталый, но все еще внимательный. Арсений завидует тому Арсению — о нем заботятся буквально каждую секунду дня. Оберегают.       Антон смотрит так пристально, словно ждет очередного падения. Словно в этот раз он обещал себе Арсения словить.       Три года назад на него так никто не смотрел. И кажется немного неправильным, что сейчас смотрят. Ведь это все внимание не совсем для него предназначено. Оно для другого Арсения.       Эти теплые глаза людей вокруг, их заботливый тон. Словно бы готовый прямо сейчас разнести ту лестницу, с которой Арсений навернулся, Антон — тоже.       Не для него. Он — неверный адресат. И это ощущается противно. Липко будто.       Становится жутко неуютно. Он ощущает себя каким-то жуликом, вором. Обманщиком.       И все словно смотрят на него, а он стоит посреди офиса и не знает, куда себя деть. Руками рефлекторно обхватывает себя за предплечья. Антон тут же подает голос:       — Садись, Арс. Расскажу тебе, чем мы сейчас заняты.       Он говорит это с улыбкой, но в голосе есть что-то похожее на приказ. Словно он знает, что тому стало неуютно и он тут же решает помочь.       Арсений одергивает себя — что значит «словно»? Он наверняка знает, без вопросов. Они живут в одной квартире (он и тот Арсений, конечно же), Антон наверняка знает каждый жест и его значение.       Он садится рядом, но не так близко, и чтобы заглянуть в компьютер, приходится вытягивать шею. Антон двигается ближе сам, никак не комментируя. Но видно, как он разочарованно поджимает губы.       В гугл-календаре расписание их четверых на месяцы вперед, окошки впереди забиты до отказа, зеленые квадратики с именем «Антон» вообще стоят вплотную друг к другу.       Но нынешняя и следующая неделя почти пустые. У Арсения вообще ни одной записи.       У Сережи несколько на конец следующей недели, у Димы чуть побольше. У Антона все еще забито, хоть и не так, как дальше.       — Значит, недели через две, если ты будешь себя хорошо чувствовать и будешь готов, то мы планируем снять «Громкий Вопрос» и пару реклам на другие проекты.       — Сейчас вообще ничего не выходит? — спрашивает Арсений, все еще рассматривая экран перед собой.       Завтра у Антона, например, съемки «Цитат». А у Димы — какое-то шоу про подписчиков.       — Тейбл выходит раз в неделю. Плюс идут «Импровизаторы». На этой неделе последний заранее снятый «Громкий Вопрос» выходит, и «Истории» надо новый пул собирать, на прошлой неделе последнюю снятую выставили.       Арсений кивает, продолжая изучать экран.       — Это если Стас прекратит дуться на Антона, — хмыкает Сережа, поднимаясь с кресла и потягиваясь.       Арсений хмурится.       — В каком смысле?       — Они же скандалили недавно насчет расписания, — кивает Дима, его ухмылка летит прямо в Антона.       Тот раздраженно вздыхает.       — Никто ни с кем не скандалил, — говорит он, смотря Арсению прямо в глаза, и потом переводит недовольный взгляд на парней. — И никто ни на кого не дуется, нам что, блять, пять?       — Ну, вообще-то, ты Стаса раз пять нахуй послал, — жмет Сережа плечами и выходит из кабинета, отвечая на звонок.       — А до этого сто пять раз объяснил, почему мы не можем сделать так, как он хочет! — кидает в уже закрывающуюся дверь недовольно Антон.       Арсений переводит взгляд с него на Диму, ожидая пояснений. В его времени послать Стаса не в шутку нельзя. Не принято.       — Серьезно? — спрашивает он Антона, когда никто ему так ничего и не поясняет. — Зачем?       — Да по хуйне, забей.       — Это насчет переноса? — тут же спрашивает Арсений, вспоминая диалог с Сережей.       Антон закатывает глаза, откидываясь на спинку дивана устало. Бурчит себе под нос.       — Вот мы вроде Сереже хвост отрезали, а он все еще крысятничает.       Дима над этой шуткой посмеивается, продолжая что-то искать в компьютере.       — И часто вы ссоритесь теперь?       — Да никто не ссорился, это был рабочий момент!       Арсений качает головой и переводит взгляд на Диму.       — Дим?       — Да Стас больше бесился, что Антон вновь решил, что он твой пресс-атташе и что надо переносить кучу съемок.       Впрочем, иного Арсений и не ожидал.       — Ты мог бы и мне позвонить, я бы сам со Стасом поговорил.       — Ты восстанавливаешься и отдыхаешь, я бы не дал ему тебе позвонить с такой глупостью. Там просто был очень популярный проект и пул «Историй». Он отхватил говно в Твиттере, вот и бесится.       Арсений игнорирует разливающееся по телу тепло от чужой заботы. Просит свой мозг не думать об этом.       — Арс же не стал беспомощным, мог бы и правда дать ему самому отвечать за себя, — бросает Дима, все еще не отрывая взгляда от экрана.       — Спасибо за ценное мнение! — язвит Антон, его голос становится все более злым и нервным.       Арсений чувствует себя неуютно, да и не только за себя. Прежде чем Антон решит поссориться со всеми, он ловит чужой взгляд и благодарно улыбается.       — Шаст, — говорит он тихо, почти шепотом, чтобы слышал лишь Антон. — Спасибо. Я ценю заботу. Правда.       Напряженное выражение лица Антона почти тут же исчезает. Он выдыхает, улыбается устало, но искренне и чуть наклоняет голову.       — Всегда рад, Арс.       Арсений не знает, куда девать себя от чужого взгляда. Наполненного буквально любовью. Это не заметить очень сложно, и это сбивает с ног, слава богу, что он сидит на диване.       И это привычная картина для того Арсения? Вот такой взгляд, вот такое тепло из зеленых глаз? Все это во взгляде — его? Правда?       — Но тебе не нужно прыгать на амбразуру из-за меня, — добавляет он, опуская взгляд в пол.       Антон как-то прерывисто вздыхает, молчит немного, а потом растягивает губы в согласии, но улыбка ужасно фальшивая. Неуютная.       — Как скажешь, — говорит он мягко и переводит взгляд на Диму. — Я пойду покурить, не хочешь?       Арсений хмурится — Антон курил перед самым входом в офисе, всего минут пять назад, и опять идет? Но он это не говорит вслух, а лишь немного ерзает на диване и открывает телефон.       Дима Антону кивает, странно косится на Арсения при этом, и они выходят из дверей. Одному в комнате становится словно бы легче дышать — происходящее все еще удивляет. Хоть и с момента падения прошел уже почти месяц, а то, что он и вправду «переместился» на три года вперед, все еще повергает в шок.       Арсений надеется всем нутром, что он сможет вспомнить. Хоть что-то. Или приспособиться.       Он чувствует себя неуютно в собственном теле будто, и это одно из самых некомфортных ощущений за всю жизнь.       Он тяжко вздыхает и устало прикрывает лицо руками, давит пальцами на глаза, и под веками плывут разноцветные пятна.       Арсений думает о чужой грусти на лице. Думает о том, насколько он, должно быть, чаще расстраивает Антона, чем другой Арсений.       Насколько разные они — неужели за три года он стал настолько другим человеком? Неужели он до этого плохо понимал Антона? Они все же были друзьями тогда.       Арсений вспоминает первый концерт в Крокусе, длительные перелеты во время гастролей, мозговые штурмы в этом самом офисе.       Как долго они выбирали музыку к «Импровизаторам», как они с Антоном тогда настояли на гитаре.       Он распахивает глаза. Стоп.       «Импровизаторы»? Это было меньше трех лет назад! Дрожащий выдох вырывается из приоткрытых губ.       Это что, воспоминание? Или он придумал?       Нет, оно достаточно четкое. Арсений помнит то утро на съемках. Помнит, как они оба ехали на большой машине Антона и что Арсений дремал, потому что за пару дней до этого у него был спектакль в театре.       Арсений вскакивает с дивана и шагает к двери, но ее открывают первее. Он успевает отшагнуть до того, как она впечатывается ему в нос.       — Ой, ударил? — вскидывает взволнованно брови Антон.       От него пахнет сигаретами как-то слишком ярко, но Арсений решает это никак не комментировать.       Дима заходит тоже, проходит дальше, а Арсений продолжает смотреть на Антона, и они стоят возле входа, как истуканы.       — Арс?       — Когда мы выбирали музыку для «Импровизаторов», в тот день мы ехали вместе, да? И оба просили оставить бас?       Антон смотрит чуть осоловело, словно обрабатывает запрос, и кивает. И лишь после этого глаза его расширяются.       — Ты вспомнил? — спрашивает он тихо от удивления, и его руки вдруг поднимаются к плечам Арсения и мягко сжимают их.       — Просто подумал, и… оно как будто всегда было в моей голове.       Антон улыбается во весь рот, буквально светиться начинает, и притягивает к себе в секунду, его губы прижимаются ко лбу Арсения всего на мгновение.       Он не успевает даже понять произошедшего, как Антон размыкает объятия и отшагивает назад.       — Блять, прости! — тут же восклицает он. — Я… по привычке.       Арсений чувствует, как его щеки затапливает румянцем. Этот жест настолько обыденным почувствовался, что он не осознал поначалу, что не так. И лишь сейчас понимает, что кожа горит огнем на лбу.       — Ничего, — говорит он мягко, отводит взгляд, не в силах смотреть на Антона.       Они правда так делают? Поцелуи в лоб? Арсений же не маленький мальчик, и… Нет, себе врать получается плохо — Арсению нравится такое внимание. Хоть сейчас оно и смущающее и сбивающее с толку, но то, что другой Арсений в отношениях так проявляет свои эмоции с партнером, не удивляет.       — Это ведь… хорошо? Ты как себя чувствуешь?       Сдержать смешок не выходит — Антон спрашивает его об этом постоянно. Словно будильник. Но Арсений останавливать его не планирует. Кивает.       — Да, это не было вспышкой или как в фильмах бывает… я просто вспомнил это, как вспомнил все остальное, и только потом осознал, что это воспоминание свежее. Не трехгодичной давности.       — Мне кажется, мне нужно снова покурить, — выдыхает Антон, на его губах расслабленная улыбка, и она идет ему куда больше, чем та нервная.       Дима усмехается за своим рабочим столом, а Арсений недовольно складывает руки на груди.       — Хватит курить, вредно для здоровья, — говорит он, как говорит всегда.       В то время это чаще в шутку, а не всерьез. Потому что в то время Арсению в целом все равно, курит Антон или нет. Он и не следил за частотой.       Сейчас же он знает ее, и она настораживает.       — Я так рад, Арс, — выдыхает он вместо ответа, проводит рукой по лицу, словно не верит, что не спит. — Доктор обрадуется прогрессу.       — Я надеюсь, что теперь я начну вспоминать все быстрее.       Антон кивает, складывает руки неловко на груди, топчется на месте.       — Через час будем выезжать, хорошо? — говорит он чуть тише, нервно сжимает ткань рубашки пальцами.       — Хорошо, Шаст.       Этот час пролетает быстро — Стас за это время появляется в офисе, успевает сто раз спросить Арсения, не хочет ли он начать снимать все в самые ближайшие дни, и они вдвоем с Антоном (который как-то слишком агрессивно это делает) объясняют, почему это пока что не вариант.       Но сообщают о вернувшемся фрагменте воспоминаний, и Дима крепко сжимает его в объятиях, хлопая по спине.       Он не делает ничего, лишь зависает в телефоне и вслушивается в рабочие разговоры сидящего рядом Антона. Тот отсматривает вопросы на «Контакты», что-то сводит в графиках, нервно бросает взгляды на Стаса, сидящего за рабочим столом.       Перед самым выходом в офисе появляется и Сережа, они обмениваются новостями, и Арсений попадает в крепкие объятия третий раз за день.       Он и не против, честно говоря. В его времени тактильность особо никто не проявляет. В этом времени все более расслабленные.       Они едут молча до больницы, но тишина между ними не нервная, не неприятная. А лишь умиротворяющая. Арсений смотрит на чужой сосредоточенный профиль и старается вспомнить что-то еще.       Но ничего больше не всплывает из сознания. Он старается не расстраиваться, одно — и уже хорошо.       — Мне подождать здесь или возле кабинета? — спрашивает Антон, припарковавшись у больницы и поворачивая голову.       Ловит Арсения на его разглядывании, уголки его губ чуть дергаются.       — Ну, как хочешь… — говорит Арсений смущенно, опускает взгляд на руки.       — Арс, — прерывает его Антон, рукой сжимает сцепленные в замок пальцы. — Как хочешь ты?       Мягким тоном таким, участливым. Каким говорят с котами, по крайней мере, Арсений так с ними говорит.       Он от такого аж воздухом давится, максимально непривычно слышать такой тон в свой адрес не в шутку, а всерьез.       И все шутки из головы испаряются, а вместе с ними и защита от такого, панцирь. Арсений теряется, мозг отвечать ему не хочет.       — Пойдем вместе, — хрипит он и выпрыгивает из машины, хлопая дверью сильнее нужного.       Он тут же поджимает губы и ожидает тираду от владельца машины, но Антон лишь мягко усмехается и равняется с ним.       — Не переживай, это огромный прогресс за столько времени, — говорит тот мягко, открывает дверь, словно девушке.       Арсений мнется пару секунд, но заходит вперед. Как же чужое поведение выбивает из колеи, а казалось, что привык.       — Да, я понимаю, — соглашается он, приветственно кивая девушке на ресепшене.       Она улыбается, показывая, кажется, все зубы, и спрашивает данные. Арсений говорит их, засунув руки в карманы, и все еще не может выкинуть из головы чужой тон.       Ну какого хуя Антон такой… такой! Почему он ведет себя вот так? Неужели это норма у них — вот такая почти что открытая нежность? Как Арсений вообще на такое согласился?       Кем он стал за эти три сумасшедших года?       — Можете подниматься, доктор вас ждет, — кивает им девушка, провожает все такой же широкой улыбкой аж до лифта.       Арсений на третий этаж на лифте подниматься не планирует — ему все же, не восемьдесят, и осилить ступеньки он может, но Антон осторожно хватает его за запястье и качает головой.       — Давай на лифте?       — Тут подниматься-то, Шаст.       — Я не доверяю лестницам больше в отношении тебя, — говорит он и смеется.       Словно шутка. Арсений видит, что это вообще не шутка — пластиковой улыбкой его не проведешь. Он это не комментирует, не ерничает, жмет на кнопку лифта.       А чужое волнение старается не обдумывать — он Антона и его действия вообще старается не анализировать много, а то его мозг не выдерживает.       — Спасибо, — говорит почти бесшумно Антон, смотрит вперед, пальцами перебирает.       За лифт говорит спасибо, очевидно. И у Арсения в животе словно закручивается спираль. Он завидует тому Арсению — как же его бесконечно любят. Как же о нем переживают.       Счастливый говнюк он, конечно. Которого больше нет, по сути.       Антон остается возле кабинета — садится на стул и улыбается Арсению, пытаясь подбодрить. Арсений улыбается натянуто в ответ и заходит в кабинет.       Опрос каждый раз одинаковый, однако стоит лечащей докторке услышать про воспоминание, как она поздравляет Арсения и начинает объяснять ему, как попытаться восстановить еще.       — Можете попробовать так: пусть близкий вам человек подробно будет рассказывать какое-то общее воспоминание, а вы представляйте его в голове. Есть шанс, что вы вспомните его, начав представлять описываемое.       Арсений кивает, и от чужого уверенного тона внутри поднимается настроение и тело наполняется энтузиазмом. Неужели он правда сможет вспомнить все? Вернуть себе — себя?       Докторка осматривает голову, трогает почти ушедшую шишку на затылке и отправляет домой с самыми теплыми пожеланиями.       Когда Антон высаживает его у дома, чтобы уехать дальше работать в офис, он на секунду останавливает уже открывающего дверь Арсения.       Мягко хватает за плечо, наклоняет немного голову.       — Арс, — говорит он спокойно и на улыбке. — Я бесконечно рад, что воспоминания вернулись. Но я надеюсь, ты знаешь, что даже если больше ни одно не вернется, то все будет хорошо все равно, да? Я даже не представляю, как это обидно и страшно должно быть…       — Шаст, — перебивает его Арсений, смущенно поджимая губы.       — Нет, послушай, — качает тот кудрявой головой. — Я знаю тебя, и ты сейчас возьмешься за это, как за работу. Просто… всему свое время и у всего есть свой смысл, хорошо? Не утомляй себя и не злись на себя. Я буду вечером. Просто отдохни, ладно? Я очень-очень рад.       Рука словно бы прожигает своим теплом кожу насквозь, до костей. Арсений смотреть в чужие зеленые глаза напротив почти не может — так они открыто смотрят на него. Словно стоит лишь немного приглядеться, и Арсений сможет увидеть душу сквозь них.       — Хорошо, Шаст, — тихо отвечает Арсений, игнорируя расползающееся по лицу тепло. — Тогда до вечера?       Антон кивает ему, и словно становится чуть спокойнее. Убирает руку обратно на руль, и что-то внутри Арсения расстраивается, но думать об этом сейчас страшно и не хочется.       До вечера.

***

      Воспоминания возвращаются медленно и нехотя — не каждая история приносит их обратно. Но это становится некой традицией — каждый вечер теперь Антон рассказывает ему что-то из тех трех лет.       Арсений ему чертовски благодарен, Диме с Сережей тоже. В офисе они втроем наперебой вспоминают что-то, и Арсений изо всех сил представляет это в голове.       Это каждый раз странное ощущение — воспоминания словно всегда были в голове, а он до них всего лишь докапывается будто. Вспоминает, где конкретно они лежат в черепной коробке.       Это немного выматывает, но счастье, которое приходит вместе с воспоминаниями, просто неописуемо.       Но за неделю Арсений замечает то, как поникает Антон. То, как с каждой историей его улыбка становится все более пластмассовой. То, как иногда он долго-долго смотрит на Арсения, спрашивая «ну как?», и его губы нервно поджимаются в ожидании.       Арсений не решается спросить — отношения с Антоном у них сейчас странные. Они, конечно же, друзья. И ближе, чем были для Арсения три года назад.       Жить с ним в одной квартире уже не кажется странным, ездить на его машине каждое утро до офиса. Делить диван по вечерам за просмотром выпусков.       Но Антон больше не тянется к нему, больше не заводит разговоры об их отношениях. Отводит взгляд, стоит пересечься. И не смущенно отводит, а с тяжелой грустью.       Что-то в нем будто сдается за эту неделю. И Арсений не может понять, что именно.       На своего Арсения на экране он смотрит с бесконечным светом в глазах. Да таким, что Арсений чувствует себя лишним.       Антон скучает по своему Арсению так скрытно, что выходит слишком громко и заметно. Арсений чувствует себя дешевой подделкой.       Ему словно бы никогда не догнать того Арсения. Никогда даже к нему не приблизиться.       И это изменение в их динамике должно его радовать — Антон явно в нем не заинтересован сейчас, стоило ему понять, что Арсений и его Арсений слишком разные.       Но это бьет как-то слишком сильно, как-то слишком прицельно. Он может быть в том же теле, с тем же голосом и чертами, но он никогда не будет тем самым Арсением.       Арсением с экрана, Арсением из галереи в телефоне. Арсением, что в сердце у Антона до сих пор.       За три года люди меняются кардинально. Арсений поменялся тоже, наверняка. И Антон больше не пытается хоть как-то восстановить свои отношения.       Арсений пытается заставить себя радоваться этому. Но выходит только завидовать.       Он знает это чувство и распознает его быстро — он завидует тому Арсению. Даже на простые пиксели на экране Антон смотрит с куда большим обожанием, чем на него, сидящего на расстоянии вытянутой руки.       Ни одно воспоминание не связано с ними. Они всегда какие-то общие, про работу. Про съемки, гастроли, про ребят.       Никогда не про них двоих. Антон наверняка не хочет с ним делиться этим. И Арсений понимает, правда.       Он не тот же человек. Даже если в том же теле — Антон его не любит. Нет, не так. Антон любит не его. Не совсем его.       Совсем не его.       И Арсению никогда не стать другим Арсением. Арсением Антона. Он просто не сможет. Он ничего не помнит. И никто ему ничего не расскажет.       Почему-то от этой мысли больнее всего. Кем он был? Кем он стал за те три года? Неужели Арсений никогда об этом не узнает?       Эта вся ситуация начинает раздражать, и Арсений знает, что он не прав, когда начинает вести себя как сука по отношению ко всем вокруг.       Но это как защитная реакция. Как панцирь, которым он пользуется всегда. Проверенный метод.       Поэтому когда Антон в очередной раз отвечает за него Стасу насчет съемок, очевидно раздраженный (Арсения тоже раздражает настойчивость Стаса) тем, что тот давит, Арсений не выдерживает.       Накопленная за неделю нервозность вырывается сама.       — Я могу и сам за себя ответить, — язвит он, складывая руки на груди.       Они с самого утра сегодня почти не говорили — упаднические настроения Антона спасти было почти невозможно. Арсений и не пытался, если честно.       Потому что он знает, от чего такое тяжелое выражение лица на Антоне. Он знает, ведь Антон на него теперь не смотрит. Антон его больше не касается.       Антон теряется, поворачивая голову на Арсения. Он смотрит с вопросом в глазах.       — Я не…       — Ты постоянно делаешь это, Шаст, — раздраженно выдыхает Арсений, сам не понимая, как успевает разгореться огонь в груди. — Каждый ебаный раз.       