dualità

Nothing comes for free, but you can pay with your heart

If you got one 

Ничего не дается бесплатно, но ты можешь заплатить своим сердцем,

Если оно у тебя есть.

На плоском экране настенных часов беззвучно меняется в приятной картинке время. Гаснет над хвойным лесом единица, девятка, белое двоеточие. Уходят в пиксельную пустоту пятерка неразлучно с крайней цифрой окончившегося часа. Так в Санкт-Петербурге рождается вечер, тихо, робко, успокаивающе-мягко от приглушенного света. Проявляет себя в первой округлой двойке, холодит высокий суматошный воздух и чуть приоткрывает одно панорамное окно уверенным касанием горячей ладони. Оставляет на стекле недолгий светлый след. Этот вечер в создании светлый, его неизменное летом свойство, потому и не видно на небе далёких сияющих звёзд. Все они здесь, рассыпались по столу, по полу, белоснежными искрами по стенам. Двигаются в неустойчивой проекции, уступают разве что человеческой тени. Но выкручивается к пределу кнопка, закрываются на окнах недавно повешенные шторы, чтобы только звёзды светили ярче. Упавший с неба голограммный жемчуг. Сергей смотрит на них неотрывно, ищет самую крупную светлую звезду и фокусирует на ней всё уставшее за день внимание. Неаккуратно выбирается из-за стола, задевает прозрачные углы длинной домашней рубашкой, дергает до треска прохладную ткань. На ходу поправляет широкие домашние штаны, нещадно вытягивающиеся в коленях. Он, себе самому признаваясь, часто сидит неправильно, забравшись одной ногой на широкое кресло, и портятся от этого вещи. Не уводя взгляда от выбранной звезды, парень нажимает пронумерованные выпуклые кнопки автомата наугад. Крохотная, по-детски чистая и на двоих разделенная традиция, которая является в вечер прямиком из юности. Вспыхивают выбранные числа голубоватыми пикселями. Раньше они всегда так делали, покупали в автоматах без конкретного номера позиции, а потом меняли или делили лимонад, чтобы узнать чей окажется лучше. Одинаково сладкий, синтетически фруктовый в девяти из десяти случаев, прямо как и сейчас. Сергей вдавливает металлическое ушко с характерным газированным пшиком, первый глоток неприятно щекочет язык. Разумовский идет за яркой звездой по комнате, специально наклоняется на несколько шагов, стараясь не заслонить проекцию своей фигурой. Он купил этот мощный проектор пару дней назад на сомнительном аукционе по третьей ссылке в браузере, не помнит даже, как открыл её. И вот, предназначенный скорее для планетариев и астрономических шоу под большими куполами потолков, проектор безукоризненно разместился в металлических креплениях на стене. Вместе с ним в пустой квартире стеклянной высотки появились Сережины личные, круглосуточные звезды. Очередной закрытый, на разлинованной бумаге перечеркнутый, гештальт. Поднимается в просвечиваемый звездами воздух запах покупной горячей пиццы. Полукруг, деленный по тесту на треугольники, в размокающем плотном картоне. Сергей опускает на низкий столик газировку, поднимает правда тотчас для очередного шумного глотка. Облизывает сладкие губы, откидывается на невыносимо большом для него одного диване. Расстегивает две верхние пуговицы рубашки. Гаснут прерываемые тенью звезды, отступают от потолка и стен на мужскую спину, находят себя на плечиках черного пиджака. Разумовский поджимает губы, теряет из вида выбранную звезду. Опускает понурый взгляд на стынущий ужин. Без интереса перекладывает кусок пиццы на прикрытую бумажной салфеткой квадратную тарелку. Весь свет льется ему в глаза, когда по команде перестраивается картинка показываемой проекции. Отдаляются до едва различимых пятнышек созвездия и в моменте снимка движущиеся астероиды, пятнаются стены галактическим цветом. Парень вытирает длинные пальцы салфеткой, устало достает свой тонкий, чуть в углу треснувший, телефон. Вбивает в программе название, смещает по возможности ракурс и прикрывает веки. Проливаются звёзды дождем на зашторенных окнах. Двигаются плавно, замечается среди них