Крест, поставленный при жизни

Записка Первая

«Как мне казалось лет до 14, у меня было вполне адекватное детство. Казалось. Благодаря одному человеку, кой якобы открыл мне глаза на всю правду, что долгими годами топилась в моем подсознании, выливаясь в множество психологических проблем. Целая какофония из чего-то неясного для моего мозга. Она летает над моей головой, как надоедливая муха, ползает по темным закоулкам воспоминаний, ставших постепенно черными дырами и глубокими ямами, восполнить которые — тяжкий труд, но особого внимания я этому не придавал. Мне приходится сидеть здесь, печатать каждую буковку, выливающуюся в отдельное слово, а после и предложение. Текст. Текст. Текст. Знаешь, вокруг меня всегда было много людей, слишком много, отчего некоторые личности забылись со временем и покрылись пылью, затем за ненужностью сбыли выброшены, будто старая ненужная игрушка, когда ты вырос. Никогда не пойму зачем мне приходится выливать тебе свою душу здесь. Сама бы могла спросить о чем-то, что пожирает твое любопытство, да к тому же ты и так в курсе о том, что со мной происходит, жаль, что не могу принять твою помощь. Ненавижу, когда ко мне испытывают жалость. Ты. Сама. Всё. Знаешь. Мне нет смысла все разжевывать и ворошить былое для твоих гнусных и непонятных целей. От помощи все равно ж отрекусь, не маленький. Ты такая эмпатичная, вся из себя благодетельный спасатель, жаждущий найти свою жертву для оказания психологической подмоги...» Меня сразу пробило на смех. Разве так можно отзываться о ком-то, кого любишь не как близкого друга, коего подпустил настолько близко, насколько возможно кого-то подпустить? Никогда не стоит брать во внимание чувства тех, кто рано или поздно отречется от тебя или пустит в ход нож. Это же точно не будет моих рук дело, не так ли? Держи друзей близко, а врага еще ближе, как говорится. Я включил музыку, чтоб скрасить свою скуку от написания непонятных записок для твоего личного ознакомления. Зевнув, я поднял брови вверх и утомленно откинулся на спинку практически развалившегося офисного кресла. Он то и дело поскрипывал от каждого моего движения, тяжко вздыхал от тяжести своих лет и беспрекословной службы. Со мной он прошел многое: от катания по квартире до кидания его самого же в стену в порыве злости и негодования. В голове мелькнула мысль о том, что мне не хотелось больше писать эту бредятину для Тебя. Навевает лишь скуку и появление отвращения от тех воспоминаний, что остались в голове, а не канули в лету. Подняв белоснежную снаружи кружку с практически протухшей водой, глянул на уже привычный непонятный грязный коричневый налет вечного питья кофия и черного чая. Сколько же она не мылась… Мне все равно, если честно. Я достал пачку таблеток, привычно проткнул ногтем выемку на блистере, где находится мое решение от всех проблем, и, съев ее, вновь глотнул противной жухлой на вкус воды. Осталось ждать. Прикрыв руками лицо, закрыл глаза, тяжело вздыхая. Прядь волос прошмыгнула вниз, а по лицу прошлась холодная струйка слезы. Нахмурившись, мне пришлось дать себе жесткую оплеуху, чтоб привести свой глупый и уставший мозг в чувство. Хотелось отвлечься. Отвлечься от предстоящего окончательного выбора будущей профессии, сдачи экзаменов, решающих судьбу, от людей, что только и делают, что мешают своей пустой болтовней и неясными выяснениями отношений между собой. Им нужна власть, им нужны деньги, им нужно все богатство мира, чтоб хвастаться друг пред другом, чтоб не трудиться, чтоб существовать полноценно, думается и я отношусь к их числу. Духовная ценность не у всех стоит на первом месте и жаждет своего пополнения за счет чтения книг, познания нового, философского и возвышенного. Это не столько важно, сколько материальные блага. Они решат все в нашем лицемерном, меркантильном мире, ком пропитаны мы с Тобой и не освободимся от этой грязи, поскольку все уже куплено. Выбора больше нет. Я хрустнул пальцами и снова потянулся — спина болела ужасно, а тело начинало безумно зудеть, отчего каждую секунду стоило отвлекаться, дабы до крови расчесать определенный участок тела, подле чего проводить указательным пальцем взад-вперед у носа. Сковала блаженная слабость, хоть и не прошло и получаса. - Сегодня пораньше, значится,-вязко протянул я, морща нос и зависая над листком бумаги, на котором были выведены четкие овальные буквы очередного стихотворения. Взглянул на компьютер, на коем была отпечатана запись одному из людей, подпущенных к моему нутру. Лениво нажав на отправку, я раздраженно фыркнул. Безумное зудение по телу заставляло который раз оставлять красные пятна с несколько глубокими следами от ногтей, однакож это стоило моего умиротворения и еще больше отстраненного отношения к происходящему. Взор снова коснулся листа бумаги. Посидев поразмышляв с минут пять, не обращая внимания на приходящие жужжащие уведомления, вывел заключающие строки. Подняв вверх лист, я привычно поднял один уголок рта и пробежался по строкам:

