You are the light that never goes out

Бремя мира -

любовь.

      Ставили «Щелкунчика», специально для новогоднего праздника в ДК. Уже неделю велись ожесточенные бои за главные роли — Ангелина Евгеньевна отбирала сурово, но виду не подавала, наблюдая за потенциальными солистами издалека. Атмосфера соперничества в когда-то дружном коллективе вспыхнула как сухая травинка на жгучем солнце. — А мне кажется, что возьмут Есеню, она самая красивая и стройная. — бросив нарочито равнодушный взгляд в сторону несчастной Есени, сказала Катя.       Дети, включая и девятилетнего Сережу, уселись в круг возле станков, с нескрываемым нетерпением ожидая тренершу — сегодня должны огласить исполнителей главных ролей. О предполагаемых кандидатах без конца говорили всю неделю — им втайне завидовали, отстраняясь от возможных счастливчиков. Сережа, конечно, и по своему, и по чужому мнению, в этот список входил. Ангелина Евгеньевна даже спросила его на днях, сможет ли он со следующей неделе приходить по субботам на час раньше — наверняка, будет доп занятие, связанное с его почетной ролью. Сережа, в отличие от стеснительной Есени, своего гордого статуса не скрывал. На завистливые взгляды он отвечал самодовольной улыбкой, а особо недовольным личностям неумело — но с чувством собственного достоинства — подмигивал. Сережа наконец чувствовал себя значимым, главным, обладающим чем-то, чего у других нет. Вся личность его крутилась вокруг этой роли, а всевозможные постановки «Щелкунчика» были пересмотрены по кругу раз десять, так, что уже даже во снах к нему приходили блестящие герои Гофмана, лоснящиеся от искристых нарядов. — Если один из критериев — стройность, Сережка в пролете. — ворвался в разговор картавый, неприятный голос одного из основных врагов Разумовского — Данилы Рыкова.       Липкое «Сережка» затекло в уши, заглушая перепонки невидимой грязью. Юля, почувствовав вмиг изменившееся настроение друга, успокаивающе сжала его ладонь. Однако Сережа почему-то не ощутил от протянутой руки нужного тепла, прикосновение показалось ему резким и неаккуратным. В голове вдруг всплыли чьи-то чуже-родные ладони, с шероховатыми подушечками пальцев и ярко выделенными линиями судьбы. Эти руки — непонятно: из прошлого, настоящего или будущего — касались совсем иначе — особенно заботливо и осторожно. — Кто бы говорил! — Юля строго зыркнула на Рыкова, стоически выдерживая его мрачный взгляд. — Уж тебе то, с твоей кислой миной, Щелкунчик точно не светит!       Сережа, отогнав странное наваждение, с благодарностью сжал руку Юли в ответ. Слова Рыкова пролетели мимо — в группе его недолюбливали за открытую услужливость перед Ангелиной Евгеньевной и ядовитый язык. Нечто подобное от Данилы выслушал уже каждый второй в коллективе, оттого оскорбления мальчика не воспринимались всерьез. — Не жужжи, Пчелкина. — нарочито равнодушно ответил Рыков. — Я просто говорю правду.       Голубые глаза, чуть мутнее и темнее его собственных, приклеились к лицу Разумовского. Сережа в ответ уставился на щеки Данилы — те уже потеряли детскую «пухлость» и странным образом делали вечно недовольное лицо Рыкова элегантным и серьезным. Разумовский быстро отвернулся.       В зал наконец вошла Ангелина Евгеньевна. Сережа, по инерции прикрыв заалевшие щеки выбившимися из хвостика прядями, встал на свой коврик, не отрывая глаз от выточенных скул одиннадцатилетнего Данилы Рыкова. Роль в итоге ему не досталась.       Кофейня душила сладким запахом яблок и корицы. До сегодняшнего дня этот аромат показался бы самым приятным из всех для Сережи, тяготящего к выпечке и десертам. В кофейне в честь праздников ввели «новогоднюю» позицию в меню, которую Юля в удвоенной порции уплетала за обе щеки. Булочки, присыпанные корицей и сахарной пудрой, лежали на блюдце, рядом стоял латте 0,4 с карамельным сиропом. — Почему я упустила тот момент, когда у тебя появилась аллергия на корицу? — прожевав ароматную булочку, спросила Юля.       