От тона своего же голоса хочется закрыться, но обида в груди (на что? на то, на чем он настаивал все это время?) заставляет продолжать.       — Арс, я же просто… — говорит Антон недоуменно, поворачивается уже корпусом, забывая напрочь про Стаса напротив.       — Я не перестал быть человеком со своим мнением после падения, окей? — вскидывает раздраженно руками. — Я не твоя подружка, чтобы за меня решать. Я взрослый, блять, мужчина.       Антон просто открывает рот, его брови поднимаются вверх. Остальные в кабинете нервно переглядываются, явно не ожидая такого.       Арсений и сам такого от себя не ожидал. Его не оскорбляет то, что Антон пытается его защитить, на самом деле. Это даже немного приятно.       Но какого черта он тогда даже взглянуть на Арсения не может? Всего за неделю он так резко похолодел, отстранился. Арсений знает, почему. Эту версию Антон полюбить не может. Вот конкретно его он полюбить не может.       Арсений не знает, чем он хуже себя самого. Что в нем такого, что так отталкивает человека, который любил его в будущем?       Эту любовь почувствовать Арсений успел, а потом Антон увидел его и понял, что нет. Что он хуже, чем другой Арсений. Просто боится сказать это уже наконец.       Его поведение бьет и по самооценке, и по сердцу. Арсений знает, что это не просто зависть другой версии себя. Это ревность.       Но он этого себе не говорит даже в голове.       — Почему ты так остальных не защищаешь? Или только я в твоих глазах беспомощный дурак?       — Я никогда не считал и не считаю тебя беспомощным…       — Тогда хватит! Оставь меня, а не нянчись! Поверить не могу, что я мог позволить кому-то решать за меня и считать это нормой, раз ты так спокойно говоришь от моего имени.       Антон тяжко вздыхает и прикрывает глаза. Это выводит еще сильнее, и Арсений знает, что слова, готовые вырваться из его рта, злые и грубые.       Но ведь он все равно в чужих глазах не такой идеальный уже, так ведь? Ведь он все равно хуже того Арсения?       Желание уколоть превышает желание спросить «почему?».       — Тебе надо уже принять, что мы только друзья теперь и я не буду молча терпеть такое отношение. Не надо больше решать за меня, потому что наши жизни больше так не связаны. Я не знаю, когда до тебя уже это дойдет, Шаст, но хотелось бы, чтобы побыстрее.       Слова дерут и обжигают его собственное горло. Они лживые. Они грубые. И настолько очевидно фальшивые, что, кажется, это распознать можно за секунду.       Но Антон не распознает. Антон от них отшагивает, как от удара. Смотрит прямо в глаза (впервые за несколько дней, и Арсений так ждал этого, но в них лишь боль) и ничего не говорит в ответ на грубости. Не пытается что-то сказать в свою защиту.       Он лишь вдыхает воздух, выдыхает его медленно и кивает.       — Я понял, — говорит он, его голос тихий и бесцветный совсем. — Прости.       И отступает еще на шаг.       Вся злость в Арсении сдувается, как шарик. Ему вдруг так хочется забрать все свои слова назад. Но он не может. Поэтому молчит. Продолжает играть недовольного.       Антон разворачивается, идет к двери и просто уходит. Спокойно, неспешно. Скрывается за поворотом. Арсению кажется, что внутри него трясутся даже кости.       — Это было ужасно грубо, Арс, — говорит Дима разочарованно, отворачивается к ноутбуку обратно.       Сережа смотрит на него пристально, качает головой, но в глазах понимание. Арсений знает, что тот все понимает. Арсений знает, что Сережа видит за этим говном настоящую причину. И от этого страшно.       Поэтому он лишь садится на диван обратно, открывает телефон. Ничего такого, правда. И то, что его пальцы трясутся на открытии календаря, — фигня.       — У меня в этот день прием, Стас, — говорит он ровным голосом. — Да и я не уверен, что у меня есть силы на долгие съемки сейчас.       Стас ему кивает, кидает взгляды на дверь. Арсений и сам хочет посмотреть, но заставляет себя смотреть на чужую лысину.       — Да, я понял, — отвечает тот сухо, откашливается и поправляет кепку. — Потом обсудим.       Садится за рабочее место вновь. Никто ничего больше не говорит. Арсений слышит свое стучащее где-то в горле сердце.       Антон не приходит к обеду обратно. Никто о нем ничего не говорит. Но он пишет краткое сообщение и больше ничего.       «не смогу отвезти домой сейчас, вызови такси, пожалуйста, и напиши, как доедешь» — говорит ему сообщение.       Сухо, никак, словно бы ничего и не было. Арсений сглатывает подступающее чувство ненависти к себе и кидает «ок».       Ничего, правда, не «ок». Он хочет ударить самого себя за шоу.       Антон возвращается лишь к вечеру. Арсений смотрит выпуск, сидя на диване, хотя ничего происходящего на экране особо не запоминается.       Звук ключа в скважине пугает и радует одновременно. Но с дивана он не встает. Делает вид, что выпуск посмотреть важнее.       Он актер — он играет до конца. Хоть и ненавидит себя за это.       Антон просто проходит в комнату — ничего не говорит. Шумит чем-то пару минут и выходит. С дорожной небольшой сумкой.       Сука.       — Ты… — начинает Арсений от страха и не знает, что сказать дальше. — Зачем?       Он кивает на сумку головой, складывает руки на груди, а пальцы мелко трясутся. Антон поднимает взгляд, старается сделать лицо расслабленным. Арсений все равно видит складку меж бровей. Видит зажатую челюсть.       — Я пока поживу у Лизы пару дней, наверное, Арс, — говорит он, и в голосе нет никакой злобы совсем.       Лишь усталость. Лишь какое-то принятие. Арсения тошнит.       — Лизы? С «Цитат»? — спрашивает он, и в груди затягивается узел.       — Да, с ней, — тихо подтверждает это Антон и начинает идти дальше, мимо дивана к двери.       Арсений на панике хватает чужое запястье. Сам не особо осознает. Ему вдруг становится так страшно и так бесконечно стыдно.       — Стой, — выходит выдохом просьба, он встает с дивана в секунду, и они стоят друг перед другом в темноте вечера, и только свет от экрана телевизора освещает зал.       Антон руку не выдергивает, но напрягается всем телом.       — Арс, все нормально, — заверяет он и кивает, но это вранье.       Очевидное вранье, потому что Арсений все в глазах видит. Вообще все.       — Если ты из-за того, что было днем, то прости меня, я погорячился, ты не со зла и…       — Дело не в этом, — перебивает его Антон и поджимает губы.       Арсению кажется, что сердце вот-вот пробьет грудную клетку — так сильно оно колотится.       — Я просто не могу так больше, хорошо? — говорит он мягко, свободной рукой чуть давит на плечи Арсения, усаживая на диван обратно.       Ставит сумку на пол, садится на диван тоже. Близко так, они коленями друг в друга упираются.       Арсению кажется, что он не дышит.       — Я знаю, что я буду звучать как эгоист, но мне тяжело, Арс. Так, блять, тяжело быть здесь. И это не из-за тебя. Я просто плохо дружу с переменами в жизни, ты же знаешь. Или не знаешь. Арс, просто…       Но он фразу не заканчивает. Так и останавливается посередине и замолкает. Арсений чувствует чужое тепло своими пальцами, почти чувствует чужое сердцебиение. Специально прижимает пальцы к венам на запястье сильнее. Да, сердце колотится так же, как и его собственное.       — Его больше нет, и мне нужно с этим смириться, — продолжает Антон, и это звучит как признание в преступлении, таким виноватым тоном он говорит. — Это звучит глупо, ведь ты не умер, и я бесконечно счастлив, потому что, когда я увидел тебя на полу и без сознания, Арс, клянусь, я думал, что я сойду с ума там. И я не представляю, как тяжело тебе, и я не имею никакого права жаловаться, но… Я люблю его, а его, по сути, больше нет. Потому что ты дал понять мне, что вы разные люди. И ты прав в этом. Но я… я так скучаю по тебе. По нему.       Арсений уверен, что от чужого голоса и такого ласкового взгляда его сердце рвется на куски.       — Продолжая жить здесь, я лишь травлю себя. Я думал, что когда к тебе начнет возвращаться память, то все вернется. Но это не так. И так, как было — больше никогда не будет. Я не могу больше ждать того, что ты станешь им. И это не плохо, что вы разные. Просто… это как переживать расставание и при этом жить с близнецом партнера, — усмехается он горько и переплетает свои пальцы с пальцами Арсения. — Прости меня. Но я не такой сильный без тебя.       Его большой палец мягко гладит кожу на руке Арсения. Нежно так, полюбовно, Арсений никогда не чувствовал себя таким важным и любимым в жизни, как чувствует себя сейчас. От всего лишь держания за руки.       Кем был тот Арсений, что, несмотря ни на что, Антон все еще любит его настолько сильно? Что было у него, чего нет у Арсения сейчас?       — Я очень надеюсь, что ты все вспомнишь и все станет хорошо. И я очень надеюсь, что разлюблю тебя. Его. Вас, в общем. Я запутался в этом. Но я не могу этого сделать, пока мы живем вместе.       — Шаст… — шепчет Арсений, сжимает судорожно чужую руку и чувствует, как слезы стоят в глазах, но не только у него. — Ты не должен бросать свою квартиру из-за этого.       — Моя спина уже не вывозит диван, Арс. Я чувствую себя призраком здесь без… него. А для тебя эта квартира почти новая.       Он встает с дивана, отпускает руку Арсения, берет сумку с пола. Арсений встает вслед за ним, как заколдованный. У него нет ни одного слова, только какой-то коктейль эмоций, которые затапливают его с ног до головы.       — Это неправильно, — шепчет Арсений, обнимает себя руками.       Антон смеется мягко, устало, обувается и притягивает в свои объятия. Крепко так. Арсений тут же утыкается в чужое плечо лицом, «прости» разрывают горло, но так и не вырываются.       — Я заберу тебя утром, как обычно в 10, хорошо? Буду у подъезда.       — Я вызову такси, — выдавливает Арсений, голос дрожит.       — Лиза живет недалеко, буквально в соседнем районе. Увидимся завтра утром?       Он отстраняется, смотрит в глаза. Арсений знает, что он поступил как самый большой говнюк на свете. И что Антон все равно ведет себя как самый лучший человек на свете, несмотря на это.       — Я могу лечь на диван сегодня, — предлагает он, хватается за последнюю надежду.       Антон тянется рукой к его лицу, но останавливается и кладет на плечо вместо этого. Арсений почти готов расплакаться.       — Не забудь таблетки и пиши, если что. Я тут рядом, быстро прибегу, хорошо?       Арсений лишь кивает слабо. Смотрит до тех пор, пока дверь с тихим щелчком не закрывается. Пытается вдохнуть. Грудь словно наполнена изнутри огнем и лезвиями.       Он в эту ночь спит на диване.

