You are the light that never goes out

Өзің ғана

Сенен ғана, сенен ғана

Бақытты сезіндім мен сенен ғана

Только ты,

Лишь от тебя, лишь от тебя

Ощутил я счастье лишь от тебя

             Сережа чувствовал себя так, словно его несколько раз прокрутили в стиральной машинке, а потом закинули в сушку на самый жесткий режим. Возможно, с возвращением в зал все-таки стоило повременить, хотя бы лишних пару деньков полежать под капельницами и присмотром ставших уже родными медсестрами. Сережа пообещал себе, что обязательно зайдет с небольшим презентом к одной из них — Елене Викторовне — милой старушке, еще не растерявшей рабочий дух в отличие от большинства персонала в больнице. Светлые, отливающие, как и у него, рыжиной, волосы, сильно поредели, но женщина ловко скрывала залысины под бойким начесом и ободком цвета фуксии. Елена Викторовна лучше всех делала уколы и с первого раза попадала в вену, когда ставила капельницу. А еще она втайне от главврача приносила Сереже шоколадные сырки, приговаривая, что ему обязательно нужно «напитываться углеводами». Отказать доброй старушке было невозможно, поэтому под пристальным взглядом медсестры — та узнала, что, когда она уходит, Разумовский отдает сырки соседу по палате — съедал сразу три. И даже укола едкой совести Сережа не ощущал — намного постыднее было из-за того, что Елена Викторовна застукала его за своеобразным «избавлением» от этих самых сырков. И даже тогда медсестра не выказала разочарования, лишь ущипнула Сережу за щеку пару раз, отчитав его с напускной злостью.       Казалось бы, только вчера он с мамой подписал документ, подтверждающий его преждевременную выписку по собственному желанию, а ощущение, будто вся эта эпопея с обмороком, больницей, Олегом… Старенькие часы с изогнутой стрелкой показали ровно шесть вечера, а Волкова все еще не было. «Опаздывает на полчаса» — с раздражением и тревогой подумал Сережа: Олег всегда отличался даже излишней пунктуальностью. И забыть о тренировке он тоже никак не мог — у них конкурс…через сколько там? Сережа мысленно хлопнул себя по лбу, упрекая в оставшейся больничной рассеянности и расслабленности. В любом случае, конкурс точно уже скоро, иначе Ангелина Евгеньевна не увеличила бы им тренировки почти в два раза. — Разумовский, ну что ты как половая тряпка на станке висишь! Затяни корпус, будь добр!       Сережа аж вздрогнул, на секунду совсем забыв, что он уже как сорок минут страдает у станка вместе с остальной группой. Ангелина Евгеньевна решила погонять их по классике, чтобы «жизнь не превратилась в сплошной пирог с вишней» — авторские фразы тренерши впору было записывать в отдельный словарь. Сережа хореографию у станка ненавидел с самого детства, пусть она и являлась необходимой базой для любого танцевального стиля, он бы предпочел минут десять простоять в планке на вытянутых руках, чем сделать пару пассе у станка.       