заранее выбранная и самая яркая. Сергей смотрит на неё, коротким окликом по тишине не разрешая испортить всё ещё раз. Прижимает к груди холодную, полную приторного напитка, жестяную банку. — Ты никогда не задумывался о звездах? — произносится до невозможного тихо, но откликаются звезды на голос, меняя путь своего падения. Перемещаются ближе к дивану, накрывают погасший огромный экран в стене. Незаметно двигаются пальцы по телефону, оставляя чуть различимый след. — О том, какие они на самом деле? — Мероприятие в половине второго, обсуждение последнего обновления с репортерами. По времени много занять не должно, но столик для обеда в ресторане, думаю, перебронировать стоит. Можем задержаться и опоздать, ты такое не любишь. Потом в пять помечена стрижка, мне попросить мастера приехать сюда? Чтобы ты не обкромсал себя как в прошлый раз. — Волков обыденно пропускает обращенный к нему вопрос, отправляя тот на самые задворки своих непонятных мыслей. Вычитывает список запланированных на грядущий день дел, вносит необходимые правки, меняя пункты поочередно местами. — Звезды холодные, Серый. И пустые. Как и тетрадный листок в его руках, обманчиво кажущийся исписанным размашистым подчерком с наклоном налево. Все дела на завтра Разумовский спланировал сам менее часа назад, Марго дважды продублировала предписанным чуть механическим голосом, внесла данные в обновляемые электронные календари. Потому и не реагирует теперь на неслышимую в природе просьбу вызвать парикмахера домой ближе к вечеру. Уже вызван, предупрежден о нюансах, отправлена предоплата. Сергей ощущает острые грани неудовлетворения полученным ответом, откусывает чрезмерно большой кусок пиццы. Жевать становится неудобно, лимонад, которым можно запить, слишком холодный и приторный. Держит рот открытым и сам слышит, как работают челюсти. Замечает среди звёзд своё жалкое отражение. Отворачивается, негромко просит систему включить любую сколько-то бы блёклую запись, достаточную для сокрытия своего вида, но позволяющую продолжить сиять космосу на стенах. Появляются на огромном экране темно-синие, плавно покачивающиеся, волны. — Да, и ещё, рубашки новые курьер должен привезти к одиннадцати, перенесу на другой день, если тебе не срочно. — заканчивается у Олега пустой список, он переворачивает нетронутый лист обратной стороной к себе. Задумчиво чешет аккуратно подстриженную бороду, хмурит брови, вчитываясь во что-то. — Планируешь вечером в детский дом наведаться? День загруженным для тебя получается, так ведь и до переутомления недалеко. Пододвинуть, к примеру, на среду? — Там новый компьютерный класс обустроили. — Сергей пожимает плечами, лишается возможности дать однозначный ответ. Газировка действительно сладкая, ощущается странным послевкусием после третьего глотка. Ровно как и трепетное воспоминание о подписанных бумагах для переоборудования пары кабинетов информатики, закупки необходимой техники, с великого позволения возможности выбрать краску для стен. — Воспитанники будут ждать меня, к тому же им уже заказаны подарки по такому поводу. Поеду, это же наш с тобой дом. — ставит точку под помеченной красным цветом в электронных системах строкой. Чуть улыбается, первая звезда скромно опускается на худое запястье. — Значит оставляем этот пункт и того у тебя кучища дел для пятницы. — мужчина находит необходимым перечислить каждое из них по второму разу с выжидающими паузами между слов, пока Разумовский не кивнет на них головой. — Разберемся как-нибудь. И долго будут по потолку падать звёзды? — Да. Они нравятся мне. — Сергей касается сложенной пополам салфеткой опущенных от секундного осознания уголков губ. Поднимает взгляд выше, где звёзд до светлоты больше. Его выбранная одиноко замирает у погашенных теперь лампочек в потолке. — Относительно человеческой жизни, они же вечные. Мы с тобой и на толику представить не можем, сколько понадобиться времени, чтобы загорелась одна и угасла другая. Они помнят всю нашу жизнь, значит в них мы тоже бессмертны. — Какие глубокие мысли для ужина. — подмечает Волков, отчего-то не подходя ближе. Трогает плотную занавеску, немного отодвигает её в сторону и льётся к космосу белый теплый вечер. — Тебя завтра будить или ты сам проснешься? Можно было бы нормально позавтракать. Отдохнешь хоть немного. — Прекрати. — губы дрожат, реагируют так на тихий из груди рвущийся всхлип. Парень со звоном опускает тарелку на столик, дрожит покрытое эпоксидной смолой дерево. Прячет лицо и себя самого за ладонями, сутулит плечи и горбится весь, присаживаясь на самый край дивана. — Не издевайся надо мной. Уходи. — Я не понимаю, о чем ты. — только меняется голос, портится, становится неприятно знакомым и высоким. Своим собственным, но со стороны звучащим. Сергей покачивает головой, до морщинок в уголках глаз жмурится и просит еще раз, еще, в третьем срывается и прикрикивает. — Мне прекратить что? Проверять твои планы? Или, может быть, не позволять тебе тонуть в работе? — Просто прекрати быть им! — натурально шипит, поддаваясь вперед на диване. Убирает руки от красными пятнами покрытого лица, не вытирает пролитых на полыхающие щеки неосознанных слез и оборачивается на замершего у окна мужчину. Долго смотреть не получается, как и пачкать взгляд злостью, подкатывает к горлу сотрясающий плачь. Парень отворачивается, потирая глаза пальцами. Дотрагивается до перекошенных губ. — Перетрудился, однозначно. — хмыкает Волков на три шага отходя от окна, поправляет ранее задетые шторы. Возвращает искусственный полумрак и проекцию звезд. Ловит последние на ладони, растирает изображение пальцами. — Отмени утреннее мероприятие, ты давно нормально не спал, Серый. Марго? Не откликается на оставляющий тишину нетронутой вопрос. Переплывает по экрану белым пятном за основным изображением, взмахивает прорисованными очередным запоздалым обновлением волосами и молчит. — Я знаю, что Олег умер. Не показывай мне его больше. — голос Сергея неожиданно тих, опустошен. Нет в нём ни капли эмоций, как нет и намёка на жизнь. Разносится он по огромной комнате вместе с движением ворвавшегося ветра, ударяется о стены с гулким эхом и дрожит. — Не надо, это больно. Слишком больно, даже для твоей жестокости. Олег равнодушно разводит руки в стороны, с колким упреком замерших глаз оглядывает жалостливого просящего. Всё в его лице грубыми рубцами перекраивается до половины, до четверти, до рваного ошмётка плоти. Обезображивается до мерзости, всё смещается и двигается, смотреть тошно, но парень не уводит взгляда. Смиренно дожидается окончания обращения, потирает в теплоте озябшие плечи ладонями. Стучит правой ногой по полу неконтролируемой случайностью, и только крупно вздрагивает от жестокого взгляда янтарных глаз. Вспыхивают в радужках беспокойные искры. — Моей жестокости? Что ты такое говоришь? Я делаю для тебя всё. Это я защищаю тебя, я оберегаю тебя. Я не даю им забраться внутрь твоей души, которую ты так и норовишь открыть нараспашку. Каждое слово с паузами для сиплого, чернотой вороньих перьев полнящегося, вдоха. Существо перемещается без шагов от окон ближе к дивану, раздраженно встряхивает головой. Застилают взор чуть отросшие рыжие волосы, такие же неровные как у Сергея пряди, путаются в них колючие звезды. — Но ты всё равно ждёшь его. Несправедливо. — запускает пальцы в волосы, вытряхивает всё до последнего отблеска сияние. Перешагивает через него, осыпавшемуся на пол, и трогает закрытые шторы. Не открывает, только через крохотную щелочку на успокаивающийся город внимательно смотрит. — Он был живым. — теплым, пахнущим первыми на задворках детского дома выкуренными сигаретами, от которых ещё долго горчил язык и кашлять хотелось. У него глаза сияли, когда улыбался, и руки были самыми теплыми на свете, защищающими в крепких объятиях. — Ты же только в моей голове. Вот вся ваша разница. — Нет никакой разницы. Я был с тобой дольше, чем он. — закипает до мнимого предела смоляная злость, сочится в словах ощутимыми крупными каплями с