***

      Арсений стоически делает вид, что все хорошо, лишь несколько дней. Ужасно долгих и отвратительных дней, когда улыбается всем и говорит, что все в полном порядке.       Ничего не в порядке совсем. После двух ночей на диване его спина буквально взорвалась болью на утро.       А Антон на диване спал почти месяц. Месяц! И даже слова не сказал насчет неудобства. Не намекнул ни разу. Просто терпел. И диван, и сучливого Арсения, и свою собственную потерю переживал один.       Видеть его — больно. Хоть он и делает вид, что все хорошо. Как и Арсений. Но его чуть припухшие глаза на следующее утро ударили так больно по сердцу, что вздох было сделать невозможно.       И эти дни Антон много времени проводит в офисе с Лизой, куда та теперь приезжала ежедневно. Арсений понимает, что они лишь хотят снять «Цитаты» в ближайшее время и готовятся к ним, но чувство ревности убрать не получается.       И оно неправильное. Арсений не имеет на него никакого права. Не после всего, что он сказал и сделал. Не после того, как своим поведением выгнал человека из квартиры.       Иногда он думает о том, как был бы зол тот Арсений. Как он был бы разочарован. Как был бы расстроен тем, что Арсений так разбивает сердце его партнера.       Как бы тот Арсений возненавидел его за это. Арсений сам себя ненавидит за это. Он бы понял.       Быть одному в квартире поистине невыносимо. Теперь он ощущает чужое отсутствие. Ему кажется, что именно он в этой квартире гость. Сломавший все, что можно было сломать.       Он знает, что им нужно поговорить. Но не находит в себе смелости. И сил. И эти дни складываются в один большой долгий авторский фильм про сожаление. Так бы его и назвали, наверное.       И Арсений в нем главный герой. И он впервые хочет отказаться от такой роли. Впервые хочет просто… перестать быть собой.       Антон ведь за эти три года смог через все защитные механизмы и преграды к Арсению пробраться. И Арсений его пустил к себе в жизнь. И был счастлив, видимо.       И, какая ирония, сам же это все и уничтожил. Хочется кому-нибудь за это дать леща, но из претендентов лишь он сам.       — Ты нормально? — спрашивает его Дима, смотрит обеспокоенно.       Они вдвоем в кабинете, Антон с Лизой только что ушли куда-то, Стас с кем-то на телефоне в коридоре, а Сережи сегодня не будет.       — Да, — кивает Арсений, натягивает улыбку.       Дима не ведется. Его холодные глаза сканируют его, словно лазеры. Не верит. Конечно же, он ведь не дурак.       — Ты выглядишь устало, — замечает Дима. — Головные боли?       Арсений мотает головой. Складывает руки на колени. Выдыхает. Он не умеет просить помощи. Пока что. Умел ли это тот Арсений?       — Он съехал, — говорит он тихо.       — Я знаю.       Знает. Конечно же. Они же хорошие друзья.       — К Лизе.       — Тебя это напрягает? — спрашивает Дима. — Я думал, ты будешь рад разъехаться.       Арсений усмехается горько.       — Я тоже так думал.       Дима чешет бороду, встает с рабочего места и садится рядом на диван. Участливо хлопает по плечу.       — Я знаю, что ты не хочешь слышать о ваших отношениях особо, но я понимаю его. Я бы тоже не смог жить с тобой, будь я им. Когда мы говорили в последний раз, он был так рад, что воспоминания возвращаются, а потом резко вновь загрузился. Я думаю, что у него кончились силы. Не злись на него. Он правда пытался.       — Я не злюсь, — тихо шепчет Арсений и прикрывает глаза. — Я не злюсь на него. Я злюсь на себя.       — Ты не виноват в этом, Арс, — качает Дима головой. — Ты не падал специально. Ты не терял память специально.       Арсений чувствует, как в животе что-то больно сводит словно судорогой. Он поджимает губы, моргает часто-часто. Он не может плакать в офисе, это слишком.       — Я разрушил его отношения.       — Ты не специально, и… так просто вышло. Некоторые вещи просто случаются, и все. И с этим ничего не сделать. Ты не виноват в том, что не любишь его после того, как забыл важные для развития ваших отношений моменты.       От чужих слов тошнит и мутит. Арсений закрывает лицо руками, давит на глаза до цветных пятен.       — Он справится с этим. Антон сильный. Просто дай ему время, хорошо? И не вини себя. Он тебя точно не винит.       — У них все было серьезно?       — У вас, ты имеешь в виду, — говорит Дима. — Я не знаю, но мне казалось со стороны, что да. Вы так долго к этому шли, и я знаю, что вам было хорошо вдвоем. Мне жаль.       Арсений кивает.       — И мне.       На четвертый день он сдается и открывает галерею, параллельно открывая вино. Это ужасная ошибка, и он осознает это еще до того, как включает первое видео.       Но в последнее время он амбассадор глупых решений, так что… какая разница?       На каждом видео они счастливые. Как суки счастливые. И Арсений себя в них не узнает до сих пор. Он в них какой-то… слишком расслабленный. Слишком довольный и открытый. Он смотрит на Антона на этих видео так, как смотрят на любимое домашнее животное. На что-то очень дорогое.       Арсений не привязывается к людям. Он самостоятельный, он много говна пережевал. Но этот Арсений, что на видео, танцует в тапочках с Антоном медленный танец посреди зала (там еще нет дивана, квартира еще пуста) и смеется так, как смеются люди, у которых нет забот.       Так смеются люди, которые очень счастливы.       Арсений себя счастливым не помнит. Довольным, удовлетворенным и уверенным? Да.       Счастливым? Это что-то из далекой юности, из детства. Что-то не про взрослую, наполненную работой жизнь.       Но нет, вот он, на экране его телефона. Улыбается, жмется губами к щеке Антона, привставая на носочки.       Словно ничего такого.       Арсений отпивает из бокала вино и листает дальше. Кислый привкус от совместных фотографий во рту — лишь плохое вино, убеждает он себя.       Точно-точно.       Он переходит в переписку. До такого дна он еще себя не опускал. Уважал приватную жизнь… себя. Ну, то есть с точки зрения этики он ничего не нарушает. Просто листает вверх пару раз, не ища ничего конкретного, и останавливается на диалоге прошлого лета.       «арс?» — читает он сообщение от Антона в диалоге.       «а если я скажу что отказался от съемок на завтра и забронировал домик где-то в жопе области на два дня, то мне стоит заезжать в аптеку по пути домой?       ;)»       Арсений усмехается нелепому смайлику, листает ниже.       «Чтобы ебаться с волками в лесу?»       «а ты разве не рыбы по знаку зодиака?»       «У меня завтра фотосессия, я договаривался»       На сообщении стоит дизлайк от Антона и Арсений усмехается и этому.       «отмени»       «Шаст, я давно ее планировал»       «я тебя буду весь день фоткать клянусь арс поехали»       «Ты ненавидишь меня фотографировать»       «зато тебя люблю и готов идти на жертвы»       «Тогда заезжай в аптеку :)»       Арсений кладет телефон на стол, отпивает еще пару глотков. Ощущение, словно он вторгается в чужое личное пространство. Подглядывает.       Он набирает Сережу. В своем времени он именно так и делал, когда терялся в мыслях у себя в голове.       — Да? — говорит Сережа, Арсений ставит на громкую и откидывается на спинку стула.       — Что есть в вашем Арсении, чего нет у меня?       Сережа в трубке издает какой-то вопросительный звук.       — Чего?       — Чем он лучше?       — Блять, Арс, ты как себя чувствуешь? Ты нормально?       Арсений закатывает глаза и складывает руки на груди. Гневные взгляды посылает в свой лежащий на столе телефон. Но ответить ему нечего. Нормально ли он? Отличный вопрос.       — Это из-за вашей ссоры?       — Он съехал.       — Я знаю.       — Наши отношения — общественное достояние коллектива, да? — фыркает он.       — Мы ваши друзья, и поэтому мы знаем происходящее, — немного недовольно отвечает ему Сережа. — А не потому, что это сплетни какие-то. Хочешь знать, чем ты отличаешься от себя самого же без травмы? Ты сейчас людям доверяешь, Арс. Открываешься им. Не просто по пьяни вываливаешь проблемы, а потом отказываешься их обсуждать и признавать их существование.       Арсений знает, на что намекает Сережа. И от этого становится неуютно и тревожно.       — Иногда пьяная болтовня — просто пьяная болтовня, Сереж.       — Да что ты? — усмехается тот. — Арс, ты сейчас врешь себе, а не мне. И зачем? Ладно тогда, когда ты мог подумать, что это не взаимно и игра не стоит свеч. А сейчас что? Ты попал в буквально то будущее, о котором боялся подумать, и что? Сдаешь назад? Боишься чего?       — Он любит не меня.       — Ой, блять, давай только вот этот мем не разыгрывать, окей? Он любит тебя.       — Он любит своего Арсения, — говорит он, и от слов, которые звучат в реальности, все тело покрывается мурашками.       Сережа цокает прямо в трубку, шумит чем-то. Арсений не обижается. Он знает, что Сережа его любит, просто… он иногда невыносимый, Арсению от самого себя иногда тошно.       — Ты и есть «его Арсений»!       — Тогда почему он не здесь, а? Почему он у какой-то Лизы?       — Потому что ты сказал ему идти нахуй, Арс! Потому что ты при всех сказал ему, что ничего не светит. Что он может забыть о своих отношениях. И он не здесь потому, что твое решение уважает. Которое ты спизданул со страха! И теперь что? Страдаешь, хотя сам решил, что вот так должно быть. Ты себе признайся уже, что тебя от мысли о ваших отношениях не тошнит, а наоборот.       — Сереж…       — Ты любишь его?       Арсения вопрос застает врасплох. Он поджимает губы, прикрывает глаза. Сердце стучит так громко, что ощущается в горле. В голове так тихо, вдруг, мысли не копошатся по углам. Потому что ответ очевидный.       Но Арсений трусит.       — Я не знаю.       — Знаешь, — отрезает Сережа, даже лишь по тону голоса из трубки можно представить, как серьезно сейчас его выражение лица.       — Серый, я… не могу. Мне страшно.       — Арс, — говорит тот медленно и четко. — Ты уже смог.       «Уже смог».       Кажется, эта фраза бьет прямо в грудную клетку. Выбивает весь воздух. Словно Арсения кто-то и вправду ударил в солнечное сплетение локтем. Он ведь правда уже сделал то, чего боялся. Этот Арсений смог признаться себе, Антону и близким людям вокруг.       Смог перебороть все, что останавливало его.       — Не знаю, помнишь ли ты, что именно говорил в тот очень давний для меня разговор, но я помню.       Арсений не помнит. Он помнит лишь то, что ему было так больно внутри, что он набухался у Сережи дома после очередных съемок, а потом очень долго пытался рассказать что-то. Большую часть вечера они молчали, а Арсений лежал головой на плече друга и смотрел в стену.       — Я никогда не говорил спасибо за тот раз…       — Я твой друг, мне не нужны спасибо, Арс. Мне нужно, чтобы у тебя было все хорошо. И только ты сам себе в этом мешаешь сейчас.       — Ты не понимаешь…       — Да, я не понимаю, потому что не был в этой ситуации, — перебивает Сережа. — Но я тебя знаю. И ты заслуживаешь большего, чем сам себе позволяешь. И ты уже однажды это понял. И я знаю, что сможешь понять и во второй раз.       Арсений опускает голову. Проводит пальцами сквозь волосы. Ему так хочется понять себя, а он не может. И принять себя тоже.       — И все же я не буду тем Арсением.       — Никто этого и не ждет, кроме тебя. Отношения тебя не поменяли в корне, ты все тот же человек. Ты просто перестал мучить себя и стал счастливее.       — Что мне делать? — спрашивает он, и выходит шепотом.       Потому что он знает, что проебался. Но не знает, как исправить.       — Просто поговори с ним. И доверься. И прекрати бояться самого себя. Как бы меня иногда вы вдвоем ни бесили со всеми этими своими телячьими нежностями, но… Арс, он любит даже слишком сильно, как по мне. И ты тоже. Ты просто забыл. Но любить не переставал. Лишь снова стал бояться.       Как это — не бояться? У Арсения правда получилось в один момент не бояться? От этой мысли все тело словно бы наэлектризовывается.       Ему нужно проделать путь дважды. Вот и все. Арсений решительно кивает в пустоту квартиры.       — А ты не знаешь адреса Лизы?