Сережа беззаботно отпил свой капучино, стараясь не пялиться на тонкие, изящные руки девушки. Белая водолазка стройнила ее еще больше, выделяя на затемненном вечернем фоне кофейни худые кисти с выглядывающими из-под кусочка ткани синеватыми ниточками вен. — Я читал, что такое иногда бывает — аллергия просто проявляется не сразу. Видимо, переел булочек с корицей в школьной столовой.       Сережа невесело хмыкнул, борясь с неприязнью к самому себе — врать Юле было ужасно. А еще хуже было испытывать липкую зависть, съедающую теплую привязанность к подруге. Сережа не думал, что его помешанность на похудении превратит единственного близкого ему человека в главного соперника. Обсессия по кусочкам забирала его жизнь, загоняя в клетку из ограничений и зависти.       Сережа понял, что что-то не так, когда при виде еды он начал испытывать тошноту. Юля поняла, что что-то не так, когда у ее лучшего друга, которого она знала с самого детства, внезапно появилась аллергия на сладкое, мучное и жареное. Сережа убедился, что зашел слишком далеко, когда в первый раз вбил в поисковик «сколько калорий в воде». Юля убедилась, что ее лучший друг не в порядке, когда после каждой тренировки на его теле появлялись заметные синяки, которые он, конечно, старался побыстрее скрыть. Сережа понял, что подруга все знает, когда та совсем перестала затрагивать тему еды при нем, заставляла его ходить с ней на концерты исполнителей, даже тех, что неизвестны ни ему, ни ей. Юля молча делала все возможное, чтобы не дать ему закрыться в клетке собственных мыслей навсегда.       И даже когда девушка осторожно, совсем издалека намекнула, что Сереже, возможно, требуется помощь, он не испугался. Напротив, в сердце зародилось маленькое, отравляющее чувство удовлетворения. Сережа добровольно шел в самую пучину болота с гордо поднятой головой, не замечая, что его путь устлан крошащимися зубами, выпадающими волосами и болью. Он наконец почувствовал себя особенным.

***

      От тусклой лампочки хотелось выколоть себе глаза — она периодически моргала, совершая попытку засветиться ярче. Сережа постарался пошевелить рукой, однако тут же тихо ойкнул, ощутив жжение от воткнутой в вену иглы. На почти бесшумный звук кто-то быстрыми и тревожными шажками подошел к нему. Под мигающей лампочкой показалось красное пятно, которое Сережа с уверенностью определил как Юлю. — Ты как? — девушка заметно сдерживала себя, чтобы не завалить друга кучей вопросов. — Тебе поставили капельницу, лучше не дергайся пока.       Сережа понимающе кивнул, посмотрев тянущуюся от его руки трубочку со стремительно движущейся по ней прозрачной жидкости. Одновременно стало стыдно, страшно и безразлично. Он потерял сознание перед Олегом — стыдно, но зато можно теперь шутить, что Олегова красота буквально сразила его наповал. Скоро конкурс и ему категорически нельзя отлеживаться под питательными капельницами — но и это как-то отходило на второй план. Сережа будто ощутил на себе весь поток усталости, разочарования и обид, которые заполнили его настолько, что даже излюбленная терапия танцами не спасала. Юлю одновременно хотелось обнять и оттолкнуть, накричать на нее и сказать, как сильно он ее любит. Но вместо всех противоречащих слов, вертящихся в голове, удавалась лишь молчать. Однако Юля продолжала обеспокоенно пялиться на него, как на зверюшку в зоопарке. Чтобы смыть с себя странную ассоциацию, Сережа не хотя, но ответил девушке. — Честно, было лучше в отключке. — попытка пошутить не удалась — случайно шевельнув рукой, он вновь нахмурился от резкой боли. Юля, не разделив позитивный настрой друга, тяжело вздохнула. — Если от моей компании ты еще можешь избавиться, то человека за дверью ты избежать не сможешь, он настроен слишком серьезно. — Юля скрестила руки на груди, поудобнее усаживаясь на табуретку с мягким покрытием. — Ты бы знал, какой Олег устроил скандал, когда нас не пускали в твою палату! При упомянутом