Добей-Себя-Сам

Цинхуа признается самому себе что всё в чем он нуждался в своей жизни — это любовь. Осознание происходит спонтанно и совсем неожиданно: он лишь лежал на твердой кровати в заброшенном поместье и пытался осмыслить свою жизнь, как вдруг до него дошли собственные потаенные слова. «Мне кажется, они меня не любят». И это обо всех: о читателях, о семье, о новом друге в лице Шэнь Цинцю и в конце концов об его короле. Эта правда прожигала глаза до невыносимой боли. Никому не было дела до судьбы этого писателя, что уж говорить о чувствах, которые он испытывал в данный момент. В этом Китае не только не найти хорошего психолога, но и некому выговориться, потому что никто не доверяет ему настолько, насколько он доверяет кому-либо. Подобное отсутствие взаимности его удручало. Ему хотелось любить и быть любимым — иметь это все одновременно, а не выбирать что-то одно. Однако кто он такой, чтобы жаловаться на то, что его никто не любит и кто, чтобы бросаться кому-то в ноги в мольбе о заботе? Цинхуа — обычный попаданец, буквально человек не из этого мира, всё равно принадлежащего ему. Но даже в собственной новелле он остался несчастным второстепенным персонажем, тогда как главные герои прошли через все конфликты и теперь живут долго и счастливо. Он часто шепотом повторяет, что это — его кара. Причем будто собственная, исходящая от самого себя, как попытка селфхарма. Ведь это он пошел на поводу у читателей, он захотел славы и хороших денег, которых хватало только лишь на проживание и на ежедневную упаковку лапши. Да, он получил свою каплю любви и, возможно, признания среди читателей, увлекающихся поглощением гаремников. Но стоило ли это того? Шан Цинхуа прямо сейчас пожинал плоды того, что натворил: всё стало намного хуже, одиночество отравляло его разум с каждым днем, заставляя смотреть на чертоги бездны всё более желающими глазами. Ему стоило с самого начала писать новеллу от чистой души, только так, как он сам пожелает. Не нужно было прогибаться под чужие сомнительные интересы, ведь так он не смог найти своих истинных читателей, которые прошли бы огонь и воду, тонны критики и рекомендаций и в конце остались бы с ним, почитывая его последнюю книжку. Рост Цинхуа как персонажа не произошел. Он здесь чужой, никому не нужный комок трусости, неспособный даже на то, чтобы быть примерным главой своего пика. Все адепты смеялись над ним, относились несерьезно и неуважительно, иногда задевая своим телом и толкая, ни капли не подавляя надменности. Он ничего не мог сделать. Было такое, когда он вякал пару раз с возмущением, но всё без толку — легче было игнорировать, они все равно не перестанут и не признают этого человека. Жалкий, жалкий Цинхуа, выживающий под крылом своего детища — Мобэй-цзюня, которому чуждо всё людское: он не понимал их чувств, привычек, поведения. Он не понимал Шан Цинхуа. Так какой тогда смысл ждать утешения в одиноком леднике, застрявшим посреди океана? Он вздрогнул и подорвался с кровати от внезапного звука: кто-то громко и усиленно стучал по его закрытой двери. Цинхуа было подумал, что это пожаловал обслуживающий персонал, но не дошла его мысль до очередной развязки, как он вспомнил: они с Мобэем остановились в заброшенном доме. Изначально они не планировали пережидать эту ночь, но обстоятельства сложились так, что Цинхуа больше не мог лететь: по какой-то причине у него иссякла почти вся духовная энергия. Тогда над ним сжалились, разрешив передохнуть, однако поблизости была лишь крохотная деревня, которую жители покинули из-за приближающегося пожара, который в итоге обошел поселение стороной. Люди сюда больше не вернулись, зато дома остались в хорошем состоянии. Всё, что ему надо было сделать, — это лишь сдунуть пыль с лежанки. Снова раздался стук, на этот раз еще настойчивее, и Цинхуа голыми ступнями спрыгнул на пол, вмиг оказавшись у двери. В этом мире до жути не хватало глазка, чтобы