Где в ущелье и без снов,

Где же в парадигме снов,

Где на месте диких сов,

Образ умирал Христов.

В моей голове не укладывалось как может такой похабный образ писать о чем-то несколько высоком, религиозном, но такова суть человеческого роду. Тебе все равно доводилось таких встречать тысячи раз на дню. Не вина ж это других, что стали они такими. Такими как я и ты. Такими одинаковыми в душе, но разными внешне. Приходящие сообщения еще больше начинали надоедать и в голове мелькнула мысль о выходе с сайта, иначе довольно хрупкий в последнее время разум сойдет со стабильных рельс. Я плавно положил руку на мышь и щелкнул на браузер, свернув его. Похоже, это была не Ты. Серо, вот кто. Мои глаза скользили по его сообщениям, кои то и дело всплывали, как пузыри воздуха на мягкой водной глади. Тяжело вздохнув и вновь облокотившись на спинку полуживого кресла, я свесил руку вниз и нащупал свою сумку. Пальцы скользили по шершавой приятной ее поверхности в поисках кармашка на молнии. Почувствовав, что они уже на месте, крепко схватился двумя и дернул, отчего издался характерный звук. Я взял пачку сигарет, и, встав за зажигалкой, понял, что перед глазами начинает плыть, посему, не медля, схватил огниво с бежевой полки у стенда и плюхнулся обратно, на покрытый мягким синим пледом стул. Открыв пачку, глянул на ее содержимое, машинально прикинув, сколько дней еще осталось до конца, взял в рот тонкую и поджег ее, прикрывая второй ладонью кончик по привычке. Кинув за спину полупустую коробку за спину в уже скопившуюся груду мусора, кажется лишь за этот месяц, я сделал медленную тягу. Надо ответить. Серо и Тебе — недопсихологу. Сигарета сползла в уголок рта и, теряя пепел, падающий на исцарапанный лезвиями стол, постепенно иссыхала, словно чей-то не найденный труп в лесу. Вдыхнув пару раз, мой никотиновый запас явно пополнился и, когда источник кончился, я затушил ее об стол и оставил под рукой. Хрустнув худыми холодными пальцами, свесил ладони вниз — к полу, а из моих уст вырвался тяжелейший вздох. - Зачем я только написал ему, сейчас не заткнешь, - речь моя стала тянущейся, как болотная топь, - начинается монолог о его очередной любовнице.. Голова легла на плечо, пока мои очи пытались разглядеть символы на кириллице, кои то и дело, что разлетались. Невозможно прочесть. К горлу внезапно подступила неминуемая рвота. Прикрыв рот рукой, пришлось сдерживать позыв, пока не добегу. Невнятно выругавшись, я подскочил с места, в надежде успеть до места назначения, пока не почувствовал, что по моей ладони течет нечто с едким запахом. Рванув до ванной комнаты, в попытке успеть, пока липкая рыжего цвету слизь капала вниз, уже достигшая локтя, смог добраться в самый последний момент. Прильнув к унитазу, я почти погрузился в него с головой, выблевывая, что попало в мой организм за последние несколько часов. По руке, держащейся за крышку, тянулась оставшаяся нить оранжевой слюны с непонятного цвету крошками, а волосы пачкались в том, что нескончаемо выходит с моего рта. Из меня выходило все — как и за пару часов до всего выпитая бутыль пива, наполовину переваренные мелкие скукоженные куски мяса, так и шоколадная молочная плитка, дающая некоторую сладость для всей горькой смеси. Из глаз струящимся потоком лились слезы, а в нос била неприятная вонь, отчего мой желудок начинал отдавать пищу обратно еще быстрее. Я не успевал дать себе передохнуть и, задыхаясь из-за запаха и кисло-сладкого потока, чувствовал сквозь слабость, как мое тело все равно напрягается и поднимается давление. Я был один. Один наедине со своими зависимостями и их последствиями. Пока из меня вырывалось бесконечным потоком, за спиной было ощущение того, что за мною наблюдают. Так и было. Грубо проведя тыльной стороной ладони по грязному рту и размазывая остатки рвоты по щеке, взор поднялся на верх двери, где висела икона. Я улыбнулся. - Видишь, Господи, во что я превратился?