Иудин поцелуй.

Кровь булькает где-то в горле, а алые капли пачкают пол пространства. Сзади слышен голос собеседника, но почему-то тот был совсем не слышен из-за боли и громких, словно вопящих мыслей, что поглощали заживо. Думать не хотелось, чувствовать что-то — тоже. Все это казалось больной фантазией и сном, чем-то отвратительно липким и тошнотворно неверным. Конечно, приходя сюда, ты должен ожидать, что тебе не только вонзят нож в печень, прокручивая по часовой стрелке, вызывая очередной хрип, стон боли из-за сорванного голоса, но и разрушат идеалы, пройдясь каблуком прямо по тому, что когда-то можно было назвать твоей жизнью. Причем, необязательно жизнь, как факт того, что ты существуешь, нет. Жизнь — слишком гибкое понятие и разрушить можно твою жизнь тем, что убьют всех кроме тебя. Разрушат города, страны, миры, но ты останешься цел. Карминовая жидкость на руках — кровь погибших товарищей, смешалась с собственной, и хотелось скулить от иронии ситуации. Хотелось кусаться, царапаться и послать все в диюй. Быть может, не надо было в это ввязываться изначально, во что-то мутное, что сожрёт с головой. Болото, чья муть зальётся прямо в лёгкие, а вздохнуть ты уже не сможешь. Ты — часть этой истинны. Истинны, чья цена слишком завышена и по факту не имеет даже веса в слишком запятнанном грехом мире. Он ошибся — злодеем является тот, на кого он даже не хотел думать, пусть и догадывался где-то в глубине души, но продолжал себя обманывать, продолжал молить Бога, чтобы все обошлось. Но почему-то он забыл, что сам Бог это место и создал. Острый меч пробивает грудную клетку и, казалось бы, здесь нельзя умереть, нельзя захлебываться в крови и горьких слезах, но сознание тает словно сладкая вата в воде и все начинается по кругу. Последнее, что он смог уловить, — это лишь глухое: — Оно никогда не было священным местом, малыш. И он как никогда согласен с ним. Согласен до боли и нервного смеха, до улыбки, которая переходит в самые горькие слезы.

Глаза закрываются предательски быстро.

Громкое дыхание разрезает тишину ночи. Тело болит и ноет непривычно сильно, а прозрачные капли слез падают с щек, пока рука впивается в ткань на груди, там, где под ребрами должно скрываться сердце. Сердце, что отбивало ритм и стучало так громко, словно пытаясь убедить самого священнослужителя в том факте, что человек жив и что тот дышит. Одеяния опасно трещат под сильной хваткой, только вот Джаст этого даже не замечает. Паника слишком застилает глаза, и он по привычке начинает считать от одного до девяти, а так по кругу. Такое ощущение, что он все еще чувствует липкую кровь на руках, а над ухом все еще шепчет кто-то неизвестный. — Да чтобы я еще раз уснул за книгой… — бормочет себе под нос новоиспеченный иеродиакон, что тревожно оглядывается по сторонам, протирая сонные глаза, дабы прогнать остатки сна. Над кошмаром он может подумать позже, даже несмотря на то, что подобные сны ему начали являться с того момента, как епископ подобрал его — оборванца с улицы, приютив и дав кров и хлеб. Сейчас его волновал факт того, что он пропустил комендантский час, коий строжайше отслеживался другими, старшими по чину, служителями. Он поежился. Было слишком неуютно и тревожно. Не только из-за холодных осенью стен церкви, сколько из-за остатков липкой нервозности после увиденного. Кошмар, впервые за долгое время прибывания в четырех стенах религиозного здания, действительно вызвал негативные эмоции и, чего скрывать, неподдельный ужас и страх. Страх, что съедает изнутри. Он взъерошивает волосы, трет глаза, отгоняя остатки сна, и словно стряхивает кровь, чей фантомный запах он все еще ощущал. Это один из самых реалистичных его кошмаров. Но все же, Джаст заставляет ватные ноги работать, чуть скрипя стулом, когда отодвигал его от стола. Огарок свечи давно потух, потому доверившись собственной памяти тот побрел в сторону общежития и комнат. — Ты где был? — шипит на него Секби, что держал масляную лампу, которая слабо освещала коридор в отсек со спальными комнатами. Только вот он закрывал проход собой, явно в попытке получить ответы, или выбить обещание с другого, что тот в ближайшем будущем возьмется за голову и дисциплину. — Джаст, клянусь, еще одна такая ночь и я настучу на тебя старшим, и твой статус диакона вновь станет ниже, а я опять буду стебать тебя прозвищем «монашка». Собеседник