взять и посмотреть, кто к нему пожаловал в столь поздний час. Не хотелось бы лишний раз наткнуться на монстра, даже на такого вежливого, раз тот до сих пор не проделал вход в комнату через стену. Вдохнув поглубже и одной рукой схватив меч, висящий на поясе, за рукоять, с подрагивающими пальцами он открыл дверь. И не успел он ахнуть, как она вмиг ударилась об стену так, что вздрогнул весь дом. — Почему так долго? Цинхуа узнал этот голос, и зажмуренные глаза резко распахнулись. Это же его король! Мобэй окинул его нечитаемым взглядом и прошел вглубь комнаты, оставляя за собой легкое дуновение ветра в сочетании с собственным холодом. Слава пикам, это не кровожадный монстр, а лишь его зловещий демон! Отлипнув от места, Цинхуа немедля побежал к окну. Он открыл его, пропуская лунный свет, чтобы лучше видеть и считывать эмоции пришедшего демона. На секунду его прошибло током, Мобэй ведь никогда прежде не стучался, да и у него было в порядке вещей появиться в комнате, не прибегая к использованию двери. Должно быть, дело не такое срочное? Тогда Цинхуа совсем запутался, какое это может быть дело… Не зная, чего ожидать от незваного гостя, он поспешил встать напротив Мобэя, занявшего его кровать. Благо, тот не собирался на ней спать, он просто сидел и смотрел, не моргая. Что сказать, подобное поведение немножечко пугало и настораживало, в глубине сознания закрались мысли о том, что в демона кто-то вселился. Цинхуа, сам того не заметив, усмехнулся. Ну да, кто бы мог вселиться в демона? Забавно. Мобэй нахмурился. Очевидно, что подобное положение бровей на лице демона считалось обыденным, ведь Цинхуа, по своему скромному мнению, из раза в раз удавалось рассердить его больше и больше, доходя до пульсирующей венки на лбу. Но Мобэй больше не бил. Первое время ругался, стискивал кулаки, даже рвал подолы своей одежды, из-за чего ночью пришлось зашивать, пока тот не видел, но чтобы навредить подчиненному напрямую — нет. И, наверное, это было самым лучшим исходом после того, как писатель вспомнил о том, что он — автор этой второсортной новеллы, наговорив не на статью, а сразу на смертную казнь. Всё самомнение вытекло из него именно в тот момент, теперь он — пустышка Цинхуа, странствующий за своим королем. Но что-то в лице Мобэя заставило его засомневаться в своих доводах и тогда ему показалось, что это не сердитость вовсе, а… Цинхуа не мог догадаться. — Что это? — Мобэй сверкнул ледяными радужками, отражая лунный сочащийся из окна свет. Демон вдруг потянулся и схватил Цинхуа за одежды, прижимая чужое тело почти вплотную. Тот от неожиданности ахнул и поднял руки, прижав их к груди. Заклинатель и демон оказались непозволительно близко, каждый из них ощутил дыхание на своем лице, Цинхуа — ледяное и неторопливое, Мобэй же — обжигающе горячее и такое спутанное, неритмичное. Было необычно смотреть на своего короля так — сверху вниз, ему куда привычнее задирать голову из-за их разницы в росте, но даже так это ощущалось по-приятному странно. От демона веяло свежестью, какими-то травами и засохшей кровью, от Цинхуа несло печалью и безысходностью. Мобэй молчал, дожидаясь ответа, складки на его коже разгладились, и теперь он выглядел просто равнодушным, словно он не знал, как ведут себя истинные демоны. Писатель точно такого не придумывал, он все ожидал момент, когда безжалостная сущность ярким пластом высвободится через маленькое раздражение, но в последнее время его любимый герой был спокоен как удав. Внезапно на порозовевшие щеки осели покалывающие холодом пальцы, Цинхуа почти не вздрогнул от контраста температур — слишком привык. Но когда эти пальцы начали проходиться по лицу, собирая влажность, он наконец понял одно: он сам не заметил, как некоторые минуты назад из него полились слезы. Они стекали с щек на подбородок, потом — вниз по шее и впитывались в ханьфу, оставляя за собой пятна, как напоминание о том, что они были, есть и