Порознь

Бежевая шероховатая бумага приятно задевала кончики пальцев, когда те медленно прошлись по ней. Конверт выглядел почти ровным – сделанный на скорую, но опытную руку, скрывал за ровными бежевыми краями сложенный листок бумаги, проглядывающийся через незаклеенный отворот. Он аккуратно лег на край стола, рядом с подготовленными белыми перчатками, прижался полупрозрачным дном стеклянного стакана с кистями. Белые зрачки ушли в сторону – на спинку немного отодвинутого от стола стула, которую накрывал тканевый органайзер, в отсеках которого больше не виднелось ни разноцветных склянок, ни пушистых кистей. Теперь, хоть он никогда раньше не был таковым, он пуст. Инк выпрямился, поправил лямку сумки на плече, и его голова слегка повернулась в сторону, к стене, и там, в маленьком зеркале с простой деревянной рамой, он встретился взглядом с тем, кого уже не узнавал. Глазницы чуть округлились, завороженно смотря в самих себя. Рука поднялась, и кончики темных пальцев коснулись щеки, на краю которой, уходя к подбородку, выступил черный узор. Инк вглядывался в лицо, которое должно было быть его лицом. Бледное. Бледнее, чем он помнил. Разве могут кости стать еще белее, чем были? Тени залегли под глазницами глубоко, будто кто-то провел по их нижнему краю мягким карандашом и попытался стереть пальцем, лишь растушевав серую пыль. Прикосновение к собственной щеке обвело черную трещину и прервалось на подбородке, позволив руке опуститься. Он помнил себя другим. Существо, в глазах которого горели разноцветные огни, а на губах всегда была легкая, чуть насмешливая улыбка. Улыбка, которой он улыбался из раза в раз, и настолько сильно она очаровывала того, кому была адресована, что художнику не приходилось что-то говорить, чтобы добиться своего. Того Инка, который обладал этой улыбкой, боялись враги и уважали друзья. Тот Инк никогда не сомневался, никогда не оглядывался, никогда не просил прощения за то, кем был, и считал свою работу более чем достойной. А еще тот Инк совершил слишком много ошибок. Черная блуза сидела ему в пору – а как иначе, если он создал ее для себя и под себя? Из-под высокого воротника виднелась темная паутина трещин, спускавшаяся к грудине. Одна из рук потянулась к столу, чтобы, позволив ее обладателю не отрывать взгляд от собственного отражения, подцепить белые перчатки со стола рядом и натянуть их на ладони. Теперь они скрывали черноту пальцев. Когда-то он гордился своими руками - руками художника, помощника создателей, стража. Теперь они напоминали ему о том, сколько всего они разрушили. И о том, что разрушать они продолжили бы, если бы он позволил. Глаза, которые он видел перед собой сейчас - белые, пустые, пока что без привычных цветных фигур смотрели на него с тихой, почти обреченной усталостью. В них больше не было радуги. Не было треугольников, квадратов, вопросительных знаков. Интересно, смогут ли те, кто раньше так любили звезды в его глазах, увидеть их снова? Он поднес руку к воротнику черной блузки, поправил его - жест, который делал тысячу раз, но сейчас он казался чужим. Пальцы в перчатках скользнули по ткани, задержались на лямке бирюзовой сумки, поправили желтый значок-звездочку. Отражение, в котором Инк так и не смог найти ничего знакомого, повторило за ним. Тяжелый вздох вырвался из груди. Он улыбнулся. Слабо, устало, одними уголками губ. Отражение сделало то же самое. И в этой улыбке - такой бледной, такой непохожей на ту, прежнюю - Инк вдруг увидел что-то новое, появившееся только сейчас, как следствие того, что от прежнего него почти ничего не осталось. Это было принятие. Поправил лямку сумки на плече. В последний раз взглянул на этого незнакомца в черной блузке, с белыми глазами и перчатками, который смотрел на него оттуда, из-за стекла, и опустил взгляд - туда, где у его ног, подготовленная