лишь хихикает, будучи счастлив отвлечься на извечный бубнеж пресвитера, а не слышать фантомные голоса кошмара. — Ну я же не говорю старшим про то, что ты общался с… — в ответ послышалось громкое «тсс» и перед ним демонстративно открывают дверь в спальню. — Так бы и сразу, — со вздохом говорит младший, с удовольствием падая на чистую постель, впервые осознавая как сильно у него ломит тело после не слишком удобного сна прям на книгах. — Я клянусь — тебя накажут розгами если застукают за подобным нарушением правил, — качает головой священник, на что Джаст лишь закатывает глаза — Альфедов так-то прав. Тебе бы лишний раз не рушить свою репутацию, а то понизят во звании, или еще чего хуже придумают. — Ну они же не садисты какие-то. — Нет, но они старше по чину, значит ближе к богу, и мы не имеем права ослушаться тех, кто несет волю божью, иначе на нас вновь обрушится кара, — Привычно начинает Секби. — Посмотри на тех же зараженных, что стали падшими тварями. Словно так становятся попусту. — Думаешь, они сами виноваты? — приподнимает бровь иеродиакон, переворачиваясь на живот и кладя голову на руки. — Да и вспоминая твоего этого друга вне церкви… — Джаст! — чуть прикрикивает собеседник. — Он не падший. Да, возможно не святой, но я готов отмаливать грехи и за него. А за подобные мысли я тебя за шкирку на службу потащу. — И кстати, они не совсем виноваты, — встревает Альфедов, — они просто грешники. У каждого есть шанс замолить свои поступки, но они этого не сделали, полностью погрузившись в грех. Так что все, иди на хуй Джаст и спи. — Фу, сквернословишь протоиерей. — Обязательно отмолю всё на утренней молитве, а теперь звали ебало. — Это невозможно, Господи Боже, я никогда не приучу вас к дисциплине, — качает головой пресвитер, гася лампу и отправляясь в свою постель. Тишину вновь разрезает голос самого младшего из них. — Вообще, не странно ли, что мы вроде нарушаем заповеди, убиваем зараженных, как те же наемники, но не являемся грешниками. — Потому что мы несем волю божью. Джаст блять, пожалуйста, давай я не буду пересказывать тебе на ночь глядя такие азы, как-то, кем являются зараженные, умоляю. — Ну ты хоть не как митрополит Диамкей, без примеров будешь показывать, — со стороны кровати пресвитера слышится стон, а Джаст кусает ребро ладони дабы не рассмеяться, ибо он все еще помнит зеленое лицо Секби, когда Диамкей наглядно показывал, как работает оружие церкви Якудз на нечисти. В комнате вновь наступает тишина, но навязчивые мысли и отсутствие сонливости после кошмара не дают спокойно заснуть, заставляя анализировать все, что имел в своем арсенале диакон. Все это началось давно. Изначально церковь была едина — не было каких либо чинов или иерархии, но с прошествием лет, как он вычитал из книг и древних летописей, а так же трухлявых заветов и дневников прошлых епископов, церковь подверглась раздробью. Это было ключевым событием для того, чтобы появились церкви «Дровосеки» и «Якудзы». И если первые были мозгом, то вторые — оружием. Если одни планировали поставки ресурсов, еды и отвечали за бюджет, то вторые — изготавливали оружие от нечисти. Талисманы, обереги, топоры, клинки, катаны и другие типы орудия были выточены до идеала твердыми руками священнослужителей Якудз, что всегда отливали характерным цветом, когда касались негативной энергии. Под их крылом так же находилась контора наемников: Тени, чье название как раз появилось из-за характерного отличия — они пользовались исключительно оружием церкви Якудз. Сейчас подобное условие уже стерлось и каждый желающий после экзамена на пригодность сможет вступить в ряды наемников. Главное — доказать чистоту помыслов, что личность жаждет очистить мир от пакости заражения и иных тварей. Джаст помнит это, словно еще не пережил данное воспоминание, словно вновь и вновь цепляется за него. — Но против кого они они сражаются? — спрашивает мальчишка, уплетая постный суп, вгрызаясь в мягкий хлеб, чуть ли не кашляя из-за собственной жадности до еды. Хотя наверное, ему должно было бы быть стыдно за то, что он предавался греху прямо пред, пока что, епископом, ведя себя так, словно тот сейчас отнимет у него буханку и отпорет розгами, к которым мальчишка привык. Но мужчина напротив — смотрел спокойным, от чего-то тяжким взором, без толики раздражения или агрессии. — Наемники то? Против нечести, кого же ещё. Есть два