- на моих устах сияла глупая улыбка, - во что я превратился. Видишь? Он не ответил. И не ответит никогда. Он не может, а я лишь могу стоять пред Ним на коленях и молиться. Молиться за здравие, чтоб не помереть от очередной ломки, за то, чтоб все прекратилось когда-нибудь. Но меня устраивало то, что происходит сейчас, поскольку, возвращаясь на очередной цикл, понимал, что жизнь больше не будет прежней. Передохнув на холодном черном полу, с симметрично уложенной слегка шершавой плиткой, еще пару минут, все это время сверля взглядом висящую наверху икону, я, шатаясь, поднялся и, держась за пластмассовую некогда бежевую стенку, повернулся к зеркалу. За моей спиной серые трубы, прокуренный желтый фон, кой уже никогда не отмоется. По ту сторону на меня смотрел странный человек. Иногда мой мозг отказывался воспринимать отражение за свою бренную оболочку — не узнавал. Пробежавшись глазами по неярко освещенному лицу, которое не видел, наверное, с начала недели, я заметил, что синяки под глазами несколько увеличились еще больше, щеки пошли на убыль, обтягивая мой череп. Некогда раньше здоровое тело постепенно испарялось, словно вода под палящим солнцем, становясь нездорово худым, отчего на бледном теле выделялись ключицы. Светлые волосы, где-то до конца мочек ушей, были безобразно разбросаны, заляпаны в недавно вышедшей рвоте, а потухшие почти прикрытые голубые глаза шли в дополнение к греческому носу и агрессивным широким темным бровям. С одной стороны красиво, а с другой — нет. Обычная внешность, обычное все. Я не был Аполлоном, но отчего-то многие люди с моего окружения считали таковым. Странно. Разглядывая себя в зеркале еще с пару минут и пытаясь свыкнуться со своим отражением, мне было непривычно смотреть на воссоздание собственной оболочки. Я провел хладными тощими пальцами по лицу, прикрывая половину лица. Ощупывал все — неровный лоб, густые брови с изломом, исчезнувшие щеки, слегка пухлые губы. Ресницы слегка щекотали мою ладонь, отчего на моем лице мелькнуло подобие улыбки. Кривой озлобленной, но улыбки. Меня пробило на дрожь, а по левой щеке скатилась обжигающая слеза. Перед глазами всплыла картина как он брал мою руку и клал ее на щеку. Я отвел взор от зеркала на длань. Слезы посыпались градом, изредка капая на развернутую ладонь. Было настолько неприятно, насколько возможно. Ты так и не рассказал, что такое любить, а мне и не было суждено понять. Бабочки прошли, тебе пришлось обнажить свои гнилые кишки, с которых капает яд, коим смазал нож и ткнул мне в сердце. Но не стоило отчаиваться, поскольку лучшей идеей было вырвать лезвие и нанести множество ножевых в ответ. Жаль, что не понравилось. Ах, Димитро, был же сволочью… Рассмеявшись, я пошел прочь от зеркала, в свою комнату, пахнущую смесью трупного запаха и сигарет, через темную гостиную, шагая по мягкому серому ковру, устилавшему скользкий светлый ламинат с кучей хаотично разбросанных проводов, как и оголённых, так и временно целых, а из слегка приоткрытой двери выбивался луч голубого приглушенного света, тянувшегося до моих босых холодных ног. Оказавшись в комнате и стоя, покачиваясь, облитый полной голубизной цвета, держался за стоящую близ меня полку, коя, возможно, в скором времени когда-нибудь в невероятным грохотом падет