имени Сережа вновь чуть не вздрогнул, однако в этот раз девушка заблаговременно придержала его итак уже пострадавшую руку. — Вообще-то я сейчас поступаю не очень хорошо. — Юля перешла на неуверенный шепот. — Я обещала ему, что позову его, как только ты придешь в себя. — заметив очередную попытку Сережи пошевелить злосчастной рукой, девушка со вздохом прижала чужую кисть крепче к койке. — Но мне важно, чтобы ты сам захотел этого и был готов. Сережа наконец успокоился, закончив импульсивные попытки вырвать себе иглу из вены. — Я не знаю. — спустя долгую минуту тишины. — Мы ведь с ним, вроде как…пара. Юля сдержанно кивнула, крепче сжала руку Сережи и улыбнулась, не скрывая выступившие на глазах слезы. — Т-ты чего? Юля почти никогда не плакала рядом с ним, как-то сложилось, что в их дружбе она была ответственна за позитивный настрой, оттого ее слезы казались странными и чужими. Девушка обняла Сережу, бессильно уронив голову ему на грудь. Теперь обильные слезы колючим снегом растворялись в его сердце. — Мы с Олегом так волновалась, это ужас! Ты бы видел, он тебя вообще на спине сюда дотащил, с таким взглядом еще, прям волчьим! И сразу мне позвонил, не скорой, а мне почему-то, я сюда тоже как побежала, мы в коридоре и встретились. И слепому понятно, что между вами что-то есть: он на тебя ну прям по-волчьи испуганно смотрел! Волков по-волчьи смотрел, ну что за цирк! Я уже начинаю переживать, что вас так в какой-ннтбудб подворотне и повяжут. - девушка быстрое перевела дыхание, тут же продолжив тараторить: - А врачи какой-то бред говорили, я ничего не поняла. У тебя то ли железа в крови нет, то ли глюкозы, но это не точный результат еще, у тебя же все есть, правда? Юля уже рыдала, задыхаясь от истеричного смеха и слез. Сереже вдруг стало нестерпимо стыдно от того, до какого состояния он довел подругу. Он изо всех сил вжался в пахнущую хлоркой постель, желая с ней слиться. — Юля, ты чего? — заторможенно поглаживая подругу по волосам, тупо повторил Сережа. Девушка внезапно отскочила от него, как ошпаренная и, размазав по бледному лицу тушь и слезы, встала рядом с постелью. — И правда, чего это я? — нервно хихикнув, Юля отвернулась. — Мы пока не говорили твоим родителям, но им обязательно нужно сообщить. — Я позвоню, конечно. На несколько секунд повисло молчание. Сережа, избегая силуэта девушки, осмотрел палату в тускло-голубых оттенках. Прямо над его кроватью располагалось большое окно с зияющей дырой вместо ручки, поэтому открыть его не представлялось возможным. Сережа хмыкнул, подумав, не в психбольнице ли он оказался ненароком. В любом случае, ему повезло, что остальные две кровати, стоящие у противоположной стены, пустовали. Некоторое время он мог насладиться одиночеством без назойливых соседей. — Береги себя, и…я все-таки позову Олега, он должен знать, что ты в порядке. — так и не повернувшись к нему, девушка быстро ушла, оставив после себя колкий холод выплаканных на чужой груди слез.       Сережа чувствовал замешательство. Он всю жизнь думал, что стройное тело — это его визитная карточка, главное достоинство. Оно всегда поддерживало Сережу, придавало ему уверенности, так почему же вышло из строя именно сейчас? Когда у него наконец налаживается личная жизнь, когда меньше, чем через пару месяцев конкурс, когда появился человек, которого ему совсем не хочется беспокоить. Почему вдруг все обернулось так? Что он сделал неправильно? — Сережа! Олег навис над ним, крепко сжимая плечи под тонкой больничной рубашкой. Увидев наконец просветление в глазах напротив, он отстранился, неловко опустив голову. И вновь тишина, прерываемая только необычно громким тиканьем часов. — Врачи не говорили, насколько я тут? — спросил Сережа, чтоб хоть как-то заполнить это молчание. — Все зависит от результатов анализов, их завтра получат. А ты как себя чувствуешь? — Виновато. — вздохнув, ответил Сережа. — Прости, что так глупо прервал наше свидание. Сережа осторожно