типа нечести: обычная шелуха и заражённые. Вот заражённые как раз интересные фрукты. Это те люди, которые утонули в соблазне порока, но научились и смогли его обуздать, дабы теперь черпать силы прямо из диюя. Но скажу так — мерзкие, мерзкие они твари. Человекоподобные, но нелюди, что прокляли и отвергнули веру. Ну или это самая распространенная теория. Никто не знает, откуда эта зараза пошла изначально. Можем лишь наблюдать последствия, да давать таким выбор: покаяться или умереть без дальнейших мучений. Рядом с полупустой тарелкой оборванца появляется еще одна горбушка хлеба, а тот может лишь в восхищении сверкать глазами, смотря на священнослужителя полным восторгом взглядом. Мальчишка всегда был жаден до знаний, потому и был падок на любые сказки и россказни, принимая те за чистую монету. Пусть и отсутствие дома, да жизнь без крыши над головой его и перевоспитали — детской наивности им пока сломать не удалось. Как минимум — не до конца. — А есть так же нечисть. Это просто твари. Они не имеют разума, но являются истинным представлением о дьяволе и грязи, койу он разводит одним лишь своим существованием. Они черпают темную силу просто на уровне инстинктов. Их невозможно заставить раскаяться, в отличии от зараженных. На моем веку даже есть пару таких примеров. Маленький путник не сказал бы, что понимал все, что рассказывал и объяснял архиепископ, но и глупым он не был. Улица не помогает глупым, а лишь топит. Топит бесконечно жестоко и с улыбкой. Если ты не умен, хитер или силен — ты сгниешь, а твой труп будут пожирать либо падальщики, либо такие же голодные и слабые люди. Простая и логичная цепочка, которая осталась шрамами на теле дитя, который будет еще долго вздрагивать из-за простых резких звуков и пугаться до истерики и криков обыкновенной темноты, которая отвечала ему лишь странным зеленым свечением, которое проходило, стоило лишь моргнуть. Но сейчас тот лишь разморено моргает, чувствуя себя комфортно как никогда. Сильнее цепляется за шею Архиепископа, пока тот лишь вздыхает, кутая мальчишку в свою накидку, про которую ему придется забыть. ибо мальчишка то будет хлопать своими глазками словно ягненок, да смотреть так жалобно, что сердце воет и рвется на мелкие кусочки, как страницы прошлого этого самого мальчика, что с непривычки смотрится на водную гладь, впервые за долгое время видя себя чистым, без грязи улиц и слякоти после дождей. Но сейчас он мирно сопит в чистой постели, не зная, что будет глотать горькие слезы обиды, когда кожа будет вновь гореть из-за розг старших воспитателей, да тихо под нос читать молитву, как учила матушка, как учил Архиепископ. Но сейчас тот цепляется за руку Альцеста во сне, чувствуя себя впервые за долгие месяца — тепло и защищено, не зная, что удары и оскорбления он получает как раз из-за слишком теплого отношения оного в свою сторону. Слишком незначительную и неважную, по мнению других, фигуру маленького сиротки. Не заметит он и холодные и колючие голубые глаза, что источали зависть в ее изначальной ипостаси. Джаст вновь просыпается мокрым от пота, загнанно дыша, тщетно пытаясь поймать воздух губами. Этими же губами, словно по привычке, что была заучена, шепчет молитву, царапает себя тупыми ногтями. Он дышит, он в порядке. Сейчас он не оборванец, сейчас он счастлив спать здесь, в келье, рядом со своей не кровной семьей. Хотелось позорно расплакаться, но тот лишь зло выдыхает воздух сквозь зубы, смотрит на часы, где стрелка застыла между шестью и семью. Диакон впервые проснулся сам, а не из-за ушата холодной воды криков под ухо, когда Секби тщетно пытается вытащить его на утреннюю службу. Привычное дело. — Все в порядке? — от Альфедова больно царапнуло слух. Нет, он не в порядке, нет, он сейчас на грани срыва и истерики после сна, после кошмара коим являлось его липкое прошлое, которое клеймом тянулось с самого рождения, пачкая нежную и белоснежную бумагу чужих жизней. Вера спасала, вера помогла очистить хотя бы частично, смольную душу полную сожалений. Не полностью, но, возможно, Джаст сможет замолить свою грязь, посвятив свое тело, душу и разум высшим и богам. Нет. диакон не считал себя плохим, но и явно святым тот не был. Чувство лицемерия всю церемонию хиротонии и посвящения не отпускало его еще несколько дней. То чувство было слишком ярким, словно капля алого воска на белоснежном кафеле под