Рядом стояла Юля, механически выполняющая адажио под строгий счет Ангелины Евгеньевны. Сережа изо всех сил пытался успевать под ускоряющийся с каждой секундой ритм, совсем не соответствующий типичному адажио: раз, два, три, четыре, пять шесть семь восемь, раздватричетыре, пятьшестьсемьвосемь, раздватричетырепятьшестьсемьвосемь. С десяток тел крутилось у скрипящего станка словно в ускоренной съемке, с пугающей быстротой переводя руки из подготовительной позиции в третью и вторую. Голос Ангелины Евгеньевны, подбиваемый стуком ее танцевальных туфель, набатом стучал в голове в унисон бешеному сердцу. Фигуры постепенно начал терять человеческие очертания, превращаясь в резкие вспышки, взрывающиеся у Сережи перед глазами. Юноша замер, медленно осев на пол, судорожно цепляясь за уже вовсю дрожащий станок — казалось, отпусти он его, и вся конструкция рухнет прямо на него. Сережа зажмурился, морща лицо так, будто пытался силой выдавить сумасшедший счет и стук из головы. — Ты в порядке? Сережа медленно приоткрыл глаза, сразу замечая ярко-красное пятно перед собой — Юлю. Девушка присела рядом с ним, с каким-то отстраненным недоумением смотря на него. Сережа встряхнул головой, прогоняя наваждение. — Да, просто…в глазах резко потемнело. Сейчас я в норме. Юля быстро кивнула, помогая другу подняться. Ангелина Евгеньевна куда-то исчезла, а станки уже вернули на их прежнее место, к стене. И как он не заметил всех этих передвижений? — А ты не знаешь, где Олег? — наконец спросил Сережа, потирая виски. Он надеялся узнать ответ хоть на один донимающий его вопрос — все казалось дешевой симуляцией, в которой ему почему-то не повезло оказаться. Возможно, еще пара минут, и криво улыбающаяся Юля действительно исчезнет, а на ее месте окажется безумный ученый с седой бородкой и в очках, что в итоге снимет с головы Сережи шлем с тысячей проводков и прокричит «эврика!». — Репетирует. — девушка в недоверии изогнула бровь, прикладывая невесомую ладонь ко лбу друга. — Ты точно не заболел? Он уже как неделю репетирует танец с новым партнером. — Новым партнером? — глупо повторил Сережа, безуспешно пытаясь вбить смысл услышанного в разрывающуюся болью голову. — Ну да, он с этим, как его там? — театрально прикусив губу, задумалась Юля. — С Данилой Рыковым, вот. — Рыковым? — Сережа чувствовал себя обманутым ребенком, которого старшая сестра уверенно убеждала в том, что он — приемный. — А с кем еще? Ты провалялся в больнице месяц, а у нас конкурс на носу. — пожав плечами, Юля развернулась и ушла, куда — Сережа уже не видел.       Почему он не заметил, что прошел целый месяц с его госпитализации? И что произошло, пока его не было? Откуда тут вообще взялся Данила Рыков? Сережа же собственными глазами видел, как того клали в гроб два года назад — сторчался. Перед лицом явственно появились его хитрые, вечно прищуренные глаза и скользкая улыбка с желтыми зубами, но сильнее всего выделялись скулы: от наркотиков они стали еще выразительнее — бледная кожа плотно обтягивала рвущиеся наружу кости. Нет, Олег не мог, не мог, ничего ему не сказав, поменять партнера, ведь так? Нужно самому его найти и все обсудить, Олег точно посмеется над ним, потреплет за волосы и скажет что-то вроде «ну ты и дурень!». Сережа решительно направился в сторону выхода, не обращая внимания на то, как все вокруг стремительно поплыло, сливаясь в единые пятна. На фоне почему-то играла «Gilded lily» — песня дошла до припева, который, впрочем, утопал в какофонии стучащих балеток, смеха и громкого шушуканья. Наконец Сережа, пошатываясь, добрался до заветной двери, что тоже покосилась и изогнулась в кривой ромб. С трудом нащупав ручку, юноша дернул ее на себя, выходя наконец за порог трясущегося в агонии зала. В коридоре было ослепительно темно и оглушающе тихо — Сережа вновь зажмурился и прикрыл уши ладонями.