будут. Просто позор. Ему нужно прийти в себя. — Мой король, это слезы. Вы же знаете… — но не успел он закончить, как его тут же прервали. — Знаю. Но их причина не я. Цинхуа опешил. Этот король хочет, чтобы он был причиной его слез или спрашивает их причину? Как не посмотри, оба варианта звучали не очень выигрышными для него, однако, остановился он на последнем. На первое — не понятно, что вообще отвечать, а на второе Шан запросто может придумать отмазку. Он ведь не раз пользовался этой своей способностью — недоговаривать, а порой и врать. Но хотел заклинатель открыть рот, как на него нахлынула волна совести. «Почему я об этом беспокоюсь? Он же демон, по слогам говорю: де-мон. Бесчувственный!» Цинхуа проглотил это мешающее чувство, и сквозь палящее горло из него вышли слова: — Я… скучал по семье. У людей такое бывает, это… «Не показатель слабости» — Ты врешь. Цинхуа замер от услышанных слов. Всякий раз ему удавалось обхитрить демона, заставляя поверить в свой блеф. Однако сейчас… Что это? Как он понял? Не веря в реальность происходящего, Цинхуа притронулся к чужой руке, которая покоилась на его собственной щеке. Шершавая и холодная, но не сильно, скорее всего она потеплела от лица, на которое нахлынуло ярко-красное смущение. Демон еще раз шепотом повторил: — Врёшь. Мобэй-цзюнь достаточно по-настоящему сидел с приоткрытыми губами и не сводил с него светлых глаз, и слова его ударяли прямо в левую часть груди, туда, где находилось ошеломленное сердце заклинателя. Он не мог поверить тому, что его король, его созданным толстокожим идеал, сумел сквозь все барьеры найти лазейку и пробраться туда, куда Цинхуа пускал ровным счетом никого. — Как ты понял? — осторожно спросил удивленный Шан, позабыв о всяком уважении. Мобэй до комичности громко цокнул. Не в его приоритетах было отчитываться перед своими подчиненными, подумал Цинхуа и поспешил закрыть рот на тысячу замков, чтобы не сболтнуть лишнего. Его меч подрагивал, чуть высовываясь из ножен, пришлось накрыть его рукой, иначе он бы мог навредить не только самому Шан Цинхуа, но и Мобэй-цзюню. Не стоило задаваться вопросом, почему меч себя так повел — эта правда лежала на поверхности с самого начала. На Цинхуа словно кипой бумаг навалились подавленные эмоции. Одной из них была — влюбленность в этого демона. Он утверждал, что это была лишь симпатия, потому что старался избегать своих чувств, и чем проще название — тем легче закупорить их в себе. У него не было шансов не влюбиться, но у Мобэя было преимущество относиться к нему так же, как к любому существу, по рангу ниже его. Иными словами, у Цинхуа бы всё равно ничего не вышло, он бы только наткнулся на скорое приближение своей смерти. А жить хотелось. И жутко. Хоть и не всегда той жизнью, которая у него имелась. Шан Цинхуа сам не понимал, в какой момент стал испытывать столь неправильные чувства к своему королю. Это было последствие долгого нахождения вместе, что привело к привязанности, и он лишь запутался в себе, выработав зависимость к этому демону? Или же он изначально не ровно дышал в сторону Мобэя? Правильно ли он трактует свои чувства или же Цинхуа так отчаялся из-за недостатка целого комка поддержки, заботы и внимания? Заклинатель ненавидел анализировать, ведь истинной, как ни крути, оставалась влюбленность, все выводы вели именно к ней. Мобэй-цзюнь оценивающе наклонил голову, перед этим убрав руки за спину для опоры. Его длинные черные волосы касались постели, поблескивая от тусклого света. Красоту этого демона не отнять даже в кромешной темноте. — Тц, ты настолько уверен, что твой король слеп? Цинхуа почти взвизгнул от чужого голоса. «Вот! Вспоминаю своего неконтролируемого от злобы демона!» Мобэй, должно быть, задавал вопрос со всей серьёзностью, что у него есть, но Цинхуа волновало лишь одно — как выкрутиться из этой ситуации, не дав волю эмоциям. И что сейчас на уме у короля? И всё-таки, не церемонясь, правда