заранее, лежала Бруми. Большая кисть, его главное оружие и главный инструмент, к которой он не прикасался так давно, что успел забыть ощущение ее тяжести в руках. Он нагнулся, поднял ее. И, уже почти замахнувшись, чтобы провести пропитанным чернилами ворсом по полу, вдруг замер, увидев, как перед ним открылся глючный, рваный по краям, портал, по ту сторону которого его уже ждали. Инк поднял голову, оглядывая комнату в последний раз. Стол, за которым он рисовал, писал заметки, за которым он часто заставал юного Пайпер Джема с карандашами и его скетчбуком. Полки с книгами, которые он никогда не читал до конца, но которые взахлеб, от корки до корки читал Пайпер. Стул, на котором почти всегда висела его рабочая одежда в конце очередного дня, из которой Пайпер однажды, когда Инк опять не мог заснуть до середины ночи, попытался вытащить что-то важное с кармана… Окно, за которым в бесконечной белизне пустоты, ставшей ему домом, всегда виднелось солнце на восходе. Он не знал, увидит ли все это снова. Скорее всего нет. Но сожалеть и менять решение уже было не за чем. «Прощай», - мысленно сказал он этим стенам, впитавшим в себя больше, чем он мог вынести. Когда он вернул голову в привычное положение, портал все еще ждал его. Инк прикрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. И шагнул туда, где он договорился встретиться с партнером по новой жизни – в таймлайн пацифиста оригинальной вселенной. Пространство заглючило, начало искажаться… Инк чувствовал, как за спиной рвется незримая нить, что связывала его со всем, что он знал, всем, кем он был, всем, что он когда-то называл своей жизнью. Она лопнула с тихим, почти неслышным звоном. …Трава под полунагими стопами легонько щекотала, мягко, почти неслышно шуршала. Она была слегка влажной, но достаточно теплой, чтобы эта влага не вызывала чувства неприятной сырости. Грудная клетка медленно и тихо, почти недвижимая, вобрала в себя свежесть в согретом солнечным днем воздухе. А потом голова повернулась к тому, кто пока не повернул к нему свою… Его силуэт без черного пальто, без длинного шарфа цвета ультрамарина, в этом красном, мешковатом свитере выглядел настолько непохожим на тот, что впечатался в долговременную память Инка… И всё-таки, несмотря на то, что сейчас он выглядел иначе, художник узнал его, ни на секунду не засомневавшись, что перед ним – он. Он вглядывался вдаль, куда-то перед ними, где из-за опушки леса проглядывались крыши многоэтажек, низких деревянных домиков, шпиль церкви, тонкие облака дыма от парочки фабрик. Глядя на него, Инк мог лишь бесшумно приоткрыть рот, будто желая обратиться к нему, но странная, не свойственная ему нерешительность была сильнее этого желания, сворачивая его в ком в горле. Однако Эррор, то ли услышав его беззвучный оклик, то ли шуршание травы под его ногами, то ли движимый собственными интуицией и предчувствием, чем-то незримым им обоим, сам повернул голову Трудно было описать то, что почувствовал Инк, когда столкнулся с ним взглядами. Где-то на глубине своего сознания он задавался вопросом: «Похоже ли это на то, что чувствует Эррор?». Рука его невольно потянулась к груди, потом, почти незаметно дрогнув и остановившись, осознав ошибку, потянулась вниз, к сумке, уже почти продев черную пуговицу через выемку в ткани, но… Все же, остановилась. Инк поймал себя на том, что на самом деле ему нравится чувствовать хоть что-то, даже такое почти неощутимое и незримое, но все же находить и ощупывать что-то в темноте своей груди. Красок в его теле уже почти не осталось, и все же, сейчас он чувствовал… Что-то. Это что-то прощупывалось, как неизвестная фигура без углов, с мягкими сторонами, легко поддающимися даже лёгкому давлению пальцев. В холодной, темной воде, в невесомости, составляющей его настоящий внутренний мир, Инк нашел и прикасался