***

      Лиза смотрит на него такими широкими глазами, что становится неуютно.       — Привет?.. — говорит Арсений, нервно потирая руками.       — Арс? — спрашивает она, приоткрывая дверь шире и пропуская в квартиру.       В квартире уютно и светло, спокойно как-то даже. Арсений чувствует себя шаровой молнией, которая пришла нарушить покой.       — А Антон… — не успевает сказать он, как его обнимают.       Лиза на вид хрупкая девчонка, но руки так крепко жмут его к себе, что хочется даже отшагнуть. Но он не отшагивает.       — Прости, ты меня наверное вообще не помнишь, — неловко говорит она, выпуская Арсения из объятий и складывая руки на груди. — Я как-то забыла, что мы еще не друзья с тобой.       — Все в порядке, — улыбается Арсений, щеки затапливает румянцем. — Я очень рад познакомиться во второй раз.       Арсений таких добрых глаз не видел давно. И таких ярких. Ему даже стыдно немного за ревность.       — Антон на кухне, если что. Я сказала ему, что открою дверь сама и если скоро не вернусь, то он выйдет сам. Он только… немного пьяный. И грустный.       Он усмехается.       — Я тоже.       Лиза улыбается ему широко, берет ветровку из рук и вежливо ждет, пока Арсений разуется. Он даже не знает, что будет говорить Антону.       Но самое сложное уже сделано — он пришел сюда. Все остальное не так важно.       — Он… нормально? — спрашивает Арсений осторожно, боясь услышать ответ.       Лиза поджимает губы, начинает говорить тише.       — В первую ночь он просто пришел и очень долго молчал, мы просто сидели в полной темноте и тишине. Он лишь сказал, что все с ним хорошо будет и ему нужна лишь помощь с жильем ненадолго. Я не стала его расспрашивать. Ты знаешь, каким он бывает, когда сильно переживает — просто закрывается.       Арсений не знает. Но он ничего не говорит.       — Я не выгонял его, честно…       — Он так и не сказал. Слушай, он вообще ничего плохого о тебе не сказал, если ты об этом переживаешь. Ни слова.       — И зря.       Лиза тут же качает головой. Ее рука осторожно сжимает плечо Арсения.       — Не надо. Он мне все объяснил, и… ты имеешь право распоряжаться своей жизнью. Ты не обязан ему ничем. Не думаю, что он что-то ждет от тебя. Антон просто… горюет.       — Я могу его увидеть?       Лиза провожает его на кухню, проходит первая сама, и Арсений заходит следом. У Антона комично открываются глаза.       — Арс? — спрашивает он, встает из-за стола, подходит в два широких шага. — Что случилось? Ты в порядке?       В его голосе так много волнения, переживания, его глаза скачут по всему телу Арсения, словно пытаясь найти проблему, которую нужно решить. Его руки поднимаются вверх, словно готовые обхватить плечи, но они этого так и не делают. Антон неловко сует их в карманы вместо этого.       Что делать, если самая большая проблема Арсения — он сам?       — Я пришел извиниться, — качает он головой, улыбается слабо. — Простите, если помешал.       — Арс, — улыбается ему Антон, его зеленые глаза вдруг кажутся самыми яркими на свете. — Я не обижен. Правда.       Он смотрит прямо в душу, кажется. Старается словно бы успокоить Арсения. Даже сейчас.       — Я оставлю вас, буду в зале, хорошо?       Арсению она так нравится. Он и не удивлен, что они подружились. Лиза кидает поддерживающий взгляд и скрывается за поворотом.       Теперь они вдвоем на чужой кухне, в которой горит лишь какая-то тусклая лампочка в углу вместо люстры.       — Я не хотел портить вечер…       — Я очень рад тебя видеть, — перебивает его Антон, весь какой-то мягкий и открытый.       Даже из своего времени Арсений знает, что алкоголь развязывает ему язык и делает чуть более эмоциональным.       — Я не придумал, что именно буду говорить, на самом деле, — признается Арсений, так хочется уже просто сказать правду и не врать.       Антон не заслужил вранья. А Арсений просто иначе не умеет. Пока что.       — Я правда ни на секунду не был обижен на тебя, Арс. Все в порядке.       — Ты в порядке? — фыркает он и тут же одергивает себя, потому что ему не нужны сейчас никакие защитные механизмы. — Только честно.       Антон садится на стул за стол, прикрывает глаза, делает глоток какого-то домашнего коктейля.       — Нет, но буду.       Арсений садится рядом. Специально вплотную. Бедром вжимается в чужое теплое бедро. Чтобы чувствовать. Чтобы привыкнуть.       — Почему ты никогда не рассказывал мне о нас?       Антон словно бы зависает. Смотрит пристально, словно ответ на немой вопрос выглядеть пытается.       — Нас?       — О наших отношениях.       И Антон никак его не подкалывает за это. Не тыкает в то, что недавно Арсений просил его разделять их. Никак не иронизирует, не злится. Наоборот, в его глазах что-то словно светится от этого. Ну, или это алкогольный блеск.       И от этого тепло разливается по телу.       — Ты сказал, что… я думал, тебе противно будет, поэтому и не стал.       «Противно». Скорее страшно, боязно. Но никогда не противно. Не тогда, когда Арсений еще в свое время на самых тяжелых моментах плакал пьяным в плечо друга, потому что оно должно было быть противным, а было слишком хорошим.       Не тогда, когда винил себя за очень неправильные чувства.       — Расскажи что-нибудь, пожалуйста.       — Арс, я не думаю, что нам стоит…       — Пожалуйста.       И обхватывает чужую руку, лежащую на столе, своей. Осторожно и боязно, но обхватывает.       — Что угодно, — добавляет Арсений. — Что первое придет в голову.       Антон смотрит на их сцепленные руки на столе, сглатывает слюну, его кадык прыгает вверх-вниз. Волнуется. Арсений волнуется как черт тоже.       — У тебя есть спектакль, после которого ты вечно домой привозил цветочный магазин, — тихо начинает Антон, прикрывает глаза и улыбается. — И после спектакля от тебя всегда ими пахло. И гримом. И это мой любимый запах — грим и цветы. Я всегда в эту ночь после спектакля засыпал лучше всего, быстрее всего. Когда я думаю о тебе, то этот запах словно бы в носу стоит.       У Арсения от мягкого тона сжимается сердце. Антон рассказывает это с такой светлой улыбкой на губах, что хочется выть.       Арсений вместо этого гладит пальцем кожу чужой руки.       — Ты все еще бегал по утрам, а я уже не просыпался от того, что ты встаешь и собираешься. Но первое время мне было непривычно, я вставал от шума. Ты всегда целовал меня и обещал прибежать как можно быстрее обратно. И когда я просыпался, а тебя уже не было, я даже жалел, что не проснулся.       И все в прошедшем времени. С какой-то смиренностью. С каким-то покоем.       — Ты обставлял квартиру сам, почти все комнаты. И ни разу меня не упрекнул за то, что я так-то скинул все на тебя. У меня тогда были небольшие проблемы в семье, мне пришлось уехать на пару дней, а тогда должны были приехать строители. И ты все эти дни делал все сам. Лишь спустя пару месяцев ты мне рассказал, что там было очень много накладок, но ты решил не беспокоить меня.       — Ненавижу стройки, — признается почему-то Арсений.       — В этом и дело. И ты все равно согласился делать все сам. Это значило для меня очень много, — кивает ему Антон и вдруг наклоняется, прижимаясь лбом к их сцепленным рукам. — Как же я по тебе скучаю.       Глухо так, Арсений чувствует движение чужих губ своей кожей. Ему хочется то ли кричать, то ли выблевать весь обед с ужином из себя.       — Я недавно вспомнил тот вечер из фоток возле костра. Мне Дима рассказал.       — Хороший был день, да, — соглашается Антон, ложится щекой на руки и смотрит своими чуть поплывшими глазами. — Я тогда предложил тебе купить совместную квартиру и съехаться.       Арсений этого конкретно не вспомнил. И обида вспыхивает в груди. Но не улыбаться не получается — как он, наверное, был счастлив в тот вечер.       — Я сразу согласился?       — Да, — выдыхает Антон. — Я даже удивился. Я думал, что для тебя это все было не всерьез. Ну, то есть…       Он замолкает на несколько секунд, словно собираясь с мыслями. А потом продолжает:       — Мы сошлись почти случайно. Я никогда не планировал тебе говорить о влюбленности. Думал, просто перерасту, но годы шли, и ничего не получалось. И я не был уверен, что ты чувствуешь так же ярко, как я. До сих пор не знаю, почему ты согласился. Никогда не спрашивал, честно говоря. Боялся, что все — просто затянувшийся прикол. Но когда ты согласился тем вечером — я убедился, что не прикол.       Арсений судорожно выдыхает, сердце так быстро колотится в груди, словно он бежит.       — Это никогда не было приколом, Шаст, — говорит он дрожащим голосом.       — Ну, мы уже не узнаем, наверное, — усмехается он горько.        Арсений собирает в себе все силы. Всю храбрость.       — Нет, мы знаем. Я знаю. Шаст, ты что, думаешь, что ты один был идиотом и ждал, что «неправильная» влюбленность пройдет? Я тебя умоляю, ты не настолько оригинальный.       Антон словно бы на глазах трезвеет. Моргает часто-часто, поднимает голову. Они слишком близко лицами друг к другу, чтобы можно было сделать вдох и не сойти с ума.       — Что?       — Я что, никогда не рассказывал тебе, как у меня отъезжала крыша по тебе молодому и зеленому? Как я пьяный плакал у Сереги на плече, когда ты привез Иру на моторы? Как я…       — Ты врешь мне сейчас? — спрашивает Антон, и в его голосе столько серьезности, что она, будто ведро холодной воды, окатывает с ног до головы.       Арсений качает головой. Антон так близко, что сфокусироваться невозможно почти.       — Похоже, что я вру?       — Я не знаю, Арс, — шепчет Антон, и теплый воздух из его рта можно ощутить на губах. — Ты так отрицал возможность этого в первые дни, а теперь говоришь вот это? Как…       — Тебя удивляет, что я трус? Ты точно жил со мной?       Антон хмурится, за этой шуткой словно бы распознает, насколько сильно на самом деле нервничает Арсений и как он ужасно напуган. Знает. Наверняка знает.       — Я запутался, — говорит он тихо, бессильно почти. — Арс, я ничего не понимаю.       — Я тоже, честно говоря, — кивает Арсений, пальцы Антона переплетаются с его. — Вернись домой?       — Арс…       — Прошу тебя.       Антон смотрит на него с какой-то слишком большой болью. И любовью.       — Как я могу отпустить тебя, если буду возвращаться?       Арсений знает, что нужно сказать. Что он хочет сказать. Даже попросить, скорее. И вновь страшно. До чертиков. Стыдно немного. Но он же уже один раз смог?       Значит, сможет еще раз. Всего один раз. Ради себя из настоящего. И ради того Арсения, которого больше нет, технически.       Он концентрируется на теплоте чужой кожи, на зеленых глазах напротив. На ощущении безопасности, которое испытывает рядом с ним.       И выдыхает, словно бы эти слова всегда были во рту и просто ждали момента.       — Не отпускай.