пресным запахом. Птица резко вскидывает подбородок, снова поправляет мешающиеся волосы. — Он бросил тебя в грозу годы назад, а я — нет. Я тащил тебя к жизни всё это время. — Уходи, прошу тебя. — Сергей прижимается спиной к мягкому дивану, но не убирает ладоней с собственных плеч, потирает покрытую мурашками кожу. Мешают падающие звезды и эта поганая, самая яркая на стене напротив его лица. Альфа Волка сияет минутами истинного мазохизма над истоптанным, в клочья разорванным, сердцем. — Оставь меня на одну ночь. Утопить себя в ванной и горе. Парень отставляет в повисшей тишине треть из груди рвущихся вдохов. Подбирает забытую в минутах и потеплевшую газировку, делает аккуратный медленный глоток. Без Олега в комнате у напитка меняется вкус, сахарозаменитель и вода, скрепит всё на зубах, что прекратить хочется раньше, чем проглатывает. — Пойми же уже, он тебе не нужен. У тебя есть я, разве меня недостаточно? — раскрываются широкие черные крылья, все в мельтешащих в проекции звездах. Заслоняют окно, Венеру, к минимуму убавленные незаметные лампочки в потолке. — Всё, что есть у тебя сделано благодаря мне. — Благодарю, теперь уходи. — Разумовский морщится, замечая, как под чужим весом на противоположном краю проминается диван. Делает два спешных сладких глотка и нарочито смотрит вперед. На перемигивающие в цикличном падении настоящие звёзды. — Мне жалости твоей только не хватало. Уходи, пожалуйста. — Я не могу тебя оставить, ты же знаешь. — складываются в негодовании расправленные крылья, становятся меньше, темной переливчатой тканью за спиной. Существо покачивает головой, заглядывает в чужие глаза с почти непритворным сожалением. — Я всегда рядом. Всегда. Крайнее слово произносит нараспев, протяжным звучанием каждой гласной. Птица звонко ударяет в ладоши, начиная широко улыбаться. Забирается на диван с когтистыми ногами, скидывает мешающиеся, для сна приготовленные, подушки на пол и подпирает подбородок ладонями. Брезгливо дотрагивается до совершенно остывшей пиццы, опускает уголки раскрасневшихся губ, когда запись на проекции начинается заново. — Выключи, мне надоедает. И смотреть как ты по нему страдаешь — тоже. — двигается по столу тарелка, сминается специально под неё положенная салфетка. Сергей не видит говорящего, выше поднимает подбородок, теша себя несуществующей в моменте гордостью, но чувствует присутствие существа. — Это моя ошибка, не уследил тогда. Сжег бы письмо и покончено с его смертью. Никакой тоски, никаких мучений, а я бы спокойно продолжил быть твоим Олегом. Всё было бы так просто. — Не произноси его имени. — говорит твердо, с нарочито вымеренными перерывами для пущей серьезности. Выбирает в телефоне последовательность воспроизведения проекции, десяток повторов делает бесконечным кругом. — Никогда. Убирайся отсюда. — О, я уйду, хорошо. Всё как ты захочешь, как попросишь. — не двигается правда с места, заново шевелит крыльями, позволяя тем обрести узнаваемые в темноте очертания. Поправляет разом несколько потревоженных перышек, приглаживает их до синего блеска пальцами. — Но тебе станет хуже. Не старайся этого отрицать, я же знаю как будет дальше. Откупоренная бутылка не просто так стоит в холодильнике. — Вон из комнаты. — Разумовский жестом указывает на стеклянную дверь, ведущую в коридор. Держит руку до неприятного напряженной, лишь бы не было видно, как сильно трясутся пальцы. Видят всё же, накрывают темной ладонью поверх. — А ведь это и к лучшему. Утром ты всё забудешь. — его пальцы грубые, неправильно теплые, сочувствующе сжимают ладонь парня. Птица своей волей заставляет прижать руку к груди, накрыть мечущееся в страдании биение за ребрами. — И снова будешь счастлив. Разумовский отчаянно трясет головой, только не находит в себе силы и правильного в сотворении желания одернуть руку. Чувствует каждый, резкой болью ниже отзывающийся, удар сердца. Как до неприятного греется ладонь под чужим прикосновением. Чуть поворачивает голову, на границе взгляда ловя свое