«And if a double-decker bus

Crashes into us»

      Песня заиграла совсем бесшумно, ножом разрезая повисшую тишину. Сережа осторожно побрел на звук, изо всех сил напрягая зрение, чтобы не споткнуться ни обо что. Однако путь был на удивление чист — ни старых диванчиков, всегда занятых родителями малышей, ожидающих их с тренировки, ни бесконечных горшочков с желтыми гиацинтами на подоконнике, над которыми всегда, словно цветочная фея, порхала Ангелина Евгеньевна.

«To die by your side

Is such a heavenly way to die»

      И вновь ощущение дереализации, словно Сережа попал в демо версию плохонькой хоррор-игры, что от скуки решил сделать какой-нибудь шестиклассник. Страх вымещала тревога, окутавшая его в защитный кокон от внешних монстров, но закрывшая его наедине с внутренними.

«And if a ten-ton truck

Kills the both of us

To die by your side

Well, the pleasure — the privilege is mine»

      Музыка стала громче, но при этом менее четкой — песня играла с пластинки. В свете софитов Олег кружился с чем-то, напоминающим тряпичную куклу. Безвольное тельце колебалось в знакомых руках, к которым неимоверно хотелось прикоснуться, пока Волков не развернулся к нему лицом с загадочной фигурой. На юношу уставилась пара прищурившихся глазниц и острые, ножом выточенные скулы. — Сережа? — прошептал, кажется, Олег, но рот его странным образом не открылся. Бормотание перешло в требовательный крик, заставивший Сережу невольно задержать дыхание, осесть на пол и сжаться до размера молекулы.       Он резко вдохнул выстиранный хлоркой запах, распахнув глаза. В наушниках играла «Gilded lily», с нескрываемым беспокойством на него смотрела Елена Викторовна с иголкой в руках. — Пора ставить капельницу, Сережа. — мягко сказала женщина, тут же ловко подмигнув юноше и достав что-то из большого кармана. — А после — насыщение углеводами! Сережа слабо кивнул, отворачиваясь, чтобы добрая старушка не увидела застывших на глазах слез.