к чему-то, что не мог разглядеть и определить, но мог… потрогать. И ведь разве не это он ощущал, когда стоял с Эррором в этой же вселенной, когда-то давно, так и не придав этому значение? Может, если бы придал, а не предал, перед ним стояло бы совсем другое существо… Эррор ничего не говорил и, честно говоря, Инк почти не мог разглядеть выражение на его лице. Был он раздражен? Или в предвкушении? Рад видеть его? В его глазницах, исполосанных линиями сломанного кода, больше не было света зрачков по умолчанию, неважно, какую эмоцию он испытывал, а мимика и вовсе была такой отстранённой… Инк мог прочесть в ней только неизмеримую усталость от прожитой жизни, потому что именно это Инк мог прочесть на своем собственном лице, когда разглядывал его в отражении зеркала. - П#йд#м, - прошелся глючным скрежетом по нависшей над ними тишине его неровный, но в этот раз спокойный голос. Интересно, тяжело ли ему было разрывать зрительный контакт, когда он развернулся, чтобы начать движение в сторону, в которую до этого смотрел? Испытал ли он от этого такую же колючую пустоту, как Инк, когда фигура в темноте его сознания ускользнула в бездну, оставив пустые, неподвижные руки виснуть в том же положении? Инк двинулся за ним не сразу. Вновь опустевший взгляд скользнул по поляне, усыпанной ярко-желтыми одуванчиками, похожими на маленькие разбросанные частички солнца – как оно, они почти светились в теплоте его лучей. Такой приятный, теплый желтый. Казалось, желтая краска не была такой желтой, как эти пушистые одуванчики. Он даже поймал себя на мысли, что хотел бы подобный ковёр в свою новую комнату. Или новый дом… Он не знал, какое место жительства его ждало, но доверил этот выбор Эррору. Глаза оторвались от поляны под ногами, сместились в сторону, не задержавшись на ярко-зеленых, низких деревьях, с толстыми стволами и мхом на них. Меж них, в их тени, пряталась заброшенная смотровая будка. Доски, из которой она была сделана, местами отпали, торчали, разбухшие и сгнившие. Вряд ли ей уже пользовались по назначению. Скорее всего, никакой смотритель в ней не работал десяток лет. Оставленной и брошенной, ей оставалось только одно – медленно разрушаться временем и забываться людьми, монстрами в тени этих низких крон. Инк не смог бы добраться до нее, нарушить процесс ее разложения, даже если бы захотел, потому что между ним и этой будкой простилалось в рельефе двух возвышенностей, на одной из которых он стоял, озеро. Мутное, почти черное, оно отражало в зеркале своей глади то же, что Инк разглядывал до этого, и пушистые облака, как кусочки ваты, на фоне светло-голубого неба. Ему показалось, что он уже видел это место раньше. Или не место, а, может, само ощущение? Эррор тем временем не останавливался, продолжая неспешно идти ближе к горизонту живого в дневной час города, увеличивая расстояние между ними. Наверное, он уже успел поразглядывать все то, что рассматривал сейчас Инк, пока ждал того. Или ему просто было все равно? Может, он к этому моменту уже просто хотел побыстрее оказаться в их новом пристанище. Инк решил, что больше не может задерживаться на одном месте, и быстрым шагом поспешил догнать силуэт в красном свитере. Расстояние между ними сократилось до метра, и только тогда Инк замедлил шаг, быстро подстроившись под чужой темп. Эррор не поворачивал к нему своей головы, чего нельзя сказать об Инке. - Куда мы идем? – спросил последний довольно спокойно. В этот раз над черной макушкой, когда ее обладатель захотел заговорить, появилось диалоговое окно, гласящее: «В наш новый дом». Вполне себе очевидный ответ. Его и стоило ожидать и не то, чтобы Инк был хоть как-нибудь удивлен или у него появился повод полезть за зелёной краской в сумку. Возможно, он просто хотел начать разговор. - А где мы будем жить? – он решил не останавливаться. Неожиданно, но