прикоснулся к щеке Олега, заставляя посмотреть на себя. Хоть и прошло всего пару часов с их последней встречи, щетина у Волкова словно стала еще жестче, а под глазами залегли тени. Нестерпимо захотелось плакать. Олег выглядел как побитый щенок у ног своего хозяина, преданно ластясь под подставленную ладонь. — Но, вообще-то, это ты виноват! — ущипнув Олега за щеку, Сережа хитро улыбнулся. — Это твоя красота настолько сногсшибательная, что даже я не устоял! — Ты мне больше нравился, когда лежал молча. — с усилием оторвав сжатые пальцы Сережи от своего лица, Олег тихо кашлянул, пытаясь скрыть накатившее смущение. Рука, еще пару минут назад грубо вцепившаяся Волкову в щеку, вдруг оказалась мягко сжатой теплом чужих ладоней. — Шучу, ты мне всегда нравишься. — зачарованно прошептал Олег, выводя на пальцах Сережи невесомые узоры. — Любым. Захотелось уже не просто плакать, а по-настоящему рыдать. Всепоглощающая любовь и понимание Олега поражали. Сережа впервые столкнулся с таким принятием, когда он нравится весь: от рыжих, криво постриженных волос, до глубоко внутри зарытых проблем, которые перед Волковым хотелось обнажить и доверить. — Знаешь, я тоже немного испугался, когда очнулся тут. Не понимал, почему мое же тело меня и предало. — грустно улыбнувшись, Сережа крепче сжал ладонь Олега. — Я…цеплялся за свою фигуру, хотел выглядеть как-то по-особенному. И знаешь, я ведь понимал, что со мной что-то не так. Сначала волосы клочками лезли, потом даже легкие царапины почти перестали заживать, отдышка от двух пролетов — симптомы налицо. Но мне это нравилось, я чувствовал, что это отделяет меня от остальных, делает запоминающимся. — Сережа судорожно выдохнул, прерывая поток откровений. — Глупо звучит, правда? — Глупо твое безразличное отношение к себе. — ответил Олег, дрожащими руками приподнимая ладонь Сережи и аккуратно целуя ее. — Ты достоин внимания и без болезни, и без худобы. Сережа резко вдохнул, слезы неконтролируемым градом потекли по лицу. Впервые он так сильно оголил свою душу перед кем-то, буквально вывернул себя наизнанку. Но больше всего его трогал взгляд родных, любимых карих глаз напротив — в нем не было ни капли отвращения или сожаления, лишь нежность и заразительный покой. — Пообещай мне больше так себя не изводить, ладно? — Олег сказал это серьезно, без приторной мольбы в голосе. — Обещаю. — также серьезно ответил Сережа.

***

      Тренировки продолжались в усиленном темпе. Ангелина Евгеньевна, услышав о состоянии Сережи, панике не поддалась, по крайней мере внешне. Она быстро нашла запасного партнера Олегу на случай, если основной не оклемается до назначенного срока. Волкову эта мысль претила, танцуя с подобранной впопыхах новой парой, он не мог отделаться от ощущения, что изменяет Сереже. Тем более хореография у них совершенно не ладилась, движения выходили скованными и резкими. Недовольное лицо Олега атмосферы дружбы в танец совершенно не добавляло, а бедолага, на долю которого выпало заменять Сережу, все время сбивался под грозным взглядом партнера. — Волков, ну лицо попроще сделай! — Ангелина Евгеньевна, уже два часа лицезреющая недовольство Олега, начинала поддаваться панике. — Вы — друзья! А ты так на него смотришь, словно убить хочешь. Партнер от комментария тренерши сжался еще сильнее, стараясь вообще не смотреть на Волкова. Спустя час несинхронных движений и тяжелых вздохов, Ангелина Евгеньевна все-таки решила закончить занятие. — Волков, задержись. Это была уже вторая их тренировка, но никакого прогресса не произошло, скорее, наоборот, Олег словно обозлился еще больше. Он понимал, что не время идти на поводу у эмоций, но отчего-то было слишком обидно за Сережу, который даже в больнице не прекращал незамысловатые тренировки, стараясь поддерживать форму. Ему еще неделю предстоит лежать под капельницами, чтобы восполнить недостаток глюкозы в крови. Олег не представлял, как можно, будучи не диабетиком, довести себя до серьезного