***

      Игорь никогда не понимал, почему отец выбрал одиночную палату. Когда бы он не заходил к нему, в выбеленной комнате с мотивационными плакатами по типу «Алкоголь — ворог здоровья» и «Пьянству — бой» было адски тихо и одиноко. Именно поэтому Игорь не любил навещать отца — одиночество было заразительным.       Еще пару лет назад бодрый майор полиции, сейчас — растекшийся по больничной постели краснощекий мужчина с пустым взглядом и иглой в вене. Смотреть тошно.       Отец, как и всегда, спал — капельницы оказывали на него умертвяющее умиротворяющее свойство. Игорь радовался, когда заставал мужчину не в сознании: говорить с ним все равно не хотелось, да и не о чем. Только о том, почему выдающийся сын пошел не совсем по тем стопам отца, по которым хотелось бы. Игорь ловко перескочил этап майора полиции, перейдя сразу к алкоголю. Мерзко.       Маленький Игорь был уверен, что все происходящее — норма. Отец никогда не становился буйным, пил в основном по выходным, исправно ходил на работу и приносил сыну карамельных петушков на палочке. Но вместе с леденцами он всегда покупал алкоголь — недешевый, что тоже успокаивало. Отец был гурманом или, как его в шутку называл еще не понимающий всего ужаса Игорь — «культурный алкоголик».       Все изменилось, когда к мальчику в гости пришли одноклассники. Родители гостей не жаловали, поэтому встреча была запланирована в строгой тайне, когда мама с папой уехали в деревню к бабушке. — У вас праздник какой-то скоро будет? — с нескрываемым любопытством спросил N. Игорь нахмурил кустистые брови, отрицательно покачав головой. Заинтересованность друга его насторожила. — А зачем вам так много вина тогда? — заглядывая в небольшую кладовую, действительно уставленную бутылками, не переставал донимать N. Игорь молча выключил свет в кладовой и захлопнул дверь прямо перед носом одноклассника, обозначая границы. — У маминой племянницы свадьба скоро, готовимся.       Оправдание прозвучало жалко и надрывно, но ничего лучше Игорь придумать не мог. Одноклассник лишь пожал плечами и, бросив на Грома странный взгляд, послушно отошел от кладовой.       Впервые картинка мира Игоря начала рушиться: оказывается, забитая алкоголем кладовая и еще несколько бутылок на полке холодильника — не норма. Оказывается, по выходным дети не сидят, закрывшись в своих комнатах, пока отец на кухне «снимает стресс». Оказывается, ненормально, когда в твою спальню посреди ночи врывается пьяная толпа — папа решил устроить скромную экскурсию по квартире. Оказывается, неважно, каким алкоголем травиться — дорогим или дешевым — это все равно перерастет в зависимость.       Тем не менее Игорь искал и плюсы: зато, когда отец был пьяным, он становился расслабленным и мягким — полной противоположностью себя трезвого. В такие моменты с ним даже хотелось поговорить, было проще попросить что-нибудь или получить долгожданную ласку. Но перегарная вонь разрушила красивую сказку: это все был лишь муляж. Игоря по голове гладил не отец, а его жалкая тень — пустая, пахнущая пивом и ложью.       Он очень хорошо помнил устоявшийся тошнотворный запах перегара, пропитавший всю квартиру. Окно в его комнате никогда не закрывалось: лишь бы не впустить в свое пространство чужеродную вонь. Игорь даже свечи жечь начал, которые ему любезно отдавала Ульяна — лучше химозный аромат ванили с карамелью, чем пива.       Так отец скатился до настоящего алкоголизма, завершая теперь каждый день стаканчиком крепкого виски, подаренного коллегами. Игорь искренне пытался понять его — и отчасти понимал. В тяжелые моменты ему самому казалось не таким уж и плохим выпить пару бокалов/стаканов чего-нибудь, что смогло бы отвлечь его от проблемы. Алкоголь — просто эскапизм для взрослых, когда чтение комиксов и запойный просмотр сериалов уже не помогают.       