яд

— Ага, твой последний передоз мне лучше всяких слов рассказал, как ты пытаешься бороться со всем этим дерьмом, — язвительно бросил Серафим, резким, нервным движением стряхивая пепел в стакан из-под джина. Из открытого окна ветер бросал в него холодные, несмотря на июнь, дождевые капли, швырял в лицо, подначивая не останавливаясь расплескивать накопившийся яд. За четыре года яда накопилось много, настолько, что Серафим сам захлебывался в попытке вдохнуть полной грудью. Но сил остановиться, придержать коней и обратить внимание на состояние собеседника уже не оставалось. Да и что там обращать — Глеб скорчился виновато за столом, невидящим взглядом прожигая полупустую бутылку бомбея. Прекрасно знал, что в сотый, тысячный раз проебался. Подставил всех, в первую очередь себя. Опять пустил пеплом по ветру свои обещания. Предал доверие и любовь, которой, казалось, давно не было места в этих стенах. И теперь молча выслушивал весь поток желчи. И хорошо, что молча. Серафиму было сложно представить, что бы случилось, если бы он услышал возражения в ответ на обвинения. Скорее всего, по старой памяти бросился бы с кулаками. Но в этот раз вряд ли по старой памяти стал бы обрабатывать раны и целовать в извинение. Скорее хлопнул бы дверью и ушёл восвояси. Но сейчас от молчаливой покорности было, пожалуй, только хуже — раздражение кипело под кожей, призывая выплескивать свой яд все в большей концентрации на Глеба, который выглядел так, будто сейчас разревется. И поделом. Серафим не совал ему под нос порошок, не вливал джин силой и не заставлял творить всё то, что успел натворить кудрявый. Во всём случившемся была вина только Глеба. А Серафим… Серафим просто устал каждый раз его прощать и принимать со всей его хуйнёй молча. Он тоже был человеком, он тоже мог злиться и разочаровываться в своём… друге? Спустя всё, что между ними произошло, они так и не обозначили свои отношения как что-то конкретное. Друзья, которые любят или когда-то любили, которые целуются и трахаются в квартире, которую снимают вместе… Друзья, которые раньше не отлипали друг от друга, но с каждым месяцем общаются все реже и все холоднее. Какая-то совсем не дружеская дружба получалась. Но называть это не было сил и, если честно, желания. Сейчас было только желание ударить со всей силы по виноватому лицу, чтобы от удара мозги наконец встали на законное место и заработали по-новой. — Прости, — подал наконец голос Глеб, не поднимая глаз от голубой жидкости в бутылке. И одного лишь дрожащего, прокуренного голоса и жалкого, ничего не значащего извинения хватило, чтобы Серафим взорвался с мощью водородной бомбы. — Прости, блять? Серьезно? — вышвырнув за окно дотлевший окурок, он подлетел к отшатнувшемуся Глебу. — После всего, что ты мне наговорил, после твоего тысячного срыва и очередного передоза ты просто, блять, говоришь «прости»?! Глеб съежился и промолчал. Но этого было недостаточно, чтобы утихомирить пыл разбушевавшегося Серафима. Ему хотелось выместить свою боль и злость, которые горели в нем обжигающим, болезненным пламенем. Хотелось заставить почувствовать то же, что почувствовал пару дней назад Серафим, прочитав от Сереги короткое «передоз», то же, что он чувствовал, сидя за дверью комнаты и гадая, сможет ли врач команды вытащить этого идиота чуть ли не с того света. И Серафим не знал способа передать свою боль лучше, чем силой, поэтому протянул руку и вздернул Глеба на ноги, ловя его испуганный, виноватый взгляд. И ударил его по лицу, с удовлетворением чувствуя саднящие костяшки и слыша вскрик. Отпустив помятую футболку, Серафим наблюдал, как Глеб хватается за разбитый, истекающий кровью нос и смотрит жалобно, преданно, с