кандило. Слишком странно, но правильно. Чуйка орала, что это правильно и он обязан научиться с этим жить дабы не опозорить. Опозорить церковь, собратьев и старших — он не мог, просто не имел права с таким своим прошлым и таким своим настоящим. Он — вечный должник и, если он отдаст себя церкви — это будет правильно. — Я не знаю. Он правда не знает. Не знает, правильно ли он живет, правильно ли жил. Знает лишь наизусть хлипкие заветы, что отпечатались на обратной стороне век, словно тот самый алый воск, который лишь оставил ожог на коже, но по-итогу отмыть его не удалось. Альфедов смотрит с привычной жалостью и сочувствием, которая была тому присуща. Смотрит нежно и надрывно, одним лишь взглядом говоря больше, чем Джаст слышал за свою жизнь, и, кажется, это слишком много. Много мыслей, чувств. Тишина давит и души, впервые так сильно на памяти младшего. Протоирей другого знает слишком хорошо, дабы не замечать подавленного состояния младшего, потому может предложить единственный знакомый, а также привычный вариант: — Пойдем на службу? Станет легче. Если хочешь, простою с тобой до конца. Младший по чину привычно отказывается, пусть и знает — Альфедов с ним останется, не кинет в подобном состоянии. А другой и не уверен, стоит ли ослушаться просьбы, ибо состояние друга действительно волновало. Секунды тянулись сладкой и густой патокой, пока не капнули на кафель и протоиерей заглядывает в темные омуты собеседника, мягко улыбаясь: — Пойдем. Опоздаем на утреннюю молитву.

Дальше все в пелене.

Служба — как глоток свежего воздуха, что позволяет существовать в мире и откинуть лишние и неприятные мысли с головы, давая облегчение разуму, что так сильно ныл и болел после всего происходящего в кошмаре. После молитвы он помнит лишь прохладные руки, знакомо пахнущие зимой одежды и нежные объятия. Это воздействовало на него лучше любого успокоительного и молитвы, как бы стыдно не было признавать последнего. Оба оставят в секрете тот факт, что Джаст, против устоев храма, спал несколько часов днем, отдыхая от происходящего и самого себя. — Что ты вообще ищешь в этих заветах? — фыркает Секби, садясь за обеденный стол. — Пытаюсь не откатиться до твоего уровня развития, — спокойно отвечает Джаст, перелистывая страницу. — Не волнуйся, ты сумел уйти в отрицательные числа. Младший закатывает глаза, хмурясь, когда вновь обращает взор к тексту, на что пресвитер заинтересованно пытается разглядеть название книги, да повторит: — Не, Джаст, правда. Что ты читаешь… и зачем, собственно. — Просто, — начинает неуклюже собеседник, откладывая том, нервно теребя рукав одеяний, — мне никак не дает покоя мысль о зараженных и изначальном источнике греха. Они — падшие твари, я не отрицаю, но откуда же они черпают силы. Откуда пошли грехи в целом? Секби искренне задумывается сам, медленно, словно разжевывая сладкую конфету, начинает размышлять вслух: — Ну, изначально же Архиеписком пояснял, что… — Нет, погоди, — перебивает его младший священнослужитель. — Это хлипкая теория. Даже церковь, даже она не знает истинны в данном контексте. Пресвитер жует губу в раздумьях. — Типа, что мы имеем? — продолжает Джаст, открывая книгу. Еще несколько мгновений он явно ищет нужный фрагмент, потом переворачивает книгу так, чтобы сидящий напротив Секби мог прочесть абзац, на который другой тыкал пальцем. — «Церковь Дровосеков считает, что Зараженные черпают силу прямо из, — Слово было зачеркнуто от души. Жирные линии карандаша отпечатывались даже на других, предыдущих страницах. Поверх же было написано что-то очень мелким шрифтом. Словно автор этих строчек был в бреду и сам не верил в свою сумасшедшую теорию, — … но нет никаких фактов, что доказывали эту теорию как истину. У церквей не было возможности узнать больше, ибо грешники были либо слишком сильны, либо не были в состоянии сказать что-то вразумительное. Опыты ничего не выявили.» — Погоди, я никогда такое не видел и не слышал об этом труде, где ты это нашел, — чуть ли не переходя на шепот приподнимает бровь старший, на что Диакон показательно чуть кивает, мол: «понимаешь, что это странная хуйня, да?» — А версию, которую нам рассказывали, это то, что зараженные — мутировшая нечисть, что по факту является плодом нескольких грешных душ, что слились вредино и от того обрели более сильную телесную оболочку, а так же силы. Тут же, очевидно из контекста, имелось