Отца положили в рехаб полгода назад, и Игорь поклялся себе, что никогда в жизни даже не притронется к спиртному. Ему было до зуда в костях страшно повторить жалкую судьбу отца — пропить собственное достоинство, доверие близких и уважение окружающих. В глазах общества Константин Гром — типичный алкоголик, которых на улицах Петербурга вагон и маленькая тележка, а не праведный майор полиции, спасший несколько десятков жизней. Хорошее забывается быстро — и в этом Игорю не повезло убедиться на своем опыте, когда, приходя к отцу в больницу он не чувствовал ничего, кроме отвращения.       То же самое он ощущал в тот злополучный день, когда впервые выпил «для храбрости». Сейчас его передергивало от осознания, насколько это глупое оправдание роднило его с отеческим «снятием стресса». Поводов выпить всегда достаточно: за компанию, отпраздновать, оплакать, расслабиться, напрячься — для каждого найдется свое. Игорь же всего лишь хотел впечатлить Юлю, предстать перед двушкой в лучшем, самоуверенно виде. Однако алкоголь сделал из него не «принца на белом коне», а скорее наоборот — ужасного огнедышащего дракона, чей жар скорее обжигал, чем согревал. Принцессой в беде стал попавшийся под руку Разумовский, а прекрасной спасительницей — Юля. Парадоксально, как Игорь, выпив, превращался в своего трезвого отца: получается, эту его сторону он тоже унаследовал.       Юля перестала отвечать ему на звонки и сообщения, но контакт не заблокировала. От этого становилось еще хуже — она словно допускала возможность продолжения их общения, но не давала определенностей. Игорю оставалось только скромно наблюдать за девушкой со стороны, но обострившаяся совесть не давала попадать в ее поле зрения. Гром созерцал издалека: когда они пересекались в коридоре в спортивном центре или когда его «случайно» отправляли в соседний зал за ковриком или еще чем-нибудь. Пару раз их взгляды встретились в зеркале — прямо в том месте, где пошла небольшая трещина из-за неудачного прыжка кого-то из малышей. Вопреки ожиданиям Игоря, в оленьих глазах Юли отразились не ненависть с отвращением, а безмолвная тоска и ностальгия. Ее задорность и легкость омрачились случившимся разрывом — даже в движениях девушки ощущались боль и заторможенность, будто к конечностям привязали по маленькой гире. Не выдерживая распускающейся в груди вины, Игорь всегда отворачивался первым.       В какой-то степени он испытывал облегчение от того, что их отношения закономерно шли к своему концу, не успев толком начаться. Рано или поздно им бы пришлось расстаться, в чем Игорь был уверен, и жить в постоянном ожидании рокового часа ему не хотелось. А еще больше ему не хотелось привыкать к заботливым рукам с самодельным маникюром, пылающе-красным волосам, вечно растрепанным и пушистым, к любви. Юля напоминала фею: волшебная и окрыленная, одним взглядом способная творить настоящие чудеса. И Игорь под ее чары попал, запутался в них, как неуклюжий жук в паутине. Юля была недосягаемой, достойной чего-то лучшего, чем семнадцатилетний мальчик с обидой на отца. Она прекрасно танцевала, питала страсть к писательству и журналистике, вела яркую активистскую и волонтерскую деятельность. У Юли была благополучная не только внешне семья, любящие родители и куча друзей. У Игоря была вечно пропадающая на работе мать и отец в рехабе. Меньше всего Грому хотелось Юлины крылья обрубать, и, если уж так суждено, он готов был хоть всю жизнь наблюдать за ее полетом издалека, с земли. — Может, дашь какой-нибудь совет, папа? — не собираясь дожидаться ответа, Игорь поставил в вазу на прикроватной тумбочке букет желтых гвоздик и вышел из палаты. Мужчина, услышав, как хлопнула дверь, медленно открыл опухшие глаза. По небритой щеке скатилась скупая слеза.