примесью злости. Но жалости не осталось. Развернувшись, Серафим вышел из кухни и завернул в комнату, хватая рюкзак и бросая туда самые необходимые вещи. С него хватит. Больше он не может и не хочет терпеть весь этот кошмар. Сзади его звал Глеб, сползая по стене коридора и умоляя дрожащим голосом остаться. А злоба внутри не утихала, подговаривала ударить ещё раз, чтобы в ярких красках передать каждый оттенок раздирающих чувств. Но в этот раз Серафим сдержался и, проигнорировав привалившегося к стене Глеба, прошёл к двери, закидывая рюкзак на плечо и обуваясь в спешке. — Сима, — в отчаянии, не скрывая слёз, позвал Глеб в последний раз. Но ему было противно. От ситуации. От Глеба. От наркотиков, пришедших в их совместную жизнь. От алкоголя. От ненавистного чапмана, сменившего любимый винстон. От себя самого, в конце концов. И от всего этого Серафим убегал, пряча звуки собственной трескающейся души за громким хлопком двери. В любимом баре было пусто — время близилось к закрытию. А с каждым глотком Серафиму всё сильнее не сиделось на месте. Он чувствовал, как идиотское предательское сердце рвётся обратно, обливается кровью гораздо сильнее, чем он сам — ядом. С Глебом хуёво. Без него ещё хуже. Серафим давным-давно загнал себя в этот бесконечный цикл, приносящий тысячу и одну проблему. И он оставался в этом адском кругу только ради тех моментов счастья и спокойствия между ними. Когда мокрые, разгорячённые лежали после секса и курили, не нуждаясь в словах или объяснениях. Когда стояли бок о бок на балконе и курили одну на двоих, созерцая вечерний город. Когда ехали вдвоём вникуда, слушая тихую музыку и обсуждая всякую неважную хуйню. Когда стояли после тяжелого дня и прятались в объятиях друг друга от всего мира. Когда просто были вместе. Кинув насмешливый взгляд на часы, Серафим покачал головой. Не продержался и полутора часов. Раньше мог неделю обиженно молчать, не выходя на связь. Стареет. Квартира встретила темнотой и лютым холодом. А Глеб сидел на том же месте, где его оставил Серафим, уткнувшись лбом в колени и едва слышно сопя разбитым носом. Худые плечи вздрагивали от, видимо, снящихся кошмаров, а пальцы даже во сне судорожно сжимались. И эта картина заставила сердце Серафима пропустить несколько ударов разом. Вины своей он не чувствовал в той мере, в которой бы следовало — оба прекрасно знали, что Глеб заслужил. Но именно сейчас он не был похож на звезду рока, на алкоголика и наркомана, на мразь и эгоистичную тварь, на которую злился Серафим и которой он разбивал пару часов назад нос. Сейчас он скорее напоминал котёнка, оставленного под проливным дождём в лютый холод. И даже зная, что это всё тот же мудак-Глеб, Серафим осознанно вёлся на щемящую картину, присаживаясь перед ним и осторожно касаясь плеча. Глеб вздрогнул всем телом и распахнул глаза, отшатываясь и глядя на Серафима со смесью обиды, радости и вины. Взрывоопасная, ядовитая смесь, которая отравляет их жизнь не первый год. И явно не последний. Обнимать Глеба было приятно. Всегда приятно. Даже сейчас, когда он дрожит всем телом, судорожно сжимает его толстовку в руках и бормочет извинения впополам с признаниями. Поэтому у Серафима никогда не было выбора. Уйдёт, разругается в хлам, ударит, проклянёт, но обязательно вернётся, чтобы пройти этот путь от сладкого примирения до болезненной ссоры вновь. И так по кругу, пока яд в венах не закончится, оставив его опустошённым на ближайшей обочине, пока Глеб не перестанет творить хрень и выводить его на эмоции. И пока они оба испытывают хоть что-то, этот круг не прервётся. И Серафим в ответ на извинения не плюётся ядом, а целует мягко, едва морщась из-за привкуса крови.