сама выскользнула из его уст: — Никак нет! Я рассчитывал, что этому королю нет до меня дела, — возразил заклинатель, отмахиваясь руками. На минуту в небольшой комнате воцарилась тишина. Казалось, будто сам ветер перестал свистеть, прячась под кромку деревьев, чтобы точно не издать ни единого звука. Ставни перестали биться, лесные жители замерли на месте в ожидании, ни один опрокинутый сучок не хрустнул. Даже в родном доме не было так тихо: этому всегда препятствовали старые часы, доставшиеся от прошлого хозяина квартиры. Мысли тоже мигом пропали, и всё, что оставалось Цинхуа — хлопать глазами. Ледяной демон, наоборот, медленно их закрыл с тяжелым вздохом. Бомба замедленного действия готовилась вспыхнуть в отведенный ей момент. — Шан Цинхуа! — не выдержал демон. Мобэй укоризненно уставился на Цинхуа, словно тот сотворил самый большой грех. Заклинатель начал перебирать их все: чревоугодие, гордыня, жадность, гнев… но они, казалось, даже рядом не стояли с тем, что сейчас предъявит его король. Может, всё дело в унынии? — Да. Мой король? — отозвался он, облизнув засохшие губы. Демон резко встал, не отводя взгляда. А тот был довольно мучительным. Вдруг стало не по себе, разница в росте напомнила о своём существовании — теперь его король выглядел еще величественнее и от того зловеще. В его руках была вся власть, но особенно пугала власть над Цинхуа. Он мог сделать всё, что угодно. С одной стороны, Шан Цинхуа любил эту его часть, грубую и бестактную, леденящую кровь и наводящую приятный страх вперемешку с нужной дозой адреналина, с другой — … было обидно, что у него нет ни единого шанса стать ближе. Нет же? Цинхуа нервно сглотнул. И снова холодно, как от утреннего снега. Он к этому снегу привык. — Думаешь, ты первый, кто осмелился броситься мне в ноги, моля о пощаде? — достаточно громко убил тишину Мобэй, — Шан Цинхуа, ты ошибаешься. Вся правда в том, что среди кучи наглых лжецов, желающих выжить, я выбрал того, кто отличался исключительной смелостью и доброй душой — тебя. Тебя одного! Почти сразу он добавил: — И самое, что ни на есть ценное — я тебе доверяю. И ты мне верь! Слезы вновь очутились на веках заклинателя, он упал на колени, начиная плакать еще сильнее. — Я так никчемен и одинок. Ты знаешь, как я ненавижу это чувство? Порой во мне возникает зависть и даже незваная ревность, когда я вижу, что человек полезнее и важнее меня. Меня пробирает неприязнь, когда я встречаюсь с Ло Бинхе и Шэнь Цинцю, чтобы провести с ними время. Я — третий лишний среди них. Мне вообще не стоит с ними видеться, мне нужно изолироваться, поселиться на самой отдалённой горе, чтобы никому не причинить боль тем, что я сам не хочу её испытывать, я только все порчу своим косым взглядом и кровоточащими легкими! Меня не признают на своём пике. Зачем я нужен? И кому?! Цинхуа рыдал взахлеб. Он знал, знал, что этот момент когда-нибудь настанет, и слова сами польются проливным дождем после сезона засухи. Но он не думал, что, пока он будет лить слёзы, кто-то окажется рядом, чтобы выслушать и принять всё как есть. Все его переживания, невысказанное, невыраженные чувства и обиды — это всё облепило Цинхуа со всех сторон, словно грязь, не позволяющая двигаться дальше. Было противно, жутко противно от самого себя. Пока он содрогался в муках, Мобэй сел и аккуратно расплел его волосы, освобождая от небольшого груза. Его длинные холодные пальцы массажными движениями проходились по чужой голове, нежно гладили макушку, тогда как другая рука покоилась на плече, чтобы на всякий случай поймать заклинателя, если тот совсем сокрушится в своих страданиях. Внутри демона что-то болело, видеть эту картину перед собой было просто невыносимо. Он так привык видеть беспечного Цинхуа, который порой нагло подшучивает, думая, что король его не понимает. Цинхуа, в котором кипела жизнь, когда он писал свои романы, когда он светился, словно светлячок. Или