***

      — Вы делаете успехи! — говорит ему его докторка, делая какие-то записи. — Думаю, метод рассказа самый действенный в вашем случае. Вы вспоминаете что-то через чужие слова, а после этого цепочкой тянутся и другие воспоминания.       — Иногда мне снится что-то, но я не уверен, что это когда-то было…       — Тогда вам стоит спросить у своих друзей. Сны могут смешивать реальность и выдумку, и все же то, что вам снятся воспоминания, тоже очень хорошо.       Арсений кивает, а щеки вдруг горят. Потому что в прошлую ночь ему приснилось, как чужие тонкие руки скользили по его телу, а губы — по лицу, и пришлось неловко выползать в ванную, чтобы Антон не заметил.       Решение спать в одной кровати стало и лучшим, и худшим за все время.       К счастью, кровать была достаточно большой, чтобы два великана, как они, могли спать на разных сторонах и не касаться друг друга. Так что никаких неловких пробуждений в объятиях друг друга.       И все же было в этом что-то интимное. Непривычное, ведь Арсений на своей памяти все еще спал лишь один долгие годы. А теперь вот…       — Спасибо, доктор, — говорит он, вставая со стула и кивая.       Она улыбается ему широко и кратко машет на прощание.       Антон ждет его у кабинета, что-то нервно печатает в телефоне. Завтра у них первая съемка за все время с падения, «Громкий вопрос», и Антон волнуется куда больше, чем Арсений.       — Ну что? — спрашивает он, подрываясь со стула, как только Арсений выходит из кабинета.       — Все отлично, шишка рассосалась, прогноз положительный. Я чувствую себя хорошо, предвосхищая твой вопрос.       Антон закатывает глаза, но после слов все же выглядит куда расслабленнее и спокойнее.       — Я просто переживаю.       — Я знаю, — говорит ему Арсений, мягко сжимает плечо.       Касания — новый рубеж, который он покоряет. Это все еще немного неловко и непривычно, но теплая улыбка, которую Антон не может сдержать каждый раз, мотивирует достаточно, чтобы не останавливаться.       — Ты точно…       — Шаст, еще один вопрос про завтрашние съемки, и мы будем драться, — усмехается Арсений.       Его на самом деле не бесит чужое беспокойство, а скорее приятно смущает. То, насколько Антону не все равно, реально почти сбивает с ног.       Антон открывает ему дверь из больницы и пропускает вперед. На улице немного душно для мая.       — Ну потерпи меня еще день, — тянет он, смешинки в голосе выдают его. — Я знаю, что я доставучий.       Недавно Арсений вспомнил момент, где они с Антоном серьезно обсуждали его неуверенность в себе и склонность к умалению своих достоинств.       — Ты не доставучий, — говорит Арсений, перехватывая взгляд и улыбаясь кратко, пока открывает дверь машины. — Я бы тоже переживал, но все правда хорошо.       Антон садится на водительское и заводит машину. Когда Арсений узнал, что у него есть Порш, то чуть с ума не сошел.       Что было, когда он увидел Антона за рулем, лучше не вспоминать.       — Я до завтра успокоюсь, честно.       — Хорошо, — усмехается Арсений.       Антон включает кондиционер, откидывается на спинку сидения и тяжко вздыхает. Поворачивает голову.       — Прости, я, наверное, тебя так достал этим, но… ты правда хорошо себя чувствуешь?       Не улыбнуться не получается, потому что Антон выглядит как испуганный кот.       — Правда, — кивает Арсений и поворачивается корпусом. — И ты не достал. Мне просто… непривычно.       — Что кто-то переживает?       — Да, и… ну, что это ты. Из всех людей.       Антон растягивает губы в Чеширскую улыбку и тыкает пальцем Арсения в щеку.       — Ты так мило краснеешь.       Он говорит это так буднично, так спокойно, что от этого Арсений краснеет еще сильнее. Как вообще можно к такому Антону привыкнуть? Неужели это чувство в животе теперь навсегда?       — Прекрати флиртовать, мы на открытой парковке.       — Я еще даже не начинал, — говорит он тише, чуть наклоняется в сторону Арсения.       Все это, конечно, в шутку, но вот затягивающийся в животе Арсения узел — не шутка. Прыгнувшее в горло сердце тоже.       Антон замечает его смущение, тут же тушуется и отклоняется назад. Трет немного нервно шею.       — Прости, это я по привычке…       И выглядит правда виноватым, хотя ничего такого и не сделал. Арсений Антона за эту искренность и полюбил (даже в голове так страшно это говорить, но он говорит вопреки всему). За открытость.       После жутко неловких снов (воспоминаний?) очень сложно смотреть на Антона и не думать о чем-то таком. О близости. О поцелуях.       Арсений сглатывает смущение и старается придать себе уверенный вид.       — Расскажи мне, как мы впервые поцеловались, — выдыхает он вопрос, который мучает его последние пару дней.       У Антона на лице загрузка — он словно переводит слова для себя, как будто Арсений вопрос задал на иностранном языке.       На его лице эмоции сменяются, как в калейдоскопе — от непонимания до озадаченности и смущения.       — Неожиданно, конечно, — шепчет он, поджимая губы и нервно облизывая их языком. — Мне нужно… с подробностями или?..       Арсений не сдерживает смешка — прикрывает глаза на пару секунд, сердце тарабанит прямо в голову словно.       — С подробностями, Антон.       — Пиздец, Арс, нельзя в середине дня вот так произносить мое имя.       Поле шутки размывается со скоростью света, и Арсений не уверен, что он против.       — Рассказывай.       — Блять, окей, — выдыхает он. — Это было после какого-то мотора, еще на ТНТ. У нас потом был концерт в Москве через день, а у Сережи был кто-то дома, и ты планировал найти съемную. Я предложил ко мне, так как уже жил один, и… мы немного выпили, и меня понесло совсем чуть-чуть. И я в пьяном состоянии признался тебе.       — Мы впервые поцеловались по пьяни?       — Нет, потому что ты выпил лишь ради приличия и на утро рассказал мне, как я позорился перед тобой. Я тогда чуть не умер на месте — столько лет скрывал от тебя и от всех, а стоило выпить, как распиздел свой секрет тому, кто этим секретом и был. Но ты смеялся тогда, когда рассказывал. И если честно, то я подумал, что пизда. Что конец. Попытался сказать, что это шутка, ну, как обычно. А потом ты наклонился ко мне и поцеловал. Клянусь, я так ахуел, что до сих пор вспоминаю это и у меня все клинит в голове.       Арсений взгляда оторвать не может от лица напротив. От того, с каким чуть поплывшим взглядом Антон рассказывает об этом. Как его глаза прыгают на губы Арсения.       Он наклоняется вперед, опираясь рукой о бардачок у коробки передач. Антон смотрит на него, словно сдавшаяся добыча зверя.       — Вот так наклонился?       — Сука, Арс…       — А что потом?       Ему надо «Оскара» за это. Потому что страшно до жути. Потому что он сейчас, кажется, просто обосрется от страха. Но продолжает играть в эту странную игру.       — А потом мы весь день до концерта только и делали, что сосались в каждом углу моей съемной квартиры.       — Я хорошо целуюсь?       Антон судорожно вздыхает, запинается на вдохе. Его зрачки широкие, как у наркомана. От этого восхищения в глазах напротив штырит и Арсения тоже.       — Ахуенно, — шепчет Антон.       Между ними все меньше и меньше расстояния. Арсений не чувствует своего тела от волнения. Голова ватная.       — А ты?       — Я не знаю, ты мне скажи.       Он вскидывает брови, и Арсений, кажется, растекается прямо на кресле. Антон трехгодичной давности так уверенно себя не вел. Антон трехгодичной давности даже в шутку или в импровизации флиртовал неумело, неловко.       Этот же Антон лишь одними бровями заставляет Арсения почувствовать себя так, словно он молодая дама века так девятнадцатого, которой сказали непотребство.       — Я не помню, — говорит Арсений тихо, каждый вдох дается с трудом. — Напомнишь?       Антон буквально приоткрывает рот, смотрит пристально-пристально.       — Не дразнись, — говорит он, сглатывает громко.       Арсений глазами следит за прыгнувшим вверх кадыком. Поднимает взгляд, чужие губы напротив, оказывается, такие пухлые. Он рукой вцепляется в чужую ногу, словно поддержку ищет. Опору.       Страх все еще где-то в теле, пытается сковать Арсения. Но искры из глаз напротив разбивают оковы до того, как они появляются. Ну не может никто Арсения хотеть вот так.       В переписке, что он листал вновь недавно, он наткнулся на их диалог, в котором на новую фотосессию Арсения Антон ответил «я навечно твой мальтус а ты моя хильда арс».       Гугл сказал Арсению, что это персонажи старой бразильской драмы. Краткие вырезки показали ему, что если Антон правда так считает, то Арсений никогда не будет обделен взглядами восхищения.       И вот один из них сейчас перед ним. И не стать лужей от такого сложно. Арсений держится всеми силами, в том числе и буквально.       — Доктор сказала, что ты должен помогать мне вспоминать, — шепчет он, Антон так близко, что его родинка на носу перед самыми глазами.       — Блять, какой ты…       Он не договаривает, потому что Арсений дергает его за штанину на себя, и они встречаются губами.       Просто жмутся, никаких языков. Лишь слепое доверие, лишь общее дыхание на двоих. Арсений чувствует себя самым смелым человеком на свете, самым бесстрашным.       Теплые широкие ладони Антона взлетают к его лицу, обхватывают мягко. И это точно не новое ощущение для Арсения, но он этого не помнит, и оно ощущается так ярко.       Он всегда был только с девушками, и женские миниатюрные ладони не обхватывали его лицо, потому что он был тем, кто обхватывает. Сейчас же крупные ладони на его щеках ощущаются как тектонические сдвиги плит.       Как что-то фундаментальное. Что-то, что он не знал, что ему нужно будет.       Почему это ощущается так правильно? Почему ощущается так хорошо?       — Боже, пиздец, как же я скучал, — шепчет Антон ему в губы, прижимается ими к уголку губ, к скуле, к коже под глазами.       Нежный, осторожный, полный любви.       — Странно осознавать, что для меня это наш первый поцелуй, а для тебя уже сотый.       Антон смеется ему прямо в щеку, пальцы гладят кожу лица.       — С тобой каждый — как первый, Арс.       Сердце как-то уж сильно сжимается в груди.       — Когда ты только стал таким…       — И как я целуюсь? — спрашивает он, чуть отодвигаясь, чтобы взглянуть в глаза.       Арсений фыркает, несмотря на красные щеки, и закатывает глаза драматично, отворачивает голову в сторону.       — Это был детский поцелуй, как я должен был понять?       На это Антон усмехается как-то слишком… просто слишком, пальцами обхватывает подбородок и вновь поворачивает к себе. На губах уверенная ухмылка.       Как же, блять, ему идет.       — Челендж аксептед, как говорится.       И целует по-настоящему.