его не стали игнорировать. Хоть и ответ выглядел все таким же сдержанным, как и прошлый. «На краю города» - Подальше от основных персонажей? «А какая разница?» - Чтобы не рушить ход истории, наверное? «А нам будто должно быть не все равно.» - И вправду, - Инк бесшумно вздохнул, выдержав паузу и отведя взгляд от собеседника, погрузившись в недолгие размышления. – Но ведь мы теперь что-то вроде НПС, не так ли? «Верно.» Все верно – здесь, в оригинальном таймлайне, жители других вселенных не должны их трогать. Сюда обычно не совались ни хранители, ни Эррор в свои лучшие годы, ни компашка Найтмера, ни другие путешественники. Это место было неприкосновенно. Идеальное для того, чтобы начать новую, отдельную от мультивселенских общин жизнь. - А чем мы будем здесь заниматься, раз никто из нас больше не будет делать то, что делал раньше? «Жить. Разве не за этим мы здесь?» И ведь не поспоришь же. Остальной путь прошел уже без разговоров. Инк периодически поглядывал на Эррора, чей взгляд был по-прежнему устремлен лишь вперед, но больше диалога между ними не возникало, и для обоих это молчание было даже привычнее обсуждения заурядных тем, будущего, настоящего, прошлого, чужих и их собственных жизней. Ни один из них не пугался молчания. Не проговаривая вслух, Инк предположил, что ради этого Эррор и предложил встретиться не в городе, в который они продолжили свой путь, а где-то на отшибе. Долгая совместная прогулка в этом случае была неизбежна, и скорее всего, именно она и была в чужих планах. И не сказать, что Инк был против. В конце концов, что, как не долгая, молчаливая прогулка послужит лучшим введением в их достаточно тесную, неизбежную коммуникацию после той эмоциональной пропасти, после той тропы битого стекла под босыми ногами, после океана ледяной воды и вязкого, засасывающего с головой болота, что они прошли, переплыли, пережили. Город встретил их шумом чужих голосов и транспорта, толпами, прилавками, яркими домами. Люди и монстры смешивались – в мире, в который они пришли, было место для обоих рас. Добрый, спокойный мир, не знающий войн, смертей, ненависти… Мирно и живо. Это место было похоже на то, в котором хотелось родиться. Взгляд Инка задержался на фиолетовой вывеске, вгляделся в витрину под ней, распознавая сквозь блики от солнца на стекле стенды с выпечкой и десертами, а за прилавком – с улыбкой объясняющую что-то клиенту паучиху. Однако Инк не успел насмотреться на всю паучью выпечку, что была доступна его взору, потому что боковым зрением он увидел, как тот, за кем он следовал, свернул с главной дороги. Ему пришлось поспешить за ним. Они оказались в тени узкой улицы. Город здесь был тише, живых душ и вовсе не наблюдалось. Суета, толпы, гул – здесь это было чуждо, и в этой тишине, в которую они зашли, стали слышными их собственные шаги и то, как смещались мелкие камушки и песок под ними. Эррор остановился у одной из дверей. У обычной деревянной двери, выкрашенной в тускло-зеленый, с ручкой из дешевого алюминия, на которой уже выступила патина. Инк подошел ближе, встал чуть позади, наблюдая, как глючные пальцы обхватывают металлический рычажок, как дверь с тихим щелчком поддается, открываясь наружу. Стало очевидно сразу – они пришли. Бывшего хранителя пропустили внутрь первым. Прихожая встретила его желтыми стенами. Однако это был не желтый, которыми пестрили те одуванчики на поляне, что он видел ранее, и даже не тот желтый, к которому он прикладывался, чтобы найти выход светлым чувствам. Это был желтый, каким красят подъезды и стены старых школ – бледный, приглушенный, ровный. В таком блеклом, несуразном цвете не могло быть чего-то особенного… Хотя, о каком «чем-то особенном» могло идти речь, когда взгляду буквально не за что было зацепиться? Голый, светло-коричневый пол с мелким хаотичным