солнце. Солнце, что дарит свой свет хладнокровной луне. Цинхуа шла улыбка и глупые ямочки, растрепанные от бега волосы и наигранно испуганный взгляд, лицо полное умиротворения от приготовленной лапши, смелость в глазах при полете на мече, и свобода. Этот человек был создан только для хорошего. Мобэй не мог больше молчать, видя, как заклинателя трясёт от скатившихся на него тревог. Он, продолжая гладить ценного для него человека, вдруг ответил на последние слова Цинхуа: — Мне. И для меня. — Ч-чего? — он резко поднял голову, чтобы взглянуть на своего короля красными заплаканными глазами. Быть может, послышалось? Демон не стал повторяться, вместо этого он спросил: — Что ты такого хочешь получить от них, чего не можешь от меня? Разве я не ясно даю понять тебе, как ты мне нужен? — в голосе не звучало ни толики упрека, наоборот, он был необычайно сладок, словно мед, только что полученный с пасеки. К горлу заклинателя подкатил ком. Он сглотнул, не зная, стоит ли ему раскрыть все карты, чтобы окончательно добить себя этой ночью, которую хотелось забыть и стереть из своей автобиографии навсегда. Мобэй всего лишь дернул за ниточку, а Цинхуа уже распутался, как клубок, вывалив всё, что у него было на душе. Будет ли он жалеть о том, что признается? Какие последствия могут быть у такого безрассудного поступка? И стоит ли дальше сомневаться, когда ты и так выставил свои чувства, словно экспонаты на выставке? Шан Цинхуа, зажмурил глаза, набрал воздуха в легкие и выпалил: — Вся проблема в том, мой король, что я осмелился вас полюбить. Не успел он переварить собственные слова, как вдруг оказался на коленях у резко подхватившего его Мобэя. На лице демона осели нотка заинтересованности и присущее ему спокойствие. Цинхуа при взгляде на него сам невольно стал выравнивать дыхание и заметно успокоился. Слезы больше не катились из жгучих глаз, стало сухо, ресницы застыли, перестав хлопать, а тело и меч наконец перестали дрожать. Он все еще ощущал остаток печали на своём сердце, но тот не был так силен, как крепкие руки, державшие его за спину. Наконец Цинхуа мог слышать звуки напевающего ветра и просыпающихся птиц. Демон облизнул губы, подбирая слова. — Так это для тебя проблема? А если я скажу, что я так же люблю тебя. Шан Цинхуа, это ты тоже сочтешь за проблему? Мобэй крепче обхватил тело заклинателя. Он слышал биение его сердца и чувствовал, как потеют ладони, лежащие на собственных плечах. Только что успокоившийся Цинхуа был потерян, вместо бурной реакции он отрешенно уставился в одну точку, в оголенные ключицы демона. Он хотел ухватиться всеми конечностями за Мобэя, чтобы ни за что не упустить возможность быть рядом, чтобы этот сладкий сон никогда не кончался, и чтобы система оставила его в этом мире навсегда несмотря ни на что. Но в то же самое время Цинхуа не хотелось выглядеть жалким, демон и так смыл с него всю грязь, как же теперь не замарать его самого. От доверия к демону пошли мурашки. Лорд пика Аньдин ни на секунду не задумался над тем, чтобы не принять слова демона за чистую монету. «Конечно, я же сам его создал. Юмор и сарказм для него из разряда неизведанного.» «Однако…» Дело в том, что Мобэй каждый раз открывался для него с новой стороны. И хотя он сам не был способен шутить, он улыбался, когда это делал заклинатель. … Цинхуа отмер. Глаза опустились на лицо наблюдающего за ним демона. Тот не намеревался прерывать внутренние рассуждения заклинателя, потому все это время просто безмолвно похлопывал его по спине. И тогда наконец дошло. Он ведь на самом деле понимал Цинхуа. Больше, чем кто-либо еще. Он всё видел и старался помочь, изменял свои демонические привычки, обращал внимание на простых людей и порой спрашивал, почему они так поступают. Он впитывал каждый ответ, который зачастую давал ему Цинхуа и Ло Бинхе, он избегал прошлых ошибок, формируя в себе ядро, необходимое для того, чтобы Цинхуа уткнулся в плечо и