дефицита сахара. В голове до сих пор били набатом слова доктора: «Опоздай вы на пару минут, он бы уже был в коме». В коме. — Олег, послушай меня. — тревожную эпопею мыслей прервала Ангелина Евгеньевна. — Я понимаю, что тебе тяжело без Сережи, вы, как я заметила, сдружились. Но и ты пойми меня. — тренерша вздохнула, присаживаясь на скрипящую лавочку. — Нам необходимо выиграть этот конкурс, он — наше единственное спасение. Олег в недоумении посмотрел на Ангелину Евгеньевну сверху вниз, женщина теперь казалась совсем маленькой и хрупкой. Он поспешно отвернулся, не привыкнув видеть стойкую, сильную тренершу такой беззащитной. — Я никому не говорила, чтобы не разводить лишнюю панику. — Ангелина Евгеньевна тянула с объяснением, сама себя чувствуя маленькой девочкой перед Олегом, который грозно возвышался над нею. — Денег на аренду и содержание залов не хватает, и я уже второй месяц плачу Артуру только пол зарплаты. Он, конечно, ничего не говорит, но жить же ему тоже на что-то надо. Ангелина Евгеньевна подняла голову, но тут же опустила, почувствовав собирающиеся в уголках глаз слезы. — Поэтому я так и цепляюсь за этот конкурс. Денежное вознаграждение покрыло бы аренду, даже на легкий ремонт хватило бы. Олег понимающе кивнул. Безоговорочная искренность Ангелины Евгеньевны располагала к себе, посыл ее конфессии был понятен: если они проиграют, ансамбль прекратит свое существование. — Состояние Сережи нестабильно, я не могу полагаться на него. — встретив промелькнувшее в карих глазах несогласия, женщина сказала уже тверже: — Как его друг, ты должен понимать, что лишняя нагрузка сейчас ни к чему, ему надо восстанавливаться. — То есть вы снимаете Сережу с конкурса? — хриплым от долгого молчания голосом спросил Олег. — Не снимаю. — Ангелина Евгеньевна опять тяжела вздохнула, спрятав лицо в испещренных складками ладонях. — Но много думаю об этом. Мне ведь тоже не хочется так поступать с ним, и пара ваша отлично смотрится, но что нам делать, если за неделю до конкурса он опять упадет в обморок? Пойми, Олег, мы не можем так рисковать. — То есть вы не верите в Сережу?! Думаете, он совсем ни на что не годится?! Олег сжал кулаки, из последних сил сдерживая рвущуюся агрессию. Неужели Ангелина Евгеньевна всегда была такого мнения о Сереже? Зачем тогда было давать шанс, чтобы потом так жестоко забрать и его? Новый партнер пусть и пышет здоровьем, танцует он откровенно плохо, с ним у них шансы выиграть такие же, как у Олега с Сережей пожениться в России и жить счастливо — никакие. — Не повышай на меня голос, Волков. — тихо, но от этого еще более угрожающе потребовала женщина. — Пойми, ты не знаешь Сережу, это не первый инцидент, когда из-за его проблем со здоровьем у нас срывается номер. — заметив неприкрытое недоверие в глазах Олега, Ангелина Евгеньевна пояснила: — за пару месяцев до твоего прихода в ансамбль Сережа должен был участвовать в соревнованиях с сольным номером. Мы его очень долго ставили, и все было хорошо вплоть до момента, пока Сережа не свалился в обморок прямо на сцене. И даже это не первый раз! Много лет назад он должен был исполнять роль Щелкунчика в танце, но в последний момент резко попал в больницу с каким-то вирусом из-за ослабшего иммунитета. Я не буду упоминать каждый случай, но я хочу, чтобы ты понимал мои опасения и не думал, что я просто недооцениваю Сережу. Здоровье подводит его, и нет, это не вина самого Сережи. Мне изначально не стоило давать ему шанс и ставить вас в пару, это действительно моя ошибка. Но я обещаю сама все объяснить Сереже, как только ему станет лучше. — А если я ручаюсь за его состояние? — не унимался Олег. — Я обещаю, что через неделю максимум Сережа уже вернется к тренировкам в полном объеме, и до самого конкурса я буду следить за его здоровьем. Ангелина Евгеньевна встала, в ее взгляде читалась серьезность вперемешку с непонятной Олегу жалостью. — Неделя. — сказала женщина и поспешила удалиться из зала.