собственное лицо в ореоле падающих звезд. Плещущийся в радужках янтарь. — Со мной. — Птица льнет к чужой шее обжигающим дыханием, проводит носом по щеке, вбирая запах страха в примеси грядущего спокойствия. Темной тканью сложенных крыльев накрывает Сергею спину. — Всегда счастлив со мной. Нам больше никого ведь не надо? — На одну ночь, я прошу тебя уйти. — и так напрасно поворачивает в голову, что слова срываются с губ на губы. Красные, приоткрытые те от нарочитого волнения, они ловят все звуки, пробуют на вкус, сладкие от напитка, такие горькие в сути. — Уходи. Существо покачивает головой, накрывает ладонью голову Разумовского аккуратно, лишь бы когтями не задеть кожи, ведет по гладким волосам до лба и заново. Трется щекой, всё прикосновение это щекотное, полное запаха травяного шампуня. Отступает боль в темечке, в висках, бесконечная мечущаяся в груди, оставляет место черной пернатой пустоте. — Если я уйду, то ты снова будешь думать о нем. — не произносит имени, как и было прошено. Слова все ткут по воздуху, размягчаются, чтобы вязнуть во вдохах влажной темнотой. Птица поправляет спадающую на глаза Сергея чёлку несколько раз, задерживает два пальца у виска и секундой задевает кожу. — Тогда боль вернется, прямо вот сюда. Разве ты этого хочешь? Ещё больше страдания? — Не знаю. Я хочу побыть один. — более головы не поворачивает, чтобы не замечать, как блаженно кривятся губы, задетые горячим его дыханием. В странных объятиях поддается вперед, скользит по плечам без его воли расстегнутая рубашка, легкой тканью льется меж диванных подушек. Без неё в вечере холодно, но тянущееся прикосновение Птицы сейчас смерти подобно. — Хотя бы одну ночь. Сергей вымученно закрывает глаза, трет переносицу двумя пальцами и больше дозволенного чувствует. Черную ткань, текущую по своим обнаженным предплечьям, тонким запястьям вороньими крыльями. Ощущает ладонь, накрывающую выпирающие под кожей позвонки, и заново пальцы на своих собственных. Иной противоестественной волей дотрагивается до плоского экрана телефона, бездумно меняет заданные параметры в сложном приложении. Пропадает яркость, замирает выбранная проекция. Парень двумя правыми руками направляет устройство на включенный проектор. Гаснет с позволительной задержкой синяя лампочка, опускается с потолка прозрачная темнота. И падают все до единой звёзды на пол, просачиваются через него, оставляя частые белые следы. Сергей растирает самый ближний к себе стопой до его незаметности, прислушивается к возведенной мгновением тишине. Уходит призванный волк, звездные шаги лап по комнате. Шумное дыхание подбитого, воспоминаниями из песка и пепла созданного зверя, дрожащая истлевающая тень между стен. Разумовский поворачивает голову, наблюдая за невидимым движением, тянется пальцами к телефону, но отодвигают тот дальше. — Не стоит возвращать его, пускай идет. — существо почти ласково оглаживает виски, приподнимает влажные от волнения пряди. Настойчивой в касании просьбой поворачивает голову Сергея, заглядывает ему в глаза. Улыбается самыми уголками губ, широко, доверчиво. Но исчезает улыбка в накатывающей грусти. — Его нет, а я есть. Не думай о нём. Птица покачивает головой, обхватывает лицо Разумовского ладонями и двигает чужие губы кривой улыбкой наверх. Оставляет жалкую попытку и пять пальцев на бледной щеке. Стараясь не прервать случившегося прикосновения, спускается с дивана. Волочится по полу черная ткань его крыльев, длинная изуродованная темнота. Растекается вся жидкостью с сумеречным блеском, три груда по глади, пока существо опускается на колени против замершего в смятении парня. Не спрашивает разрешения, лишь сильнее прижимает ладонь к щеке, оглаживает выступающие скулы до красных следов по коже. Устраивает голову на ногах, хмурится, пододвигаясь ниже к коленям. Смотрит туда, где минуты назад падали волчьи звезды. — Я могу забраться в твою голову, выпотрошить все твои мысли и смешать их. — шепчет, едва шевеля губами. В забывчивости не