Быть другом Вечной

      Эдвин вспоминает её слова, когда в мозг и тело словно впивается тысяча игл, и на стене блестит зеркало в такт. В нём видно её лицо так отчётливо, будто она смотрит не из другого мира, а стоит рядом, с наслаждением вспарывая в очередной раз свою ладонь.       Эдвин может поклясться, что видит её всего лишь второй раз в жизни; Страдание благодарит свою сестру за то, что та существует. О, как же прекрасно было сто лет назад, когда ещё не было уродливого принятия. Страдало больше людей. Сейчас некогда презираемые живут свободно, практически без страха, радуясь и гордясь собою. Все, кроме призрачного пережитка прошлого, застрявшего (до недавних пор) в консервативных песках.       Конечно, есть более лакомые цели.       Конечно, отчаяние несвободных всё столь же притягательно.       Но людей, которые страдают сами и утягивают в море отчаяния других из-за этого, Вечная любит больше всего.       Эдвин, ещё не прошедший Ад, думает, что его все ненавидят, и потому заставляет свою душу метаться в агонии каждую ночь. За нерешительность. За мысли, посещающие в темноте. За свою непохожесть. Ему дать в руки шипастую плётку — начнёт сам себя истязать, думая, что так и должно быть. Будет пробивать до костей и себя, и тех несчастных, что хотят быть рядом — ох, бедный Саймон! Так обидеть влюблённое сердце нужно уметь: прячась от самого себя заставить спрятаться и другого. Ненавидя себя, перекинуть эту иступляющую ярость на открытых тебе людей и оставить их с… нет, просто оставить. С той метафоричной плёткой, что теперь дерёт слой за слоем обнажённое, уязвимое сердце.       Эдвин, находящийся в Доме Кукол, надеется сбежать от вездесущих лап стража. Монстр из сломанных детских игрушек гонится только за ним, и на первых парах Пейн — что за чудный у него род! — не обращает внимание ни на кого. Он убегает, и убегает, и убегает, не пытаясь остановить стража от растаптывания и пожирания других душ. Иногда он направляется к другим очень даже осознанно. Страдание наблюдает, думая, как же ей повезло. Было бы время — сделала бы его бессмертным, как поступил Сон со своим дружком или Сумасшествие — со столь же безумной старухой.       А потом Люцифер, чтоб их, распускает Ад.       Мученики разлетаются, кто куда, и с Эдвином долгое время никого рядом нет. Страдание почти расстраивается. «Почти», ведь потом у него появляется друг. Больше, чем друг, однако с этими мыслями Пейн — ну не прелестна ли фамилия? — поступает так же, как с ним самим поступали в своё время: прячет, запинывает в глубокий подвал, запирает там в надежде похоронить. Они не исчезают. Они оставляют в его душе на ближайшие несколько десятков лет непрекращающуюся тоску, тихий скулёж, слышный только Страданию. И другим, кто получает от него порцию желчи за каждый неправильный вздох.       А потом, слава выдуманным людьми божкам, Дюма забирает ключ у Сна.       За сбежавшими гоняются с хлыстами, цепями, ошейниками и смехом наслаждения от охоты до тех пор, пока не ловят абсолютно каждого. Эдвина, не источающего яд уже некоторое время, тоже.       Эти люди? Неинтересно.       Они Эдвина портят. Все трое.       Особенно оптимистичная девочка, которая слишком глупа, чтобы позволять остальным испытывать хоть какие-то муки.       Вот бессмертный кот молодец: напомнил, какого это — страдать от отвращения к себе и своим желаниям.       Эдвин снова убегает от своего карателя, снова находит Саймона.       И как же сладко отчаяние. Пейн — парень своей фамилии достоин, несомненно! — выплёскивает свою боль тут же, забыв обо всём, чему научился у чересчур для своей судьбы жизнерадостного не-совсем-друга, потерявшей память магички и слишком широких взглядов солнечной девочки. Он консервируется так быстро, словно и не пытался выбраться из заплесневелой махры столетнего прошлого. Страдание смотрит и ощущает прежнюю сладость на кончике языка.       «Мы теперь друзья», — говорит она, пока Эдвин отчаянно надеется, что Вечная пошутила. Он не может постигнуть существование чего-то столь постоянного и мерзкого. Но существует ли оно за пределами ненужных эмоций? Эдвин думает, что прерывает круг боли, когда прощает Саймона. Не по-настоящему прощает, но претворяется достаточно убедительно, чтобы тот принял.       Одна только мысль о том, что его действия могут доставлять удовольствие подобной монструозности, приводят в ужас и вызывают отвращение сильнее липкой крови и наблюдений за тем, как паук из кукол пожирает его.       Эдвин медленно проваливается в отчаяние перед тем, как его находит Чарльз. От него разит надеждой столь заразительной, что Пейн — содрогаясь при воспоминании о том, с каким наслаждением Страдание назвала его фамилию — перенимает её ненадолго и забывает о чудовище, живущем в зеркалах.       Вспоминает, однако, когда Эстер глумится над его опытом выживания в Преисподней. Вспоминает, когда вся его сущность становится болью, страданием и отчаянием, ведь никто на этот раз его по всей логике не может спасти. Вспоминает, когда надежда на хороший конец обрывается вместе с жизнью его единственной за век подруги. Именно в этот момент осколки жидкого серебра блестят ярче всего, и он слышит экстатическое дыхание Вечной.       Затем всё слишком туманное. Убийство ведьмы, прощание с городом, путь обратно. Попытки не показывать радость от предложения возвратиться на самолёте. Всё встаёт на круги своя, даже вечное чувство сжатого в чьём-то кулаке сердца. Теперь просто Эдвин знает, в чьём. И думает, какая причина убедит Чарльза убрать все зеркала из их офиса.