***

Олег навещал Сережу в больнице почти каждый день, принося из «внешнего» мира последние новости и апельсины. — Серый, я тебе еще пакет витаминов принес! Разумовский с напускным раздражением закатил глаза и откинулся на подушку: это был уже пятый «витаминный» пакет за несколько дней. Олег взялся за его здоровье посерьезней, чем врачи, и решил, видимо, за неделю восполнить все Сережины дефициты.       Присев на краешек жесткого матраса, укрытого леопардовым пледом — он был в списке вещей, которые Сережа попросил привезти из дома — Олег многозначительно посмотрел на соседнюю койку. Послышался тяжелый, многострадальный вздох и характерный скрип кровати. — Вам повезло, что я такой добрый. — шаркая тапочками, Никита — сосед Сережи по палате — лениво поплелся в коридор. — И не хочу лицезреть то, чем вы тут без меня занимаетесь.       Сережа звонко рассмеялся, посылая Никите вслед воздушный поцелуй. Тот также прижал ладонь к губам, собираясь послать поцелуй в ответ, но в последний миг выставил средний палец и, хлопнув дверью, вышел из палаты. На самом деле Сережа считал, что с соседом ему очень повезло: Никита не лез к нему с разговорами лишний раз, рано ложился спать и слушал Эда Ширана — последнее подтверждал огромный значок с изображением певца на его сумке. Он оказался в больнице из-за гастрита и теперь ожидал своего судного часа — ФГДС. За пару дней у Сережи с ним сложилась честная договоренность: когда Никиту навещала девушка — без лишних вопросов Разумовский перемещался в коридор, когда же приходил Олег — комнату покидал Никита. И, главное, у него не было никаких претензий к двум, остающимся наедине, парням. Толерантность сегодня дорогого стоит. — Как думаешь, он догадывается, что…между нами? — проводив взглядом Никиту, задумался Олег. — У него самый расцвет пубертата, я боюсь, он даже преувеличивает то, что…между нами. — последние слова Сережа выдохнул прямо в обветренные мартом губы напротив, оставляя на них невесомый, заигрывающий поцелуй. — Или недооценивает.       Олег легко поддался на открытую провокацию, требовательно притянув Сережу за талию, забравшись холодными ладонями под белый лонгслив. Юноша вздрогнул, кожа покрылась легкими мурашками, а руки вцепились в плечи Волкова. Они целовались так каждый день, но все время с чувством тоски друг за другом. В любой момент в палату мог вернуться забывший что-нибудь Никита, зайти врач с новой порцией таблеток или Елена Викторовна с капельницей. Но это лишь больше будоражило и раззадоривало — поцелуи выходили спешными, но чувственными, наполненные юношеским максимализмом и немым протестом. Сережа ощущал себя настоящим бунтовщиком, вжимаясь в чужие губы со всей любовью, которая в нем закипала при одном только виде Олега. Волков чувствовал себя не меньше, чем грешником, шершавыми ладонями блуждая по бледному телу. Целуясь в больничных стенах, пропитанных лекарствами, хлоркой и спиртом, они в прах разрушали установившуюся стерильность, разделяя друг с другом боль, страсть и нежность.       Разорвав поцелуй, Сережа, не спеша отрываться от Олега, прильнул к нему всем телом, уложив голову на родное плечо. Волков, не убирая рук из-под лонгслива, пару раз погладил юношу по спине, оставляя на чужой коже шквал мурашек. — У тебя ладони ледяные. — прошептал Сережа без доли недовольства. — А у тебя спина горячая. — промурлыкал-прошептал в ответ Олег. Сережа вновь рассмеялся — тихо и ангелоподобно, без ненужного надрыва. — Я для тебя грелка что ли? — вновь без намека на претензию. — Может быть. — мурлыканье-шепот.       В больничном коридоре бегали дети, стучали старенькие и ржавые тележки с лекарствами, которые развозили по палатам, Никита, сидя на лавочке под дверью, играл в какую-то стрелялку на телефоне. Всего за несколько дней Сережа вполне привык к этой рутине и атмосфере — стены с потрескавшейся штукатуркой и окна без ручек больше не пугали. Юноша наконец смог «замедлиться», отключиться от мыслей об отце, учебе, даже о собственном весе — измерить его все равно было невозможно без весов. Как бы парадоксально это ни звучало, Сережа почувствовал себя обычным подростком только в стенах больницы. Его «взрослые» беспокойства оставили его, а «юношеские» тревоги не пугали, а будоражили. Единственное, что было неизменным — мысли о надвигающемся конкурсе и тренировкам, по которым он уже успел соскучиться. Тот кошмар оставил после себя запутанный клочок тревог и рефлексии. Сережа долго анализировал собственные страхи, пытаясь докопаться до причины подобного сновидения. Он боится, что Олег его бросит? Беспокоится, что делает недостаточно, и, пока прохлаждается в больнице, на тренировках вовсю кипит жизнь? Тревожится, что упускает что-то важное? С одной стороны, Сережа действительно считает безответственным свое пребывание здесь. С другой — он устал. Слишком долго он гнался за похвалой и признанием, чтобы не принять пусть и вынужденный, но отдых, с благодарностью. Признать эти мысли оказалось тяжело — Сережа жил танцами с детства, это было его единственной отдушиной, а сейчас стало ненужным, фоновым шумом. Теперь ему необязательно идти в зал и убивать себя тяжелыми тренировками, чтобы успокоиться, достаточно почувствовать тепло родных рук, умиротворенное дыхание на шее, искрящийся преданностью и