мог почувствовать себя как дома — в заботе и чистом блаженстве, как в мягком облаке из белоснежной ваты. Он, черт возьми, не просто ледяной демон, разрушающий все на своем пути. Он — то, в чем так нуждался потерянный в себе Цинхуа. И лишь открыв завесу, с чем ему помог Мобэй, заклинатель понял, что происходило в реальности: его, оказывается, любили. Так нежно и осторожно, тихо и непринужденно. — Нет. Нет, это не проблема, — отозвался он, прийдя в себя. Кончики пальцев покалывало от внутреннего волнения, однако это волнение, на удивление, приятно отзывалось в глубине сердца. Оно больше не болело, сдавливая, словно поедает само себя, не обливалось кровью, стекая и обжигая другие органы и кости, а трепетало, будто обретало новую жизнь. Казалось, будто Мобэй пересадил ему новое сердце, такое же, как душистые бело-розовые альстромерии, распустившиеся в первые дни знойного лета. — И правда. Всё, что я искал в бесчисленном количестве людей, оказалось посажено в тебе одном, — он легко улыбнулся, отражая в глазах наступающий рассвет. Губы Мобэя заметно приподнялись в ответной улыбке. Он смотрел на Цинхуа, не смея моргнуть, в попытках не забыть и надолго сохранить в памяти его умиротворенный, уставший от переживаний вид. Генезис его счастья наконец стал сам потихоньку приобретать это самое счастье. И это было самым ценным, что только могло произойти с его любимым человеком. Демон вдруг произнес: — Я видел, как повелитель южных земель и лорд пика Цинцзин соприкасались губами. Не в бровь, а в глаз, подумал Цинхуа, смущенно уставившись на Мобэя. Всё-таки некоторые вещи ему не объяснить, он останется прямолинейным и бесстыдным демоном с красивой мордашкой! Мобэй-цзюнь же не смел смолкать: — Я много думал о том, чтобы сделать с тобой так же. Цинхуа моргнул. Мгновенно покраснел с головы до пят, не зная, что сказать в ответ. Он ожидал, что примерно так и будет: Мобэй забудет о всяком приличии и будет говорить прямо, не представляя в голове такое понятие как тактичность, а Цинхуа, конечно же, не сможет устоять. Благо, сейчас он не стоит, а сидит. Благо, что на бедрах повелителя северных земель. Господи. Кажется, Цинхуа тоже потерял всякое приличие, когда связался с этим демоном. Тем временем Мобэй взял чужие руки в свои. С приоткрытыми глазами он приблизил их к губам и начал скользить холодящими поцелуями по запястьям. Цинхуа попросту не знал, куда себя деть: он словно был окружен вниманием и холодным дыханием демона, словно был заточен в ледяном царстве, тогда как снаружи преобладало безграничное тепло. Губы демона двигались легко, задевая каждый кусочек кожи, покрывшейся мурашками. Он не обходил шрамы и царапины, синяки и родинки, маленькие впадинки и голубые вены, он целовал всё, чего касались его губы. Цинхуа оставалось лишь замереть, чтобы не спугнуть момент. Его дыхание вновь спуталось, а глаза своевольно закрылись. Ему хотелось ощущать и только. Спустя секунду Цинхуа почувствовал холод в районе губ. Спустя еще одну он уже ощущал, как чужие губы соприкасаются с его собственными. Мобэй не напирал, а будто наоборот, прощупывал почву, в попытках узнать, каково это приходится его человеку и, несомненно, разузнать его вкус. Он нежно холодил губы, сминая их в своих. Руки же переместились на опухшие щеки Цинхуа, наслаждающегося поцелуем. Заклинатель никогда бы не подумал, что его демон настолько мягкий и притягательный, однако сейчас понимание пришло отзывчивостью всего тела. Сердце неугомонно плясало новый, незнакомый до этого ритм, а легкие дышали свежестью, которую дарил ему Мобэй-цзюнь. В этот самый момент его не заботило ничего. Чтобы запереть одиночество на ключ нужно было довериться довольному хладнокровному демону, который сейчас так и смотрит подрагивающими ресницами и ожидает, когда же человек сам утонет в переполняющих его чувствах. – Мобэй, — куснув и тут же оторвавшись, позвал Цинхуа. — Мгм? — И я тебе верю.