***

      Съемка проходит хорошо, хоть и первое время Арсений немного дезориентирован. Какие-то новые правила, условные обозначения, внутренние шутки.       Но все это лишь немного раздражает. Но каждую деталь Антон поясняет ему, отвечает на вопросы, улыбается поддерживающе. Арсений чувствует под собой опору. Рядом с собой, корректнее сказать, но, честно говоря, опора будто бы везде.       Окружает его, как защитный кокон. И Арсений не чувствует себя от этого слабым, что удивляет.       — Стас от счастья сегодня чуть не обоссался, мне кажется, — бурчит Антон, закидывая чипсину в рот.       Промазывает, и она падает на кровать между ними. Арсений тяжко вздыхает и успевает схватить ее сам. Сует в рот.       — Шаст, я не хочу спать на крошках, хватит их тут есть.       — Ты их тоже ешь!       — Как нормальный человек и в рот попадаю. Это у тебя что-то с координацией.       Антон хлопает его ладонью по животу слабо, надувает губы.       — Козел, — фыркает он и закидывает еще одну. — Думаю, он сейчас начнет ставить съемки ежедневно.       — Пусть ставит.       — Вот радость-то будет…       В темноте спальни по-настоящему уютно. Арсений чувствует себя дома впервые за долгое время. У себя дома, в безопасности, в комфорте.       Долгий день наваливается, как тяжелое одеяло. Арсений прикрывает глаза и выдыхает.       — Как тебе вновь оказаться на съемке?       — Я скучал по ним, на самом деле, — признается Арсений. — Хоть все и немного новое, но… мне кажется, словно сейчас между нами всеми что-то поменялось.       Антон усмехается, продолжая хрустеть чипсами.       — Ну да, что-то явно поменялось.       Арсений открывает глаза, недовольно поворачивает голову. Натыкается на озорные зеленые глаза рядом с собой.       — Я не только нас имею в виду. Словно мы вчетвером стали… ближе?       — Куча говна было за несколько лет, поэтому и стали ближе.       Он кивает, ворует еще одну чипсину прямо из чужих пальцев. Как-то слишком правильно ощущается вот так лежать рядом.       — Мы часто ссоримся?       — Вчетвером, в смысле?       — Нет, мы.       Антон поджимает губы, поднимает глаза, словно вспоминает. Арсений не признается даже себе, что чужой профиль завораживает нереально в такой близи.       — Поначалу — да. Мне кажется, мы много боялись тогда. Первый год был сложный. Потом — стало легче.       — Из-за чего?       Антон хмыкает.       — Много из-за чего. Один раз мы так поссорились, что я уехал к маме в Воронеж, а ты приехал потом сюрпризом. А потом мама заставила нас работать на даче.       Арсений вспоминает фотки из телефона — на них они счастливые, радостные, какие-то совсем расслабленные.       — А сейчас?       — Нет, не особо. По большей части мы ссорились из-за ревности, на съемках, например, кто-то из нас мог переборщить с флиртом, а потом мы могли гавкаться всю дорогу в машине.       Ревность. Арсений ревнивого Антона не видел никогда, а вот себя представить легко. Эта черта характера не убирается совсем.       — А потом жестко срывали друг с друга одежду, я так понимаю, — усмехается Арсений, пережевывая еще одну чипсину.       Антон поднимает брови.       — Зря смеешься. Так и было обычно.       — Серьезно?       Арсений не представляет ничего в голове. Не может. Не сейчас, когда позорно убежать в ванную будет слишком палевно. Но оторвать взгляда от чужого лица не может.       — Один раз это было в машине, а потом я неделю ходил с больной спиной. Больше мы так не делали. Но это того стоило. И мойка тоже.       Приходится прикрыть глаза. Арсений думает о том, как его разложили на заднем сиденье и взяли прямо там, и от этих мыслей все тело горит огнем. Где они были припаркованы? Зажимал ли Антон ему рукой рот? Раскладывал сиденья? Или было сильно не до этого?       — Кошмар какой, — хрипит он, отводит взгляд.       Антон усмехается, голос становится бархатным и низким.       — Не ври, тебе понравилось тогда, — говорит он, облизывая пальцы от специй. — Ты вообще большой любитель странных мест.       Тот факт, что Антон знает об этом, немного выводит его мозг из строя. Щеки затапливает жаром. Что там, кажется, все тело затапливает им. Арсений не знает, куда себя деть.       — А ты, я так понимаю, не особо.       — Мне все равно, — жмет Антон плечами, пододвигается ближе и шепчет в самое ухо. — Главное, с тобой.       — Все, хватит, — пытается усмехнуться Арсений, сделать вид, что не горят в нем пожары внутри. — Сходи поставь чайник. Хочу чай.       Антон фыркает, но встает. Бросает многозначительный взгляд на Арсения у самой двери и выскальзывает из комнаты.       Арсений дышит громко, прикрывает глаза, проводит пальцами сквозь локоны.       После этого вечера сны будут сниться точно. И он оказывается прав.       Через пару дней ему снится, как его зажимают на задних сиденьях машины. Во сне не различить лица, но почему-то подсознательно Арсений знает, кто это. Чьи руки так приятно сжимают его.       С каждым разом вставать вот так и убегать в уборную становится все позорнее и позорнее. И он почти уверен, что Антон видит это и знает обо всем. Но ничего не говорит.       Арсений не уверен, рад ли он чужому молчанию или нет.       Потому что они вдвоем, видимо, не понимают, что делать с повысившимся напряжением.       — Да пизда, блять, — ворчит Антон, откидывая джойстик на диван. — Опять ебучее обновление в «Фортнайте», я ебал.       Арсений усмехается, усаживаясь в подушки, забирается с ногами, сгибая их в коленях. Сегодня был легкий день в офисе, они снимали подводки и рекламы, что-то согласовывали, но Арсений в этом не участвовал.       И все же, несмотря на небольшой объем задач, он успел устать за день и подремать по пути до дома в машине.       Антон же закупился пивом в магазине под домом, купив и Арсению какой-то йогурт («ты их пил регулярно, попробуй, раз нравилось»). Вручил его, словно цветы, и увалился играть в приставку.       — Что бы это ни значило, — буркнул Арсений, открывая ленту твиттера.       Антон сказал быть там поосторожней. И не воспринимать все всерьез. Видимо, Антон бывалый.       — А я хотел порубиться в битву, блин, — продолжает канючить он и подползает к Арсению со своего края дивана.       Укладывается на чужие колени головой. Словно бы ничего такого. Арсений смущается и видит, как смущается и Антон. Но они вдвоем, видимо, решили идти до конца.       — Поиграй во что-то еще, — предлагает Арсений, рукой проводит по волосам чуть боязно.       Антон под ним почти незаметно вздрагивает, но улыбается. Прикрывает глаза.       Арсений смелеет, пропускает кудряшки сквозь пальцы, пружинки обвивают их немного, словно удержать пытаются. Мягкие, пушистые немного.       — Я хочу постричься и покраситься, — говорит Антон, прикрыв глаза.       — В какой?       От того, что с ним делятся планами, становится тепло.       — В светлый. Как Эминем, типа.       Арсений присвистывает, поднимает брови. Немного сложно представить такую прическу на Антоне.       — Круто! Когда?       — Ты… не против?       Зеленые глаза снизу распахиваются, смотрят пристально. Только так всегда и смотрят, кажется.       — Это твои волосы, как я могу быть против?       — Тебе просто… когда я подстригся в прошлый раз, ты меня умотал с тем, что я убил твои любимые кудряшки.       Арсений усмехается — да, ведь он сейчас, стоило лишь минуту их наглаживать, влюбился в них по самое не хочу. Бедный прошлый Арсений.       — У тебя чудесные кудряшки, — улыбается Арсений мягко, проводит ногтями по коже головы. — Они тебе очень идут.       — То есть… не краситься?       — Ты хочешь? — спрашивает его Арсений в ответ, палец почему-то мягко гладит бровь.       Антон кивает, поджимает губы. Арсений никогда раньше не замечал, какие же они у него, блять, по-девчачьи пухлые. Это пиздец.       — Значит, красься, — пожимает он плечами просто и обводит пальцем вторую бровь.       — Какой ты взрослый умный дядька, — усмехается Антон, но зрачки у него широкие, а язык все проходится по губам.       Арсений сглатывает вставшую в горле слюну и делает вдох поглубже. От Антона пахнет его одеколоном и пивом. И почему не противно?       — Тебе самому давно не двадцать.       — Не напоминай мне о том, что я больше не молодой и худой.       Арсений цокает, поддаваясь порыву, и щелкает по чужому носу мягко совсем, чтобы не больно было. Обхватывает руками лицо.       — Хватит, ты прекрасно выглядишь. И с кудряшками, и без. И в двадцать пять, и в тридцать пять. Возраст тебе к лицу, кстати.       Антон под ним смотрит как-то уж очень открыто и с чем-то очень большим и неописуемым в глазах.       — Арс, — шепчет он. — Прекрати со мной заигрывать.       — Тебе не нравится? — подхватывает игру Арсений, наклоняется к Антону лицом, понижает голос.       — Мне пиздец как нравится, и в этом проблема.       — Не вижу проблем.       Антон усмехается, чуть приподнимает голову.       — Еще пару фраз таким тоном — и увидишь.       Арсений знает, на что намекает Антон. Прекрасно понимает все. И то, что они эзоповым языком пытаются друг другу намекнуть на секс, — смешно.       Потому что Арсений все еще не отошел от сна, где его берут на задних сиденьях машины. Не отошел от поцелуев на парковке. От вчерашнего разговора вечером.       Он не невинная барышня, и дело не в том, что ему стыдно. Дело в том, что ему немного страшно. Антон спал с ним уже так много раз.       Арсений не спал с ним еще ни разу, даже воспоминания нет ни одного. Это чужое преимущество немного и тормозит.       — Расскажи про наш секс, — выдыхает Арсений чуть быстрее, чем планировал.       — Бля-я-я, Арс, — изламывает брови Антон. — Ты же не серьезно?       Арсений молча лишь поднимает брови. Ладонями продолжает обхватывать лицо.       — Ты затейник, конечно, — хрипит Антон, прикрывает глаза, жмурится, но, резко выдохнув, распахивает вновь.       У Арсения все тело напряжено. Сердце стучит, кажется, в каждой клеточке.       — В первый раз мы все договаривались сделать это дома, долго настраивались и каждый раз тормозили. Оба боялись, как черти. А в итоге после пула в одном из служебных туалетов на третьем этаже впервые зашли дальше поцелуев.       — Мой первый секс с тобой был в туалете?       Антон усмехается, замечая недовольство на лице Арсения.       — Просто дрочка, Арс. Никаких жопных дел, как ты их называешь.       Смешок сдержать не удается. Да, в его стиле.       — А… они?       — О, это было так долго и неловко в первый раз, что это скорее смешная история, нежели пошлая. Я жестко нервничал и переживал, что делаю больно, а ты как партизан молчал и в итоге в первый раз никто не веселился из нас.       Арсений судорожно делает вдох.       — Я… снизу?       Антон кивает ему, смотрит этими своими оливковыми глазами.       — И тебе очень нравится, — шепчет он.       Поднимается с колен, садится рядом. Близко, бедром к бедру. Их лица освещает лишь яркий экран телевизора с загрузкой. Его руки оказываются на ногах Арсения, на его коленях. Горячие, чуть влажные.       От мысли о том, что у Антона от волнения потеют ладошки, становится еще жарче.       — Мы редко идем… ол-ин, как говорится, потому что это долго и времени почти никогда нет. Но, блять, как же ты вкусно кайфуешь от этого.       — А ты?       — А я кайфую от тебя.       Арсений качает головой, у него горит все лицо, ему жарко, но не стыдно. Не страшно.       — Нет, расскажи, что нравится тебе, — просит он.       Антон тяжко вздыхает, рукой сжимает колено крепче. Дышит часто-часто, ерзает на месте.       — Обожаю хвалить тебя, — выдыхает Антон, тянется вперед, трется носом о щеку Арсения. — Трогать. Обожаю, когда ты сосешь.       В голове явно замыкают все провода, потому что Арсений не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Антон так близко, горячий и такой… пиздец раздраконенный.       — Я никогда не…       — О, тебе тоже нравится это. Я не знаю, кто из нас больше кайфует даже. Ты любишь это делать не дома. Почему-то тебе так весело смотреть на меня, старающегося не шуметь в туалетах офиса и ресторанов. Один раз на балконе, пока я курил. Клянусь, после этого целый месяц курил только со стояком. Ты издеваешься надо мной. Я никогда не против.       От картинки в голове хочется кричать.       — Расскажи, чтобы я вспомнил.       — Дай тебя поцеловать, хватит мучить… — Антон скользит губами по щеке, целует уголок губ Арсения.       Все тело пробивает ток.       — Сначала расскажи, — просит он, потому что он хочет услышать это.       — Блять, пиздец, — выдыхает Антон, роняет голову Арсению на плечо.       Дышит громко, и от того, что одними словами Арсений может сделать с ним так — ведет. Как от самого крепкого алкоголя. Даже сильнее. Антон жмется носом к влажной коже шеи, вдыхает. Так раскованно. Так привычно для него.       Арсений знает, что, стой он на ногах, те бы подкосились.       — Была офисная тусовка, ближе к ночи уже все напились и всем было похуй. Ты не пил, потому что днем у тебя был спектакль. И ты к раннему утру уезжал на Сапсане. Поэтому решили, что поедешь из офиса. За полчаса до твоего отъезда мы заперлись в том туалете, что возле кабинета Стаса, потому что все были в общем кабинете и это был дальний.       — Или потому что я мстил Стасу, — добавляет Арсений.       Антон горячо смеется ему в шею, прижимается губами на пару секунд.       — Или так, — соглашается он. — Я пьяный вообще не контролирую, че несу, и ты рассказывал мне, что я все время говорил тебе что-то. Я помню лишь, что мне было очень хорошо. Помню, что снял толстовку и положил под твои колени, которые у тебя вечно болят от бега. Помню, что целовались так после этого, что я вернулся домой с чуть ли не синими губами.       — Что ты говорил?       Арсений уверен, что Антон может почувствовать его частый пульс. Может услышать. Кажется, сейчас он весь состоит из ярких вспышек, все тело горит и жаждет.       — Не помню, Арс, — шепчет Антон. — Обычно я говорю, как ты красиво это делаешь. Как красиво ты смотришь из-под своих этих длинных ресниц, как горячо в твоей глотке.       Рука Антона поднимается к шее, скользит аккуратно, а Арсений, кажется, сейчас умрет от чужого бархатного голоса.       — Говорю тебе, какой ты молодец и какой ты пиздец красивый. Как ты стараешься, какими красными становятся твои губы. Как слезятся глаза, когда ты пытаешься взять глубже. Когда специально сглатываешь, и я уверен, что каждый раз умираю.       Арсений откидывается на подушки, Антон тянется за ним, упирается руками рядом, прижимается всем телом.       Конечно, у него стоит. У Арсения тоже. Крепко так, больно почти. От одних слов. Пиздец.       — Шаст… — получается выдохнуть, и Арсений сам не знает, что он просит.       — Да, мой хороший? — шепчет тот, носом вжимается в горло. — Можно поцеловать теперь?       Арсений не отвечает, потому что все силы уходят на то, чтобы чувствовать. Теплое крепкое тело, прижатое к своему. Горячее дыхание из носа. Руки на ногах, что сжимают кожу.       — Арс? — спрашивает Антон вновь, его губы уже почти на губах Арсения, и он все равно ждет разрешения.       Арсений тянется сам, потому что… невыносимо больше. Нельзя быть таким, просто нахуй запрещено. Нельзя так говорить о чем-то грязном, о чем-то пошлом. Арсений не думал, что грязные разговорчики — это его. Похвала тоже.       Но «мой хороший» из уст Антона делает с ним какие-то совсем невероятные вещи.       Антон на поцелуй отвечает сразу, перехватывает инициативу, скользит языком в рот не медля вообще. Голодный, будто ждал веками.       Будто целовать Арсения — одна из базовых потребностей в его пирамиде Маслоу.       И он целует так, что тихие стоны сами вырываются из Арсения. Антон знает его, знает, как свести его с ума. Арсению лишь предстоит это узнать.       И он не жалуется. Это даже горячо. Антон знает о нем в этом плане даже больше, чем он сам. Антон будет учить его наслаждаться собой.       Напор такой правильный, такой сбивающий с ног. Арсений бессознательно жмется телом ближе, подкидывает бедра, а Антон выдыхает ему прямо в рот от неожиданности. Отрывается всего на секунду, а потом припадает вновь.       Его руки с ног скользят выше, к бедрам, оказываются в опасной близости к стоящему члену. Арсений не уверен, что не разорвется на части, если его коснутся сейчас.       Но Антон не касается. Лишь гладит сквозь ткань домашних шорт рядом. Дразнит. Отрывается от губ, прижимается к шее.       Арсений откидывает голову на диванные подушки, хватает воздух ртом. Взгляд падает на экран телевизора.       — У тебя там игра загрузилась, — говорит он.       — Похуй совершенно, — отвечает ему Антон, поднимается на коленях и целует вновь.       Они уже почти лежат на подушках, не сидят. Тело к телу. Кожа к коже. Так близко, так горячо. Арсений чувствует чужой вес на себе, и это неожиданным образом ему нравится.       — Можно? — спрашивает Антон его куда-то в плечо, рука опасно гладит возле края шорт кожу живота.       Арсений сглатывает ком в горле, слов не находится. Но он кивает, мычит согласно. Рука тут же ныряет за резинку. Обхватывает плотно, пару раз скользит вверх-вниз по горячему бархату кожи.       Он пытается своей рукой дотянуться до шорт Антона, почувствовав прилив смелости, но поза неудобная, рука не выворачивается так.       — Все хорошо, — мурлычет Антон ему на ухо, вынимает руку из шорт и плюет себе на ладонь.       Совершенно неэстетично, неприлично даже. Но Арсений чуть не сходит с ума. Рука возвращается обратно, дразнит головку, спускается к основанию.       Медленно, тягуче почти двигается.       — Просто лежи красивым подо мной, Арс, — говорит он, ускоряется немного.       Арсений подкидывает бедрами — нужно быстрее, он не железный.       — Как мало от меня нужно, — усмехается он, но голос дрожит, как и все тело.       Антон смеется тоже, мягко и приглушенно. Отрывает голову от плеча, поднимает ее. Смотрит прямо Арсению в глаза. Кивает. Будто взглядом гипнотизирует.       — Тебе хорошо? — спрашивает он чуть хрипло, лоб потный, взгляд подернут пеленой будто.       Арсений кивает часто-часто, рука в его шортах ускоряется и вот-вот доведет его до края.       — Очень, — получается выдохнуть, и Антон расплывается в улыбке напротив.       Широкой такой, ужасно довольной. Словно сытый кот. Ахуенно горячий сытый кот. Арсению вот эта улыбка сниться в мокрых снах будет точно.       Сегодня же, скорее всего.       — Люблю, когда тебе хорошо, — говорит он.       Арсений жмурится, толкается бедрами вверх, и все взрывается внутри.       — Вот так, да, — шепчет он. — Блять, Арс, какой ты красивый.       И вовлекает в поцелуй — глубокий, медленный, сносящий крышу, но у Арсения ее уже нет. Как и сил.       Антон это, видимо, знает, поэтому лезет себе в шорты сам, сдергивает их до колен, но длинная домашняя футболка закрывает обзор.       Он двигает рукой быстро, яростно почти. Смотрит на Арсения неотрывно. Словно гарпунами пронзает насквозь.       Ему нужно немного времени — Арсений даже отдышаться не успевает. Антон кончает беззвучно почти — откидывает голову, жмурится, чуть дрожит телом.       Если Арсений когда-то и думал, что Антону может что-то не нравиться в его внешности, то сейчас все вопросы исчезли. Напрочь.       Антон валится рядом, натягивает шорты обратно. От одной мысли о стирке вещей становится чуть грустнее.       Но Антон вновь целует его в плечо, и Арсений забывает об этом сразу же.

***

      Удивительным образом Антон с коротким ежиком почти белых волос выглядит лучше, чем с кудрями. Арсений успел полюбить их за все это время, но теперь Антон похож на…       — Епта, Эминем? — усмехается Сережа, стоит им зайти в офис.       Антон жмет чуть неловко плечами, проводит ладонью по голове. Непривычно.       — Тебе пизда в твиттере, братан, — смеется Дима тоже, вставая с места.       Они обмениваются приветственными объятиями и усаживаются на диван. Сегодня у них съемка «Громкого Вопроса» и «Контакты» у Антона. Долгий день в офисе сулит головную боль в конце дня.       И все же Арсений, в целом, почти привык к новому ритму жизни в офисе. Да и в своей жизни тоже.       Все, кажется, начало налаживаться спустя долгое время.       Вчера, лежа в обнимку на кровати, Арсений понял, что Антон больше не смотрит на него тем взглядом, что смотрел раньше. Он больше ни с кем не прощается. Он больше не смотрит сквозь. Он смотрит прямо на него.       Арсений больше даже в голове не разделяет себя на несколько версий. Не сравнивает. И это большой шаг вперед. Важный.       Воспоминания возвращаются все еще, но скорее ощущаются как просмотренные фильмы. Арсений больше старается из-за этого не расстраиваться. Он успеет наделать еще много воспоминаний. Создать много моментов.       Больше не грустно и не страшно. Скорее приятно-волнительно узнавать что-то еще. Примерять на себя новую жизнь.       Никакого самозванства. Антон вчера на эти рассуждения сказал ему, что никогда не разделял его на несколько Арсениев. Лишь подыгрывал.       Арсений пошутил «я думал, что ты скажешь, что влюбился в меня дважды», просто шутки ради.       Антон ответил «я влюбляюсь в тебя каждый день заново», и никто из них не рассмеялся. Потому что не шутка.       Потому что Арсений знает, что Антон имеет это в виду всерьез.       Честно говоря, наверное даже круто, что он смог пропустить часть самокопания так быстро, часть про неловкость в самом начале отношений.       Он сразу очутился в лучшей части — в совместной жизни. В полном понимании друг друга.       Диван рядом чуть прогибается под чужим весом — Лиза улыбается ему, тянется приобнять.       Это тоже новая часть в жизни, и Лиза, на самом деле, прекрасная подруга. Пару дней назад они даже ходили к ней на ужин.       — Блин, Лиз, объясни про синие шампуни, я так ни хуя и не понял, а переспросить зассал, — неловко поджимает губы Антон.       Арсений усмехается, откидываясь спиной на подушки. Даже с прической из восьмой мили Антон все еще напоминает самого милого на свете кота по поведению.       — Я распишу тебе все, — кивает она, от нее пахнет чем-то цветочным. — Тебе идет. Корни чуть отрастут, и вообще круто будет.       — Спасибо.       Теплая рука скользит по плечу Арсения, мягко сжимает. Он правда счастлив сейчас. Несмотря на предстоящий долгий рабочий день.       Счастлив вопреки изъянам жизни. Вопреки изъянам памяти.