любовью взгляд. Олег стал его отдушиной и спасением, крепостью, которая защищала его от ночных и дневных кошмаров. — Ты в порядке? — отметив непривычную молчаливость Сережи, обеспокоенно спросил Олег, пытаясь заглянуть в чужие глаза. — Не уверен, но думаю, что да. — не расцепляя объятия и прячась в Олеговом плече еще сильнее, ответил юноша. — Олеж, мне кажется, что я больше не хочу танцевать. Волков замер, прекратив даже легкие поглаживания Сережиной спины. Он молчал, выжидая робких объяснений. — Конечно, я готов участвовать в конкурсе, если меня выпишут. — Сережа наконец оторвался от Олега, заглядывая теперь тому в глаза. — Но, если Ангелина Евгеньевна уже нашла мне замену, я не буду сопротивляться. — С чего ты… — Мне недавно приснился сон, где ты танцевал с моим давним и…мертвым знакомым. — начал Сережа, опустив взгляд и начав заламывать пальцы. — И в целом там чертовщина какая-то творилась, все кружилось, звенело… — увидев волнение в глазах напротив, Сережа поспешил закончить пересказ: — Но, получается, что я уже пережил этот момент, когда…мне нашли замену. Знаешь, как все психологи говорят, что, если чего-то боишься, нужно в красках представить, как ты сталкиваешься с этим страхом. И я, хоть и невольно, но посмотрел в глаза своему страху, поэтому готов пройти через него в реальности.       Олег медлил с ответом, пытаясь осознать смысл сказанного. Значит, он переоценил страсть Сережи к танцам? Зря спорил с Ангелиной Евгеньевной? Но и отодвинуть чувства Сережи на задний план он тоже не может — тот открыл ему душу, ища поддержки. Это Олег самоуверенно посчитал, что знает его достаточно хорошо, чтобы принимать решения за его жизнь. Обозлился на Ангелину Евгеньевну, «причинил» добро Сереже, не взяв в расчет ничьи, кроме своих, чувства. Это не тренерша посчитала Разумовского слабым, а Олег уловил эту мысль в ее словах. Это Олега задела Ангелина Евгеньевна, его эго и достоинство. — Я просто устал. — выдохнул Сережа, желая прервать затянувшееся молчание. — Больничные условия плохо на меня влияют. — У Ангелины Евгеньевны действительно есть кандидаты на твою замену, но она решила выждать неделю, прежде чем действовать. — Олег посчитал нужным умолчать причину, по которой тренерша согласилась на такую отсрочку и что кандидат был один и уже введенный в курс дела. К удивлению Олега, Сережа совсем не расстроился, а, напротив, облегченно улыбнулся и сжал в своих ладошках подрагивающие от волнения руки Волкова. — И давно ты об этом знаешь? — Достаточно. — нехотя ответил Олег, отворачивая голову к окну. — И ты не рассказывал мне об этом, потому что боялся ранить? — Сережа бил точно в цель прямыми вопросами, заставляя Олега отворачиваться все сильнее от внезапно накатившего смущения. Разумовский знал его слишком хорошо. Дождавшись кивка, Сережа набросился на Олега с крепкими объятиями, заваливая того на жалобно скрипнувшую кровать. Где-то в коридоре послышался раздраженный вздох Никиты. — Я очень ценю твою заботу, но я не хрустальный. А ты -, — Сережа, прижав собой покрасневшего до кончиков ушей Олега, ткнул ему пальцем в грудь, — не ответственен за мои чувства и эмоции. — Я соврал. — по-детски смешно зажмурившись, признался Олег. — На самом деле есть только один кандидат, и я с ним уже танцевал. Волков медленно приоткрыл сначала один, а потом другой глаз, наблюдая за реакцией Сережи. Тот вдруг прикрыл ладонью раскрывшийся в ужасе рот, а другую руку приложил ко лбу, имитируя предобморочное состояние. — Серьезно?! — вскрикнул Сережа, до жути напугав все еще лежащего под ним Олега. — Это — настоящее предательство, Олег, я не знаю, смогу ли я простить тебя когда-нибудь. Лицо Волкова стремительно менялось в цвете: от пунцово-красного до мертвецки-бледного. Внезапно Сережа звонко расхохотался, падая лицом на грудь Олега. — Ты такой реакции ожидал? — продолжая смеяться, спросил юноша. — Неужели я кажусь таким истеричным со стороны? Все еще полуживой-полумертвый Олег утвердительно кивнул, не сдержав улыбки. В ответ он получил ощутимый щипок где-то в районе ребер. — Вот это можно было придержать при себе. — с напускной обидой заметил Сережа. Повисло безмятежное молчание с осадком в виде беззаботного смеха, любви и откровений. — Мне кажется важным не таить друг от друга лишних секретов. — удобно расположившись на широкой груди Олега, неуверенно высказался Сережа. — Не рубить с плеча, но и не закрываться за каменной стенкой. — Ты прав. — согласился Олег, задумавшись на пару секунд, прежде чем продолжить: — Я до тебя не строил отношений, поэтому не совсем понимаю…как они работают. — Прекращай льстить, я помню, что я у тебя первый. — уткнувшись Олегу в шею, смущенно (?) прошептал Сережа куда-то в ухо. — Я не льщу. Просто я хочу, чтобы ты не возлагал на меня больших надежд и принял, что иногда я могу ошибаться. — Я принимаю тебя любым. — оставив на шее Олега невесомый поцелуй, прошептал Сережа. За дверью послышалось копошение и пара покашливаний. — Я вхожу! — оповестил Никита, дергая дверную ручку. Олег вмиг подскочил на ноги, буквально чуть не скинув с себя недовольного Сережу. — Когда к тебе придет Полина, я также ворвусь. — поправляя сбившееся постельное, пригрозил Сережа. Никита лишь пожал плечами и плюхнулся на свою койку, не сводя взгляда с пунцового Олега.