в сторону и придавит. Мой нос вновь уловил уже родной запах спертого воздуха, безумной духоты и частицу сгоревшего дешёвого табака, смешанной с еле уловимым шепетком недавней рвоты. Я никогда не любил открывать окна и слышать привычный для многих звук улицы, хоть и иногда приходилось разделывать штору и слышать то, о чем поётся снаружи, преимущественно ночью. В комнате до сих пор играла музыка и изредка приходили булькающие уведомления с сайта. Я провёл ладонью по лицу, растягивая кожу вниз, отчего оно вновь приобрело красноватый оттенок. В голове мелькнула мысль о выключении компьютера, но после этого брать телефон в руки тоже не было как таковой верной идеей. И там достанут. Прошагав пару раз в сторону полуживого стола, я сел за него и, раздражённо выдохнув, выключил всё к чертовой матери, ибо терпеть это было невыносимо. Теперь каморку охватила глухая темнота - ни света экрана, ни яркости подсветки. Звенящая тишина и мрак. Повернувшись на стуле, дав ему опору в виде стены, на которой висели плакаты и несколько памяток, из моих уст вырвался облегчённый вздох, хоть и это продлилось недолго. Мрачность и безысходность комнаты прервал резкий звук звонка телефона. Мельком глянув, кому же пришла в голову идея звонить в такое время, я увидел имя контакта. «Маменька». Отчасти моей истерзанной душе стало несколько легче, услышав её мягкий и радостный голос, пролепетавший лёгкое “Привет, не спишь?”. Тут и на лице скользнула истинная улыбка. –Да нет, собираюсь, - нежно проговорил я, - вы уже ложитесь, что ли? –Вот, тоже собираемся. Всё хорошо у тебя? Как учёба? Нормально идёт? - обеспокоенно протараторила она. –Всё в порядке, мам, ненапряжно, скользит как по маслу, - тут-то и вылетел небольшой расслабленый смешок, облегчающий мои муки одиночества. –Я очень рада! Мы любим тебя очень, - было слышно через расстояние, как её тревога резко упала до минимума, а на смену пришла привычная ей лёгкость, - спокойной ночи. Звони нам почаще, хорошо? –Да, конечно, постараюсь. Доброй ночи! –До скорого. И она бросила трубку. Моя беззаботность мигом улетучилась с обрывом связи. Вернулась обыкновенная тяжесть настоящего, мыслей, состояния. Бремя всей моей жизни и тяжёлой зависимости. Я одновременно ненавидел, когда со мной разговаривают по телефону, но и нуждался, чтобы кто-то утешил своим невербальным присутствием. Показал, что кому-то действительно нужен. Сделал вид, что может помочь, хотя бы создать иллюзию этого. По лицу начали скользить горячие слезы горести, а слабое тело стало потряхивать. В голове был рой навязчивых мыслей. Больше. Больше. Больше. Давай! Я закусил нижнюю губу до крови, чувствуя тихую боль и смахнул белую кружку на пол. Осколки на полу, а малый остаток воды медленно разливался по полу. Наощупь подняв одну из частей, я приставил её к своей руке, крепко сжимая колючую частичку. Глубоко вонзая её в тощую руку, нависая над ней, по щекам ещё большим потоком шли слезы. Резким движением пройдясь по руке, она разошлась на две небольших части, обнажая красноту внутренности. Алые струйки стекали вниз, пачкая штаны и пол, доставляя удовольствие и дискомфорт. Счастье и боль. Такое утешение было мне по той цене, которую заслужил. Бросив в стенку напротив острый осколок, он разлетелся в разные на ещё несколько частиц. Я встал на собственную лужу крови, смешанную с ещё не высохшей водой и, пройдясь по некогда бывшей кружке, рухнул на кровать в одежде, заливаясь слезами и вытираясь окровавленными руками. Моя ненависть к себе достигла предела. Тут-то и начинался конец моей последней относительно здоровой личности.