реагирует на дернувшегося от таких слов парня. Перемешает ладонь с его щеки к груди, постукивает, вторя сбившемуся биению. — Но не в твоё сердце. — И не нужно. — так напрасно пытается уйти от разговора, прекрасного ощущения теплых пальцев на голой коже. Не те это пальцы, место не то, даже мысли. Разумовский уводит ногу чуть в сторону, напрягается для шага, который не может совершить. — Отпусти меня. — Как и ты не можешь увидеть моего сердца. — заканчивает Птица, поднимает полыхающий светлый взгляд снизу наверх, задерживает его на плотно сомкнутых губах, и вымученно насупливает брови. Убирает ладонь от замирающего сердца ниже, волнующим путем на колено, под свою голову. — Может быть, я показал бы тебе его. У меня нет души, ты знаешь, но я умею чувствовать много больше, чем одну злость. Мне так горько от твоей боли. Где-то здесь? Существо недвусмысленно кивает на себя всего, не задерживаясь на определенном месте. Наклоняет голову, щекой потираясь о мягкие домашние штаны, и заново закрывает глаза. Говорит ещё много, бессвязные слова в повторяющейся речи о страдании, горечи, нём. Умолкает неожиданно, обрываясь на середине фразы и прислушивается к дыханию, к роящимся внутри головы неразборчивым мыслям. Оглаживает пальцами худые колени, переменяется запах тела от до черты запретного прикосновения. Уходит тоскливая сладость с грозовыми молниями в остатке. Птица осторожно ведет ладонями выше, где отчего-то не останавливают. Дотрагивается до впалого живота, обводит четкий след, оставшийся от тугой резинки штанов. — Ты тоже боишься одиночества, боишься остаться не полюбленным. — Сергей со стоном задетой души отворачивается, лишь бы не слышать обращенных к нему слов. Устало опускает плечи, но нет более холода в полутьме. Только его собственные пальцы, ведущие черную когтистую руку под белую бельевую ткань. — Тебе меня ни о чём просить не нужно, я помогу. Разумовский всхлипывает от стыда, весь на раз дергается и пытается остановить совершаемое, толкая Птицу в покрытые перьями плечи, когда в две ладони смыкаются пальцы на его возбуждении. Приоткрывает губы, проводит языком по раскрасневшейся тонкой коже, но тошно от этого становится. Жарко, скользко, мыслей до покалывания внутри черепной коробки много, только разбредаются всё и не поймать. Становится сильнее хватка черных пальцев, поднимается с колена голова, да и сам Птица садится на полу ровно. Накрывает свободной ладонью влажную в слезах щеку, растирает перламутровые капли по коже желанной, секунду лишь длящейся, прохладой. Дарит невидящему взгляду нежную свою улыбку и приспускает мешающиеся штаны. Руки по плоти двигаются свободнее, в нужном ритме медленно. Задерживаются у основания, сжимают до приятного несильно и размашисто ведут вверх. Оглаживают, пачкаются мокрой липкостью и спускаются к повторению. Вырывают из скованного горла тихий выдох. Птица касается губами приоткрытого рта, ощущает на языке этот самый желанный воздух и млеет, откидывая голову назад. — Вот и всё, не думай о нем. Все мысли лишние. Тебе же так хорошо со мной. — стирает последнюю слезу с румянцем полыхающих щёк. Целует в уголок губ, ведет носом по щеке до мочки уха, жаль стыдятся сильнее этих действий. Существо закрывает невозможно печальные синие глаза ладонью, трепещут под пальцами беспокойно веки, Сергей покачивает головой, позволяет так делать. И становится всё становится легче для каждого. Птица прижимается раскрытым ртом к губам, делит на двоих один воздух, чуть быстрее начиная двигать ладонью внизу. Бесконечно шепчет, слов не разобрать, да и не пытается никто. Темная ткань, из перьев сотканная, накрывает расслабляющееся тело приятной легкостью. — Просто чувствуй меня. Опускаются дрожащие пальцы парня на черную ладонь, трещит над головами, грубыми нитями сшиваемая темнота. Полнится десятками на пол спадающими перьями, тянущимися на вдохе гласными. Звуком волчьих звездных шагов. Без включенного проектора они раздаются в майской ночи правильным течением времени.