Диагноз

Если Калеба спросить, кто из его родителей действительно бесчувственный, тот без промедления ответит: «Кавински». В какие-то моменты ему становится по-настоящему жаль, что знакомые с ним люди нередко приписывают наблюдателя к тем «бесчувственным мудозвонам» и эгоистичным, алчным людям, зацикленным лишь на самих себе. Особенно сильно замечал это Калеб ещё подростком, когда в наблюдателях Кавински был ещё недолго, и его относительно нормальный характер начал превращаться в этот самый «эгоцентричный». Войд тогда ещё задумчиво долго сидел на подоконнике ночью и отстранённо пил кофе. «Обдумывает что-то» — размышлял Калеб, подглядывая из своей комнаты. Потом лишь он понял, что обдумывал полицейский всё не зря, когда услышал, как пришедшее особо поздно на следующий день родители начинают ссориться из-за поставленного диагноза «диссоциальное расстройство личности». Калеб выглянул тогда из комнаты заспанный и с одеялом на плечах. Войд смотрел на него с суровым беспокойством, а алые глаза Кавински выражали такую агрессию, которую подросток видел лишь считанные пару раз, и то обращён этот взгляд к нему самому никогда не был. — Что-то случилось? — мальчишка наконец решился подать голос, глядя с неуверенностью. — Извините, если помешал… Полицейский тяжело вздохнул и уж было хотел отправить того спать обратно, однако его опередили манерой столь бесцеремонной и грубой, что Калеб замер на долгие десять секунд: — Да помешал, блять! Съеби обратно в свою комнату, пока не звали! Ёбаные дети, как шавки под ногами мешаются. В голосе его сквозил морозящий, будто осязаемый холод, он примораживал к месту довольно легко. Подросток торопливо отступил в свою комнату, дёргано закрывая дверь, однако всхлипывая до того, как она успеет скрыть звуки. Кавински с презрением поморщился и посмотрел на беспокойного Войда, насмешливо фыркнул и тут же оказался прижат спиной к холодной стене войдовским металлическим протезом. — Ты можешь ругаться со мной, пытаться причинить вред или разбить сердце — я всё это вытерплю, — мужчина смотрел наблюдателю в глаза, и брови его были сведены к переносице, очи светились родительским гневом, даже яростью, — Но не смей и голоса поднимать на моего ребёнка, иначе я перестану закрывать глаза на все твои бесчисленные проступки. Пошёл вон из моего дома. Войд встряхнул блондина за грудки и с ледяным спокойствием ушёл в комнату Калеба. Не обернулся ни разу, даже когда входная дверь хлопнула, закрываясь. С плачущим подростком полицейскому пришлось разговаривать самостоятельно. Тот хоть и был смышлёным, о социопатии толком ничего не знал. Оттого не мог понять, почему наблюдатель вдруг стал настолько безучастным по отношению к его эмоциям. После разговора брюнет сам сварил ребёнку какао, почитал книгу перед сном, будто совсем маленькому, подождал, пока тот уснёт. Войд знал наверняка, что наблюдатель вернётся. Тот хоть и был независимым до невозможности, но где-то внутри признавал, что его характер, — а теперь уже и диагностированные «особенности», — никто кроме этого мужчины терпеть не станет. И хоть сейчас его чужие эмоции не более, чем раздражали, когда-то он их учился понимать. С войдовской помощью этот процесс пойдёт не быстрее, но стабильнее. Кавински обязательно вернётся. Вернётся, притащит Калебу какую-то заумную книгу, Войду тёмный шоколад и нарванные за Альт-Сити цветы, возможно пару блох вместе с собой, зато немного более стабильный и с «Я был не прав, но мне не стыдно» на устах. В них будет целовать его полицейский, прощая все на свете грехи.