Портрет

Он всматривается в чужие мазки кистью, слегка наклоняя голову. Он не понимает, что именно вкладывает в них художник и почему он выбирает те или иные цвета, но… он понимает, что что-то его душу трогает. Трогает из раза в раз, стоит ему посмотреть на эти странные мазки красным, белым и чёрным. Он не понимает, почему Юскэ выбрал эти цвета, но он выбрал их. Он выбрал их, и потому всё увереннее ведёт кистью по холсту, меняя цвета то тут, то там. Цвета перемешиваются, красные становится то розовым, то коричневым, а белый и черный превращаются в серый, но это завораживает. Что-то такое привычное, такое подобное… завораживает. Рен просто сидит позади и смотрит на то, как Юскэ лихорадочно наносит краску, но он не понимает, что он рисует. Он и не говорил, что хотел нарисовать. Он просто пригласил Амамию в свою мастерскую… и на том и закончили. На том и наступило это странное, таинственное молчание, которое не напрягает никого из присутствующих. Просто, Рен бы очень хотел узнать, что чувствует Китагава, рисуя это. Он не художник. И, более того, он не так тонко чувствует чужие натуры, он просто хорошо логически подходит к ним. Но здесь, когда дело касается искусства… когда дело касается до личных чувств и вдохновений художника… Что он видит перед собой? Что в этот раз подарило ему вдохновение?.. Рен выдыхает и, немного оглядев беспорядочное пространство, может только покачать головой. Картины, зарисовки, карандаши, краски, бумаги и кисти… наверное, это тоже был пейзаж, который ему мог подарить только Китагава. И он был рад видеть подобный натюрморт, полный мертвых, но таких живых вещей. Кисточек, которые Рен подарил ему. Зарисовок с фантомными ворами, которые делал он в мементосе. Они живые, более чем, и это поражало. Китагава мог всё – он мог в импрессионизм, в классицизм, в модернизм, даже в абстракционизм. Он никогда не ставил себя в рамки в своём искусстве. В отличие от Рена, которые всегда держался определенных рамок, чтобы правильно найти подход к людям. Он всегда был честен в своих идеалах и принципах, но… он будет лгать, если скажет, что не нарушает временами свои вкусы и интересы, чтобы подойти человеку. Чтобы найти точки соприкосновения и стать ближе. Он будет лгать и от этого становилось бы противно… если бы Амамия просто не привык так жить. Скрывая то, кем он является за черной дужкой своих очков. Рен поднимает кисти, краски и поправляет картины, что наклонились набок. Он встаёт и идёт на кухню, на которой почти не осталось ингредиентов, и потому улыбается, довольный. Ведь он не зря зашёл в магазин и купил немного еды для своего дорогого товарища. Не зря подумал о том, что тот, наверное, опять весь день не ел. И потому, он аккуратно нарезает ингредиенты для карри, чтобы обрадовать Юскэ, что будет совершенно точно голодный после долгого творческого порыва… …Чтобы затем задуматься над тем, что он чувствует. Почему он так мягко улыбается, когда видит чужие сообщения? Почему он так легко соглашается идти к нему? Почему он без зазрения совести готов одолжить тому столько денег, сколько потребуется? Почему он так стесняется, когда Китагава просит быть его моделью и почему он так теряется, когда слышит от Юскэ то, что он является его… дорогим другом? Почему он теряется, а не соглашается тут же, ярко улыбаясь, говоря, что тоже считает его другом? Но… нет, нет, это глупости. Он уже скидывает все вариться, включая медленный огонь и поправляя фартук, что взял без разрешения. Не хотелось запачкаться, да и фартук и так поголовно в краске, так что его придется стирать, хочется того или нет. Потому, он возвращается в мастерскую и хотел было спросить, как Юскэ справляется, но… – Стой. Прямо так. Не двигайся. Рен теряется, но аккуратно кивает и останавливается. Зачем? Он не знает. Видимо, Юскэ начал его рисовать. – Сними очки. Амамия качает головой, но затем улыбается и снимает их. Улыбается, потому что видит, как в чужих глазах загорелся новый, страстный огонь. Верно. Он вспомнил, почему ещё он теряется. Потому что ему нравится Китагава. Странный, оторванный от мира, искренний и оттого грубый. Юскэ нравится ему и ему нравится то, насколько Юскэ бывает нежен с ним. Насколько он благодарен, насколько серьёзен и насколько он бывает… полнейшим тюфяком и придурком. Таким, которого мир не видывал. Таким, которого Рен смог полюбить и потому он только смеётся на громкие протесты художника по поводу того, что лидер воров двинулся. Иначе карри сгорит, как никак. …Но за ужином, Юскэ только смотрит на Рена. Он с трудом трогает еду, прожигая черноволосого взглядом. – …Что-то не так? – Нет, нет, ешь. Всё хорошо. Я просто пытаюсь запомнить и Рена Амамию, а не только Джокера. – …Чего? – Новая картина. Я решил назвать её… в честь тебя. Взглянешь? – Если ты поешь. – Но Рен!.. – Карри остывает. Вот когда покушаешь, тогда и взгляну. По рукам? Рен наклоняет голову набок и улыбается, а Юскэ хлопает глазами, но затем сам улыбается и принимается за блюдо. Рассказывает, какие чувства вкладывал в картину, что ощущал, пока рисовал… и Амамия просто слушал. Китагава признавал себя ужасным рассказчиком, но, на самом деле, он прекрасный рассказчик. Просто он ненавидит говорить на темы, что его не интересуют. В этом он похож на Футабу. Но когда Юскэ начинает описывать чувства и причины, по которым он и рисовал «Джокер»… Амамия может только уткнуться в тарелку, слегка краснея. И даже смотря на картину он может только… краснеть. Ведь, почему-то, Юскэ так красиво передал его внешность. Её и не заметить с тем, как вымышленное сердце и чёрно-белая маска вышли на передний план, ведь они намного больше цепляют глаз. Но там, позади, если приглядеться… можно заметить этот лёгкий портрет. Юскэ знает, насколько Рен не любит, когда его рисуют или фотографируют, пусть и не против, если его лицо не будет различимо, но… …с той нежностью, которой нарисован этот портрет, было сложно на что-то ругаться. – Что чувствуешь? – …Нежность. – Н… нежность? – А что? – Я полагаю, что ты почувствуешь… дух восстания. Дух, желающий нарушать законы. Дух, который находит в себе силы сказать “нет” устоям! – Ха-ха, это тоже, это тоже. Просто… портрет вышел нежным. …Мне… даже нравится. – …Правда? – Думал, я не замечу? – …Рассчитывал на это. – Ну, что же, ты знаешь меня. Я замечаю самые мелкие детали. – Моя самоуверенность надеялась, что в этот раз ты… позволишь деталям ускользнуть. …Но, тебе нравится. – Мгм. Как я и сказал, мне нравится. Я и в общем люблю твои картины, но тут… – Я рад. Слышать, что ты не зол за портрет – лучшее облегчение. – Да ладно, я просто перемазал прошлый краской. Некрасиво, да, но дало урок о том, чтоб ты не рисовал меня без разрешения, а? – …Хмпф. – Ха-ха, что, опять будешь дуться? Вновь заставишь таскать Дзягарико? – …Хорошая идея. Рен смеётся и продолжает смотреть на картину, пока Юскэ только остаётся сжимать кисть. Интересно… …Как нормальные люди признаются в любви? Как донести его слова до Рена? Почему он… может изображать эту любовь только на холсте? Почему сейчас он хочет взять его руку, но только сжимает кисть? – Ах. Уже поздно, да? – …Верно. Как быстро летит время. Капля краски падает с кисточки и образует красную лужицу. Красную, как его страсть. Затем падает белая капля. Белая, как его н евинность и чувства. А затем… черная. Как его страх и неуверенность.