***

      За несколько дней его дважды навещала мама. Один раз с ней пришел даже отец, но только для того, чтобы помочь донести сумки с вещами. Впрочем, Сережа и не сильно желал его видеть, выздоровлению их встреча бы точно не поспособствовала. — Мам, ну я же просил никакой еды не привозить. — наблюдая, как женщина активно заполняет его тумбочку упаковками с печеньем, почти прошипел — чтобы не разбудить новоприбывшего соседа по палате — Сережа. Мама, покосившись на мирно сопящего подростка лет четырнадцати на соседней койке, прошептала в ответ: — Врач мне честно сказал, что тут еда отвратительная и совсем не соответствует твоей диете. Или ты на гречке с водой выживать собрался? Сережа решил умолчать, что иногда он и без гречки, на одной только воде отлично проживал. Вместо этого театрально закатил глаза, вызывая у мамы очередной обреченный вздох. — Проводишь меня? Сережа кивнул, медленно вставая с кровати, стараясь не опираться на руки. Катетер ему почему-то не ставили, и тройная доза капельниц его вены не щадила. Кожа на сгибе локтя вся посинела, а при любой нагрузке отзывалась тянущей болью.       Время близилось к вечеру, и коридор был забит пациентами и их родственниками. Сережа лежал в детском отделении, поэтому под ногами все время бегали хохочущие малыши, совсем такому месту, как больница, не подходившие. Они, казалось, ничем больны и не были, вспоминая о состоянии своего здоровья только во время утренних и вечерних уколов. Тогда все отделение заполнялось визгливым плачем и криком, заглушающим тихие слова утешения матерей. — Мы с папой за тебя волнуемся. — найдя укромный уголок, с неподдельной тревогой в голосе сообщила мама. — Кто знает, что бы с тобой было, если бы не этот мальчик… — Олег. — подсказал Сережа, краснея и перебирая подрагивающие пальцы, сохранившие каждое прикосновение Волкова. — Очень хороший мальчик! — с восхищением добавила женщина. — Я его раньше не видела, он из школы? — Из ансамбля. Женщина с придыханием кивнула и улыбнулась, вдруг взяв Сережу за руку. — Я рада, что у тебя есть такие друзья. Болтай со мной почаще, ладно? Мне интересно узнать больше об Олеге.       Сережа робко кивнул, разглядывая в приглушенном больничном свете мамино лицо. Теперь оно казалось совсем уставшим и постаревшим, но от этого не менее родным и знакомым. На него вдруг накатила такое уныние, такая жажда родительской любви, что он резко накинулся на хрупкую женщину с объятием, крепким как тоска внутри него. И Сережа вновь заплакал, уткнувшись в родное плечо, еще не успевшее пропитаться больничным запахом спирта и хлорки. Женщина мягко взъерошила его апельсиновые волосы — совсем как в детстве. Сережа живо вспомнил, как мама в детстве заплетала ему косички в тайне от отца. Такая традиция была их самым настоящим секретом, казавшимся маленькому Сереже тайной государственного масштаба. В редкие вечера, когда отец задерживался на смене, мама, заговорщически подмигнув мальчику, усаживала его перед большим, в полный рост, зеркалом в гостиной. Сережа помнил, что расческа, которой женщина укладывала его непослушные волосы, всегда пахла сладкими ванильными духами. Мама их очень любила и, наверное поэтому, они так нравились мальчику. Сначала косички получались кривые, нелепо смотрящие в разные стороны. Но Сереже были дороги не они, а нежные прикосновения мамы, пока та расчесывала его и пыталась сделать ровный пробор. Он наслаждался не результатом, а процессом — теплым, как пуховое одеяло и сладким, как ваниль с апельсином. Иногда даже такие приятные моменты нарушались звонким скрежетом ключа в замочной скважине, и мама, опять заговорщически подмигивая и показывая жест молчания мальчику, быстро расплетала огненные косички. — Обещаешь заплести мне волосы в следующий раз? — Обещаю.