***

      Ангелина Евгеньевна сидела в пустом зале, наслаждаясь долгожданной тишиной. Она отвела четыре трехчасовые тренировки почти без перерыва, и, если бы не Артур, осталась бы и без короткого обеда.       Часы внезапно прекратили монотонное тиканье — нужно будет заменить их. Женщина с тоской оглядела пыльный и потрепанный после нескольких занятий зал — теперь он не казался ей таким уж просторным и идеальным, как несколько лет назад. С другой стороны, и она тогда была моложе, на многое могла закрыть глаза в силу еще девичьего запала.       Когда-то женщина верила, что вытянет целый коллектив на одной только идее. Все-таки, творческое направление, «художник должен быть голодным» и тд. и тп. Но костюмы за «идею» не купишь, трещины в зеркале не заклеишь, дыры в полу «идеей» тоже не заделать. Так ее мечта об одухотворенной, далекой от материального творческой жизни терпела поражение суровой реальности. Никому не нужны были ее танцы «для души», родители отдавали совсем еще малышей ей на попечительство, чтобы она вырастила победителей, а не просто «артистов». И Ангелине пришлось подстраиваться, учиться строгости и крикам, выкраивая из себя «образцовую тренершу».       Она ненавидела себя за то, как вынуждена была поступить с Сережей. Даже если план Олега сработает, и через неделю Разумовского выпишут из больницы, он вряд ли будет в достаточно хорошей для соревнований форме. А выиграть они обязаны, от этого зависит жизнь всего коллектива. И Ангелина вновь становилась перед нравственным выбором: довериться Сереже и не обрубать его амбиции на корню, или поставить в приоритет интересы всей группы. Женщину разрывало от противоречий и страха оступиться, встать не на ту сторону. Как образцовая тренерша, она должна выбрать второе, но как человека ее тянет к первому варианту. В Сереже чувствовалась родственная душа — несмотря на соревновательный огонек во взгляде, он, возможно, сам того не осознавая, танцевал для себя. Разумовский, как и Ангелина Евгеньевна, воспринимал хореографию как искусство, а не способ заработать деньги, овации и славу. Сережа был точной копией ее в молодости, оттого причинение боли ему ощущалось как самоуничтожение.       Когда женщина случайно наткнулась на него в том стареньком зале, сердце пропустило несколько ударов от внезапно нахлынувших воспоминаний. Сколько тихих часов она провела в такой же небольшой комнатке, предаваясь беззаботному и хаотичному танцу вдали от всех! Помещение было в разы меньше и заставлено кучей хлама: ведер, тряпок и швабр — его в основном использовала уборщица, как место для хранения бытовых приборов. Правда, в отличие от Сережи, тайну Ангелины так и не раскрыли — она догадалась запирать дверь, чтобы ничто и никто не смог прервать ее творческое излияние.       От воспоминаний о молодости на лице невольно расцвела слабая улыбка. Захотелось так же легко, как и много лет назад, пуститься в нестройный танец и отпустить измучившие сердце тревоги. Женщина вставила первый попавшийся диск в магнитолу — Ангелина Евгеньевна изредка пользовалась ею, чтобы отдать дань ностальгии — заиграла тягучая, шуршащая из-за старенькой магнитолы песня.

«A heart that's full up like a landfill

A job that slowly kills you

Bruises that won't heal»

      Ангелина закрыла глаза, отдаваясь полностью во власть своего тела — хотелось, чтобы оно контролировало ее, а не наоборот. Сделав несколько маленьких шажков вправо, женщина легко прокрутилась на голых полупальцах, — туфли она сняла для более острых ощущений — не обращая внимания на торчащие из пола кусочки дерева и гвозди. Замерев в элегантной, лебединой позе, Ангелина вытянула руки к потолку, утонченно прогнувшись в спине.

«You look so tired, unhappy

Bring down the government

They don't, they don't speak for us»

      С глубоким выдохом женщина уронила корпус к полу, как марионетка, лишившаяся нитей заботливого хозяина. Медленно она опустилась на колени, руками упираясь в потертые деревяшки. Склонив голову, Ангелина перекатилась на спину, прогнувшись и вытянув левую руку. Резко, словно ниточка вновь к ней прицепилась, женщина перевела тело в сидячее положение. Пальцы левой руки напряглись, вытягиваясь вслед за ладонью в неизвестную темноту. Вдохнув полной грудью, Ангелина упала обратно, как безвольная кукла. Слегка согнув колени, она задержалась в этом положении, ощущая каждую пылинку в воздухе.

«I'll take a quiet life

A handshake of carbon monoxide

No alarms and no surprises»

      Не спеша поднявшись, женщина присела и сделала небольшое вращение в прыжке, бесшумно возвращаясь на пол. Откинув расслабленные руки назад, Ангелина вновь прогнулась в спине и выкинула вперед правую ногу, левой становясь на полупальцы. Вновь нагнувшись к полу, она полукругом провела руки, одна за одной, в противоположную сторону. Ее движения дышали слабостью и усталостью, но не были лишены грациозности и лиричности.

«No alarms and no surprises

No alarms and no surprises…»

      Ангелина осела, в этот раз мягко укладывая тело на пол. Раскинув руки, она наконец разорвала оковы тревоги и выдохнула. Отказ от выбора — тоже выбор.