рисунком, самый простой, - на нем даже пыль не осела. И все. Ни крючков, ни шкафов, ни полок. Абсолютно пустое помещение, которое будто создали только что из ничего. И потолок – лишь белизна над головой с торчащей ровно перпендикулярно лампой. У последней даже провода никак не изгибались, не скручивались. Здесь не было даже пыли, запахов – лишь прохладный воздух, зашедший внутрь с улицы, когда они открыли дверь. В конце прихожей виднелись прямоугольные проходы в другие комнаты. Пусто, просто, бездушно. И понятно – то, что эта безликая комната, такая же, как и, наверняка, остальные в этой квартире, никогда и не должна была подвергнуться живому взору. Существуя где-то за кадром, она не могла фигурировать в жизни даже второстепенных героев, а значит… Рука сама потянулась к сумке, висящей на плече, чтобы на ощупь найти флакон с крышкой-звездочкой. Возможно, Эррор нашел эту квартиру случайно. Возможно, искал специально. Но скорее всего, он как минимум подкорректировал код, закрыл пробелы в пространстве, подготовив его для них двоих и… Потока идей, зародившихся в голове творческой натуры Инка тут же, как только желтая краска коснулась его языка. Как давно он не испытывал чего-то подобного. Внезапно накатившее вдохновение едва ли позволяло ему удерживаться на месте. Его взгляд из сменяющихся друг за другом звезд, восклицательных знаков, сердец и геометрических фигур метался от стенки к стенке, рисуя образы, которые заслонили бы эти пока что пустые стены. «Что, хочешь приступить прям сейчас?» - словно прочитав его мысли, сказал Эррор, который уже смотрел на него. В какой момент он успел повернуть к нему голову? - Спрашиваешь? – звезды в глазах, обратившиеся к монстру рядом, едва ли не светились. Уголки черных губ слегка приподнялись в слабой, немного уставшей улыбке, после чего в диалоговое окно вывелось: «Только сначала нарисуй нам кровати.» Энергично кивнув пару раз, Инк почти рванул в глубь комнаты, к тем проходам в другие, что он заметил ранее. А Эррор остался позади, смотря ему вслед, ступая по идеально гладкому полу медленно то ли от спокойствия, то ли от усталости. Достигнув проема в стене между прихожей и комнатой с пока неясным назначением, посреди которой уже стоял взбудораженный приливом идей художник, он наклонился чуть в сторону, прижавшись плечом к косяку. Смотрел на фигуру в центре, такую живую, активно жестикулирующую, и слушал. - Я думаю, вот здесь можно поставить кровати! О, Эррор, а ты… Может хочешь сделать совместную? О, а постельное белье розовое! Или голубое. Или розовое. Розовое… Голубое... Черт! Я не умею выбирать, - лепет из его уст прервался, когда он повернулся к Эррору, оторвавшись от разглядывания стены перед ним. – А ты бы чего хотел? Едва ли услышав об общей кровати, тот, к кому обратились, поспешил на несколько секунд отвести взгляд в сторону, почувствовав, как скулы немного потеплели. И все же, он поспешил прийти в себя и удостоить ожидающего почти несодержательным ответом: «Делай, что хочешь. Но кроватей, все же, сделай несколько. Желательно, в разных комнатах.» - Отлично! То есть… Бли-и-ин, - Инк не был удовлетворен таким ответом, немного расстроившись, но не став зацикливаться на этом мимолетном чувстве. – Тогда пусть будет сиреневый. О, а тут будет тумбочка! А сюда бы розетку… И торшер возле тумбочки. Или лучше подойдет лампа на тумбе? Наверное, да. А вот здесь…! Инк говорил то быстро, то медленно, иногда порываясь нарисовать что-то прямо в моменте, иногда лишь всерьез задумываясь. А Эррор… Просто смотрел на него, слушал, но в какой-то момент перестал понимать, что тот говорил. Глаза, почти расфокусированные, смотрели вовсе не туда, куда показывали руки в белых перчатках, а на глаза их обладателя. Звезды… Такие яркие, притягательные, отдающие тем, что Эррор помнил слишком хорошо – лучше, чем