ввиду что-то совершенно иное. Словно они черпают силу откуда-то, а не сами являются каким-то сосудом с ограниченными силами… — Хотя нам говорили… Блять, что за бред, — хмурится старший, оглядываясь по сторонам и шипя тихое. — Давай тогда не здесь. Диакон даже против не был. Секби для него был одним из самых близких людей, чуть ли не заменив старшего брата, потому тот был только рад, что его «член семьи» заинтересовался чем-то, что жаждет узнать и младший священнослужитель. Они бредут по огромным сводам церкви, где каждое движение отдавало эхом. Высокие потолки пугали своим размером и холодной отчужденностью. Даже несмотря на то, как много людей проживало здесь, как долго тут работали и существовали священнослужители, Джаст никак не мог перестать задаваться вопросом: почему же это место, при первом посещении, вызвало у него лишь страх и паническую истерику, которую пришлось устранять действительно… радикальными методами. Но он правда тогда повел себя как ребенок. Не гоже так себя вести в столь возвышенных местах. Диакон церковь любил от и до. Это его спасение, его смысл и жизнь. Он читал молитвы, жил и дышал верой, словно мантру повторяя перед сном слова благодарности за то, что вообще смог прикоснуться к ветхим заветам и замысловатым молитвам данной церкви. Может быть именно из-за этого детского восхищения и фанатизма он и выучил все коридоры, да потайные лазы во всех уголках строения. Потому, стараясь не шуметь от слова «совсем», он вел Пресвитера по пустым, да гулким из-за эха коридорчикам, в попытке тайком добраться до библиотеки. Либо же они могли выйти на улицу, но там слишком много глаз, да ушей, что могут услышать. Много мыслей, много шума. Губы привычно складываются в молитву, шепча ее на повторе. Подросток понимал, что это бессмысленно, но повторение заученного всегда успокаивало его и отвлекало от ненужной шелухи в мыслях. И, видимо, очистился до такого, что в мыслях проскользнула идея, до которой было стыдно не додуматься самому. Как хорошо, что Джаст перестал чувствовать стыд уже с пеленок. — Погоди, а может мы найдем что-то в библиотеке Якудз? — Якудз? Они же все время существования специализировались на оружии и охоте. Нет, Джаст берет слова назад, этот тупица ему не семья. — Секби, либо ты хороший актер, либо у меня вопрос: как ты такой тупой дослужился до статуса Пресвитера и вообще дожил до своих лет. Якудзы производят оружие против кого? — с нажимом спрашивает младший, заглядывая в голубые океаны глаз собеседника. Тот цыкает, бубнит что-то под нос и изрекает. — Тогда веди. Ты же с этим якудзенышом шаришься по углам, а не я. — Я не шарюсь! Мы просто сошлись на общих интересах и схожими догадками. — Блять, вы что, уже обсуждали эту теорию и несостыковки с зараженными? — …Реально тупой, — закатывает глаза Джаст, вновь избирая оптимальный маршрут меж церквями. — Я же не за одну ночь дошел до этой мысли и сразу начал спрашивать ее у Альфедова. Секби характерно показывает язык, но ничего не говорит. Другой улыбается, засчитывая это за свою очередную победу в словесных баталиях. Вообще, церкви были расположены довольно интересно. Сложно было объяснить какая система связывала их вместе, просто так пошло с довольно древних времен, что те состояли в союзе, но являлись отдельными и самостоятельными строениями, со своими людьми на тех же чинах, что есть и у Дровосеков. По факту, два строения связывал свой маршрут. Но, конечно, можно было войти и через тот вход, что предназначен для прихожан, но зачем то было нужно, если был короткий маршрут прям от церкви к церкви, что ограждался живой изгородью, создавая прекрасную атмосферу. Атмосферу, чью прекрасно дополняли различные цветы, от малого до велика. День был благосклонен на хорошую погоду, от чего не было жарко, а приятная прохлада щекотала кожу. — Мм, мы здесь договорились встретиться, — перепроверяя коммуникатор сообщает младший по чину, садясь прям на траву под огромной кроной дуба, что укрывал священнослужителей в своей тени и величавых ветвях. — Да погоди ты, ему на своих маленьких ножках еще долго идти, — присаживаясь рядом фыркает Секби, прикрывая глаза. На удивление стало до боли уютно и комфортно. На пару мгновений они могут позволить себе понежиться в чем-то столь темном и комфортном, что ощущалась как горячая ванна после тяжкой работы. Осталось лишь дождаться Клэша.