ему бы хотелось. Захватив чужое внимание, они больше не отпускали его, нарочно или нет, и Эррор не был сейчас уверен в том, что хочет вырываться из этого плена. Он вслушивался в меняющийся тембр, будто осязая его, но даже не зная, с чем точно можно было сравнить это. Голос стихал, становился чуть хрипловатым, когда Инк задумывался, и ощущалось это так, будто белые губы касались его где-то у виска. Тон набирал высоту, становился чуть громче, ровнее, разбавляясь усмешками и рассыпаясь на мягкие, неровные слоги, и каждый такой неровный, мягкий слог – будто легкое, почти неслышное столкновение фаланги с новым позвонком, пока незримые пальцы проходятся по позвоночнику, от шеи к пояснице, становясь причиной дурманящей дрожи. Да, наверное, моменты, когда Инк смеялся посреди фразы, порождали ощущения ярче всего остального, даруя чувство прикосновения к невидимому бархату, сбивчивому и живому, к которому хотелось прикасаться снова и снова. Эррор не обладал гениальным чувством юмора, но он хотел бы научиться шутить, чтобы слышать этот смех снова и снова, снова и снова, когда ему захочется, как если бы он мог включать аудио любимой песни по своему желанию. Да… Его голос звучал для него, как музыка, которую хотелось переслушивать. Художник лепетал без умолку, и голос его переливался настроениями. Он то и дело поворачивался к тому, кто не сходил со своего прошлого места, наблюдая со стороны. Он спрашивал его о чём-то, и тот, едва ли улавливая суть того, что он говорил, отвечал ему простыми кивками или односложно, боясь вдаваться в подробности – а вдруг, упустил что-то и скажет глупость? И кивал он невпопад, заторможенно, потому что задерживался на переливе чужого тембра в конце предыдущей фразы, пробуя его на вкус, не желая глотать. Этот голос заставлял плавиться его изнутри. Где-то на дне сознания, расплывшегося и разогретого теплым резонансом звуков, приглушенно, почти неслышно шептал призрак чего-то тревожного, болезненного, горького: «Я не должен это чувствовать». Но он чувствовал. И уже знал, что бессилен перед этим чувством – чувством, от которого не мог убежать ни тогда, ни сейчас. Знал ли он, что, скорее всего, это чувство никогда не найдет ответа? Более чем. У него было достаточно времени, чтобы свыкнуться с этим, и достаточно причин. Ирония в том, что время только укрепило в его голове это чувство, не оставив сомнения, за которые можно было зацепиться, чтобы не утонуть в нем. - И#к, - сорвалось с его приоткрытых губ тихое. - А? – на удивление, тот услышал его, и кисть в его руке, дорисовывавшая края нежно-голубого одеяла, замерла. – Ты что-то сказал? И… ступор. А что он вообще хотел сказать? На языках вертелось, крутилось, но не желало излагаться во что-то действительное. Нет, на самом деле, Эррор знал, что хотел произнести, но просто… не мог себе этого позволить. Не после того, что между ними произошло. «Пусть рамка у зеркала будет пастельно-розовой», - вывел он в диалоговое окно, заглотив ком невысказанных слов. Инк моргнул несколько раз, видимо, удивившись. То ли тому, что к нему поступило полноценное предложение, то ли выбору цвета бывшей грозы мультивселенной. Неважно, потому что в конце концов он мягко улыбнулся – улыбкой, которая располагала к себе других и сводила с ума Эррора – и легонько кивнул. *** На чистой, убранной поверхности стола, на которой некогда были разбросаны хаотично кисти, листы, карандаши, мелочи, вселявшие жизнь в это пространство, теперь внимание притягивал только бежевый прямоугольник бумажного конверта. Пайпер Джем стоял, почти раздавленный тишиной мертвого дома, в утратившей сердце комнате, и не мог оторвать взгляд от последнего, что оставило от себя это сердце. Тонкие линии чернил на конверте выстраивались в то, от чего хотелось перестать дышать: «Прочти, когда захочешь меня видеть. Папа»